Двойная спираль

Воздух

Когда подул южный ветер, Гониглис вновь ощутил запах дыма, потянулся и поднялся с нагретого солнцем плоского замшелого валуна, на котором недолго дремал. Оглядевшись, он облизал губы, потянул носом воздух и пристально поглядел на лес, что желтел за священным лугом бога Перкуно. Из-за леса выползал черный шлейф. Некоторое время Гониглис наблюдал, как в призрачно-голубом небе рассеивается темная полоса. Опасность пока еще далеко, где-то за Большой рекой, и сейчас не хочется о ней думать, но когда-нибудь она заберется и в эти края, – тревожные предчувствия принялись мучить его душу, как демоны. Гониглис обвел взглядом стадо беззаботно пасущихся лошадей, сорвал травинку и, высасывая из нее сладковатый сок, растянулся на траве. Он долго глядел на зловещую дымку, размазанную по небосводу.

Пятнадцать белоснежных лошадей разбрелись по волнистому лугу. Лес окружал это святое место, как заботливый отец, скрывая от напастей в своих объятиях. Другого пастбища, лучше этого, во всей Самбии не найти. Лошади бродили, склонив к траве головы, один молодой жеребец скакал от какого-то своего счастья, два других поодаль гоняли друг друга от безделья.

«Что за важность такая, пасти лошадей, когда все мужчины Балайтена бьются сейчас против железноголовых?» – рассуждал Гониглис. Постылое занятие было определено для него жрецами, едва он явился миру и сделал первый вдох. И хотя Гониглис еще молод и крепок и мог бы сражаться не хуже любого прусского воина, противиться жреческой воле он не осмеливался.

Гониглис был сильным и ловким, как его отец – бог ветра Бангпутис, высоким и красивым, как его мать – сембская жрица Иринея, много лет назад в полнолуние отдавшаяся в объятия ветру в липовой роще. Она умерла в мучительных родах. Ее сын был воспитан Маттеусом – младшим братом Иринеи, который после смерти ее, принял титул верховного жреца. Всевластный дядя дал приемышу кров, пищу и кое-какое воспитание, а вместо завещания жреческой власти (которую посулил своему единственному сыну Кризасу) велел племяннику присматривать за священным стадом лошадей. Вечный пастух – такое было предназначение полубога Гониглиса. Хотя выглядел он гораздо мужественнее своего хлипкого юного кузена, но в душе его свистел ветер, и собой Гониглис был ветрен, как ветер, гуляющий по лугам. У него были серые глаза, длинные и светлые, как лен, волосы, собранные на затылке подобно конскому хвосту и подвязанные кожаным шнурком, украшенным янтарными бусинами, а концы усов его свисали по самые плечи.

«Какой печальный покой и тишина вокруг!» – заметил сын ветра, провожая взглядом стаю журавлей, безмолвно летящих в глубокой, как вывернутое море, вышине. Журавли непременно вернутся. Перкуно уничтожит воинство Велняса. И племя сембов будет жить на этой земле вечно. Но тяжелые сомнения все чаще терзали Гониглиса. А что, если Велняс одержит победу? Что будет, когда железноголовые овладеют Самбией? Уже Натангия пала, там расчищают лес и возводят каменные крепости. Враги тем сильны, что используют хитрое оружие, закованы в броню такую, что ни одна прусская стрела не берет, и Велняс в новом союзе с богом железноголовых покровительствует их победам. А почему бы не перенять боевой опыт врага? Тогда силы уравновесятся, а может, случится и так, что преимуществ у пруссов окажется больше. Дремучие леса и топкие болота – наши верные союзники… Так размышлял Гониглис. Он и сам не знал, откуда возникают в нем такие дерзкие мысли, и подозревал, что это легкокрылый ветер вдувает их в его уши. Гониглис остерегался обращать подобные мысли в слова, опасаясь гнева жрецов, и потому помалкивал.

Маленькая деревушка Балайтен, окруженная болотами и лесами долгое время оставалась недоступной врагам, однако сельское ополчение, что уходило с прусской дружиной воевать против крестоносцев, возвращалось из Вармии и Натангии с большими потерями. И вот на окраине деревни вновь стучат топоры и возводятся срубы для погребальных костров. В Балайтен вернулись сембские воины, побитые, усталые, грязные, с глубокими ранами, лишенные, кто пальцев, кто глаза, кто руки по локоть или ноги по колено. Они принесли тела четверых убитых соплеменников, а на березовых носилках умирал раненый Кризас. Как ни старался жрец Маттеус удержать любимого сына, тот сбежал из дому и тайком примкнул к ополченцам. Первая и последняя битва Кризаса произошла в буковой роще неподалеку от уничтоженного врагом городища Гонеда, где на берегу залива теперь возвышалась неприступная крепость. Сражался он храбро. Жертвами его меча стали шесть рыцарей. Но был ранен. Мучительная смерть забрала Кризаса. Он умер в тот же вечер на руках убитого горем отца.

Выдался тяжелый серый день. Небо угрюмое и серое, как замоченное в болотной воде руно, время от времени поливало дождем. Жители Балайтена и окрестных деревень собрались на опушке леса, чтобы с почестями проводить своих воинов в царство бога Патолло. По обычаю предков люди столпились перед срубами, на каждом из которых лежали носилки с воином. Над мертвыми телами с гудением кружились мухи. Они пытались забраться под веки, в ноздри и рот мертвецов. Но у кого из покойников головы не было, мухи норовили заползти прямиком в открытый пищевод и там отложить свои яйца. От одного только вида копошащихся мух у детей поднималась температура, у женщин на лице пересыхали ручьи слез, стариков пробирала неуемная дрожь такая, что они боялись дышать, чтобы не выдать своего внутреннего плача, а в сознании мужчин крепла отчаянная мысль о мщении.

Обряд совершал верховный жрец, ему помогали три вайделота. Жители Балайтена заботились о будущем погибших так, как желали, чтобы потомки заботились о них, когда придет время отправиться в иной мир. Маттеус был в синем кафтане, белая льняная лента опоясывала талию жреца в сорок девять оборотов, кожаная шапка с помпоном, украшенным кусочками янтаря, покрывала его голову, а в руке он держал посох, навершие которого было закручено спиралью. Вайделоты были в длинных пурпурных кафтанах, подпоясаны белой льняной лентой в десять оборотов, а голову их венчал венок из дубовых ветвей. Закончив свое пронизанное печалью обращение к богам, Маттеус взмахом посоха, подал знак вайделотам, и те, держа в руке горящий факел, приблизились к погребальным срубам и подожгли под ними хворост. Безмолвная толпа следила за тем, как поднимается огонь, потрескивая в древесине, словно пламя там отплясывало свой дикий танец смерти. Белый дымок, струясь над кострами, вскоре распугал назойливое сонмище мух, и те разлетелись с тяжелым гудением.

Гониглис подтянул на плечах свою шерстяную накидку, застегнул круглую фибулу повыше, у самого горла, и поднял на руки пятилетнего сына Кальвиса, чтобы тому было лучше видно, как пламя будет пожирать мертвых воинов. «Их души унеслись в далекое вечное Царство, где ждут только храбрых и сильных», – объяснял Гониглис маленькому сыну.

Огонь с аппетитом совершал свою ужасную трапезу. От костров поднимался едкий сладковато-горький серый дым и устремлялся в густое сизое небо, которое в эту минуту тоже скорбело, и облака застыли на месте, собираясь вновь разразиться дождем. А великий Маттеус продолжал взывать к милости небожителей. И все громче звучал его голос. Маттеус размахивал посохом в воздухе, ударял им о землю и время от времени сопровождал свои речи жуткими воплями и душераздирающими стенаниями.

Старики покидали опушку, не дождавшись, когда пирующее пламя справится с телами воинов. Гониглис опустил Кальвиса на землю, взял его маленькую ладонь, и когда священное пламя, словно языком, лизнуло тело Кризаса, они направились прочь. Лишь верховный жрец и вайделоты, невозмутимые, как вóроны, оставались до тех пор, пока огонь не совершит дело дотла. Потом вайделоты соберут прах в глиняные урны и с почестями захоронят его вместе с оружием павших воинов в кургане, что на краю священного луга. «Леса и болота не позволят железноголовым пробраться в нашу деревню», – успокаивал Гониглис сына по пути к дому, хотя сам давно уже в этом разуверился.

* * *

Каким только ветром в нашу дивную обитель не приносит злосчастья. Старики в Пруссовке говорят: «откуда ветер, оттуда и погода». И в лесничество враждебные силы заглядывают со всех сторон.

Был апрель. Когда земля отогрелась, мы с лесниками взялись очищать на обочине лесной дороги канаву от кустарника, сора, прелых листьев. Канаву требовалось углубить, а то по весне кое-где дорогу заливало талыми водами. Давно уже затевалась эта работа, да все откладывалась из года в год: то и дело наваливались более важные дела. И наконец добрались: сначала мы убирали заросли бензопилой, потом вычищали граблями, а после уже копали. Поднятый мусор стал бы хорошим компостом, поэтому, было решено, вывозить его телегой на ближайшее картофельное поле, а ветки, намечено было, сжечь. Мы рассчитывали провести эту работу в течение недели, пока была погода, а главное, до начала посадки картофеля. По утрам было еще очень холодно, но в трудах мы скоро разогревались, снимали с себя куртки, бросали на траву и распахивали на груди рубахи.

В один из тех дней из города приехал весьма известный коммерсант Кощунов. Это был сухощавый, длинный как трость, черноволосый, клинобородый господин средних лет. Его худое бледное лицо цветом напоминало кость, и оттого представлялось, что под твидовым костюмом этого человека скрывается до блеска вычищенный скелет. Голос Кощунова был тихий как голодный обморок, но твердый как железо и, казалось, происходит из глубины земли. В манерах он был царственно деликатен, если не обращать внимания на его привычку поминутно ковыряться в плешивом затылке, словно он все время пытается завести там какой-то часовой механизм. Этого гостя я принял в своем кабинете.

С четверть часа нашей встречи Кощунов говорил так, словно вел беседу наедине с собой, то есть никакой возможности вставить слово, возразить или задать внезапно возникший вопрос, мне не представлялось. Прежде всего, он с деловой решительностью достал из своего портфеля бумаги, разложил их перед собой на столе и, оперируя указанными в них цифрами, принялся подсчитывать, сколько кубометров Замландского леса можно выгодно продать на доску, фанеру, бумагу и спички. Потом, приводя весьма сомнительные доказательства, он убеждал меня, что вырубка деревьев не будет слишком болезненной для нашего леса: «мы ведь только немножко его подрежем». И в заключение своей лекции посулил мне за эту сделку довольно крупную прибыль, которой якобы будет достаточно, чтобы сколотить хорошее состояние на всю оставшуюся жизнь, передать по наследству детям, внукам и так далее. Закончив свои рассуждения, Кощунов устремил на меня свои черные, как глубокая яма глаза, в которых мерцала заискивающая надежда. Я поглядел на него задумчиво. Нет, оправдывать его нелепых ожиданий я не собирался и ответил довольно жестко:

– Уверен, вы ошиблись адресом. Я лесом не торгую, а охраняю его от подобных посягательств (о, сколько раз я произносил эту фразу за свою жизнь – не счесть). Сожалею, но ваше предложение меня не заинтересовало.

Лицо Кощунова мгновенно изменилось: стало хмурым, а печальный взгляд утонул в глубоких глазницах.

– Возможно, вы не совсем поняли собственной выгоды, – сказал он, глядя на меня в упор, и предложил: – Давайте сделаем расчеты еще раз.

– Не нужно, – возразил я. – Рубить лес я не позволю, ни при каких условиях.

Кощунов на минуту замер, словно переваривал мой категорический ответ, затем посмотрел на меня с осуждением и произнес:

– Зря. Вы теряете хорошую возможность…

– Это плохая возможность.

Кощунов просверлил меня глазами. Я не давал ему никакого шанса.

– Что ж, вы еще вспомните, – стал собирать свои бумаги и торопливо засовывать в портфель, – и пожалеете в своем отказе. Вот, впрочем, моя визитка, – достал из внутреннего кармана пиджака стопку карточек и протянул мне одну, – вдруг передумаете. Тогда звоните. Буду очень рад.

– Ни за что, – ответил я, взял визитку и, не глядя, отложил в сторону. Затем открыл ящик стола, выгреб из него две дюжины подобных карточек и, бросив их перед Кощуновым, прокомментировал: – За этими кусочками картона стоят торговцы, которым я отказал в течение последних трех лет. Легион, желающий наш лес превратить в деньги. Большая коллекция, не правда ли?

Кощунов поводил своим острым носом над кучей визиток, словно близорукий, после чего разочарованно промолвил:

– А все-таки подумайте над моим предложением. Быть может, оно будет гораздо выгоднее тех предыдущих, – постучал длинным пальцем по разбросанным карточкам.

– Всякие бывали, – равнодушным тоном сказал я.

Кощунов поднялся из-за стола и направился к выходу. Я последовал за ним, чтобы проводить. В вестибюле Кощунов снял с вешалки свой черный плащ, облачился в него, надел шляпу и выпорхнул из дома, как ворон. Он сел в черную машину, в которой дожидался водитель, и скрылся из виду, надеюсь, навсегда. Впрочем, ни он первый, ни он последний из тех демонов, что регулярно являются к нам с корыстными намерениями.

Спустя неделю, как я начал забывать визит Кощунова, в лесничество мимоходом из Светлогорска, где проходила какая-то правительственная конференция, заехал начальник дорожного транспорта Корс. Он желал осмотреть наш район и поделиться со мной новостями. Это был невысокий, круглый, как колесо, господин с пепельно-серыми волосами, маленькими усами и быстро бегающими глазами, точно он все еще продолжал считать мелькающие придорожные деревья. Он не пожелал сесть за стол в моем кабинете, а попросил сопроводить его в короткой прогулке по лесной дороге. Видно, после совещания в душных кабинетах, ему хотелось свежего воздуха. Сначала Корс восхищался благоуханием весеннего леса, ковром распустившихся ветрениц, многоголосым птичьим оркестром и зеленовато-дымчатыми кронами деревьев на фоне небесной лазури. Потом завел разговор о новом решении правительства, связать курорт и город скоростной автомагистралью. И наконец сообщил, что по задуманному плану часть новой дороги будет проложена через наш лес. После этого он вопросительно поглядел на меня. Мало сказать, что идея мне не понравилась, я был поражен этой вопиющей нелепицей:

– Какой-то воздушный, хотя и очень смелый проект, – заметил я. – Разве уважаемому правительству неизвестно, что скоростные дороги не могут проходить через охраняемые лесные массивы?

– А в чем, собственно, загвостка? – поинтересовался Корс и, заметив ползущего по тропе большого черного слизня, перешагнул через него.

– Скоростные дороги не могут проходить через населенные пункты и леса, – заверил я. – Во-первых, придется вырубить часть ценного леса, во-вторых, ежедневно машины будут сбивать зайцев, косуль, лис и других животных, в-третьих, появится аварийно-опасная обстановка.

Корс не на шутку задумался.

– Вы правы, безусловно, этот проект необходимо доработать, – наконец согласился он.

– Важно, чтобы скоростная магистраль проходила как можно дальше от леса, – добавил я.

– У каждого из нас свои интересы, думаю, мы найдем взаимовыгодное решение, – неопределенно пообещал он.

На этом наш разговор о строительстве дороги был исчерпан. Корс еще раз порадовался очаровательной красотой леса, послушал весеннее пение птиц, набрал полную грудь лесного воздуха, про запас, что ли, и укатил.

Прошло еще некоторое время, и теплые майские дни омрачились очередным горем. Умер наш лесник Прохор. С ним случился инсульт. Алевтина, его жена, рассказывала, что в тот вечер Прохор воротился домой из леса усталый не больше обыкновенного и пожаловался на головную боль. То был первый день, когда мы начали посадку сосновых саженцев в северо-восточной окраине леса, где несколько лет назад выгорел небольшой участок леса. Прохор сажал маленькие деревца и своей работой остался довольным. Придя домой, он помылся, сел ужинать и вдруг ему сделалось плохо. Алевтина помогла мужу добраться до кровати, уложила его, вызвала по телефону скорую помощь и побежала за Аленой Матвеевной. Но, когда женщины пришли, Прохор был уже мертв.

Сельское кладбище. Нет более печального места во всей Пруссовке. Даже теперь, когда вокруг него пышно кипела и благоухала сирень. По обыкновению на похоронах собрались почти все жители деревни. Со мной были Анна и Егор. В толпе слышались горестные вздохи, рыдания и шепот. Когда родственники попрощались с Прохором, двое могильщиков закрыли гроб, заколотили большими гвоздями и опустили его в сырую яму. Затем все по очереди бросили туда по три горсти земли. После этого могилу засыпали, сделали холмик, установили крест, расставили венки, а приглашенный священник, тем временем, своим напевным голосом произносил заупокойные речи. С кладбища родственники и близкие друзья направились в дом, где жила семья Прохора. Из города приехали две дочери и сын, все взрослые уже с семьями. Занятые работой, они наведывались к родителям редко, разве что привозили на лето ребятишек.

Макар помог Алевтине приготовить поминальный обед и накрыть столы в цветущем фруктовом саду. Белый сад казался нарядно печальным и ронял лепестки, словно деревья тоже оплакивали смерть своего хозяина. Во главе стола поместили портрет Прохора с черной ленточкой на раме и поставили стул. На него никто не должен был садиться. Печальная наша трапеза проходила за медленным разговором.

Алевтина была полноватая маленькая женщина. Она сидела по левую сторону от портрета мужа. Голова ее была покрыта черным шерстяным платком, из-под которого выбивались пряди серых волос. Она больше молчала, время от времени подносила к глазам носовой платок. Рядом с ней сидел сын – высокий человек средних лет в темном костюме, по другую сторону – напротив две дочери, на голове одной был повязан черный платок, другая была в широкополой шляпке, дальше расположились друзья и дальняя родня. Все вспоминали Прохора, рассуждали, что замены такому работящему, честному и терпеливому человеку ни в доме, ни в лесничестве больше не найти. Семья за ним была, как за щитом от всех невзгод прикрытая, а теперь жутко как-то, сиротливо делалось на душе.

Давно Алевтина вела разговор с Прохором, чтобы тот не изматывал себя трудом в лесничестве и оставил работу. Но тот не уступал, противился, объясняя, что не может бросить лес или вовсе отмалчивался. И молчание его в ответ Алевтине на ее уговоры были хуже всякого спора, лучше бы он говорил что-нибудь в протест, чем вот так притворялся глухим. Безмолвие его еще более пугало Алевтину, и тогда она тяжело вздыхала и продолжала рассуждать как бы сама с собой, но так, чтобы слышно было и мужу. Он слишком любил лес и хотел служить ему до последнего дня своего, иначе и не мыслил. Прохор и представить себя не мог вне леса, это было бы хуже самой смерти, чем бы тогда занимался? Алевтина разводила руками, бормотала себе под нос и жаловалась на упрямого мужа детям и соседкам по базару, где она все дни проводила за прилавком, торгуя овощами, солениями, фруктами, и заодно отводила душу за разговорами. Тут помогут хотя бы добрым словом, отведут дурные мысли, утешат. А чем еще помочь? Прохор никого не хотел слушать. Он доверял лишь своему сердцу.

День выдался светлый и тихий, словно природа, как добрая и ласковая мать, желала утешить нас в нашем горе, а к вечеру, когда стали опускаться вечерние сумерки, не выдержала и разрыдалась крупными каплями дождя. После похорон Анна и Егор уехали рейсовым автобусом в город. Оставшись один, я кормил коней, кур и общался с Плутом, это занятие на какое-то время отвлекло меня от тяжелых мыслей. Завтра обычный рабочий день. Лесники Демьян и Ваня отправятся на обход своих кварталов. Теперь им придется делить между собой лесной участок, за который отвечал Прохор, правда я обещал им поскорее найти лесника на освободившееся место. Что до меня и Макара, то мы должны были приступить к посадке картошки. Эрвин обещал после занятий в школе прийти нам на подмогу. Поужинав, я сел у камина почитать свежий журнал «Природа», но унылые мысли наползали на ум, и сосредоточиться на чтении никак не удавалось.

Если пошла чреда неприятностей, то никакого спасения от них не найти, и переживаний хватит до сердечной боли. Невозможно забыть и тот зимний день, когда Эрвин принес в усадьбу раненого Егора, жизнь в котором едва теплилась и трепетала, как огонек на ветру. Но и это теперь позади – пережили. После того, как Егора выписали из больницы, он еще несколько недель, до конца апреля, провел в городе дома. Одноклассники навещали его почти каждый день и приносили домашние задания, чтобы Егор не отстал от учебной программы. Так что к ненавистным горьким лекарствам и запаху травяных снадобий добавились еще головоломные задачи по математике, скучные разборы произведений русской литературы и прочие уроки. А за окном городской квартиры стояли заманчивые солнечные дни. Весна веяла свежим тонким ароматом почек, лопнувших на деревьях и кустах, раскрасила зеленеющие газоны цветами мать-и-мачехи, первых одуванчиков и фиалок.

В мае Егор стал приезжать ко мне в лесничество по выходным. Теперь он мог весь день проводить на свежем лесном воздухе в цветущем саду, играть в шахматы или карты с деревенскими друзьями и совершать короткие прогулки в лес. Никакой работой я сына не загружал, чему он был только рад. Макар потчевал Егора своими укрепляющими травяными отварами и готовил самые изысканные блюда, стараясь угодить вкусу мальчишки, только бы он скорее поправился.

И вот, сдав экзамены в школе, Егор приехал в лесничество на все лето. Я сразу ему объяснил, что никакой работы в лесу и на огороде требовать от него не стану, что он может проводить свое время, как считает нужным, и что теперь важно ему поскорее набраться сил. Вначале Егор не поверил в свое счастье. Но убедился, когда на следующий день без лишних разговоров я позволил ему вместе с Эрвином отправиться к морю. На побережье они проболтались до позднего вечера. А за ужином Егор признался, что лучших каникул у него еще не было. На это я лишь лаконично ответил: «Поправляйся, сынок». Не найдя ничего предосудительного в моих словах, Егор подозрительно ухмыльнулся, а на следующее утро снова исчез из моего поля зрения на весь день. Я был так занят посадками овощей на огороде, что даже не думал, где все это время прохлаждается мой сын. Он был один, потому что Эрвин помогал на ремонте лесной дороги (лесники засыпали глубокие колдобины глиной с песком – нашли бесплатное средство), а Пашка с матерью пропалывали в поле грядки.

Егор объявился в Пруссовке только вечером и прежде чем отправиться домой, зашел к Эрвину.

– Ты где был? – спросил Эрвин, меняя воду в птичьих поилках. – Твой отец спрашивал, куда ты подевался.

– Да ведь он сам сказал, что я могу проводить время, как захочу, – ответил Егор и сел на кровать.

– И где ты был весь день? – поинтересовался Эрвин.

– Ездил на косу, – неохотно ответил Егор.

– Опять? – недоверчиво спросил Эрвин, наполняя поилку в клетке щегла.

– Да, нравится мне там, – признался Егор и разлегся на кровати, закинув руки за голову.

– Ты уже раза два туда ездил, – сказал Эрвин и поглядел на Егора подозрительно. – Признавайся, чего ты там ищешь?

– Я… Так… – Егор смущенно задумался, глядя в потолок.

Эрвин поставил на стол стеклянный кувшин с водой, бросил на Егора вопросительный взгляд и принялся насыпать в птичьи кормушки зерновую смесь, все еще надеясь услышать честный ответ. Казалось, в комнате вся живность тоже с нетерпением дожидалась признания этого мальчишки. Агнель скакал по корягам и решетке, птицы тихонько попискивали на жердочках, рыбы в аквариуме глядели из-за стекла в комнату, а жабы копошились во мху на дне своей коробки, что стояла под кроватью, словно хотели выкарабкаться из нее, чтобы не пропустить самого интересного. Не выдержав пытку всеобщим к себе вниманием, Егор неохотно произнес:

– Короче, – вздохнул, – девчонка там живет. Мы с ней в больнице познакомились.

Эрвин чуть улыбнулся, кивнул, как будто все сразу понял, и стал расставлять кормушки по клеткам. Егор смущенно наблюдал за его работой. Потом Эрвин открыл клетку Агнель, вынул кормушку, высыпал из нее мусор на бумагу и заполнил свежим кормом. Егор поднялся с кровати.

– Ладно, мне пора, – сказал он.

– Валяй. – Эрвин поставил кормушку в клетку и закрыл дверцу. – Завтра что собираешься делать? – спросил он.

– Не знаю. – Егор пожал плечами. – Может, опять на косу поеду.

– Как ее зовут? – спросил Эрвин.

– Лада, – ответил Егор.

Они познакомились в больничном саду в тот день, когда Алена Матвеевна, переговорив с врачом, впервые разрешила тоскующему мальчишке выйти на улицу после завтрака. Радость Егора была безгранична, словно его выпустили из заточения, как птицу в небо. И он воспарил.

Был солнечный безветренный день. Снег уже всюду растаял, земля была пропитана влагой, и от сосен на дорожку ложились длинные прямые тени. Егор оделся потеплее, прихватил с собой журнал «Вокруг света», оставленный кем-то из его недавно выписанных соседей, вышел из душной палаты и спустился на улицу. На широком крыльце с тремя длинными ступенями он вдохнул прохладный хвойный воздух так, что в глазах потемнело, и весенний запах показался ему очень вкусным. Чувствуя легкую слабость и головокружение то ли от свежего воздуха, то ли от болезни, Егор прогулялся по аллее, сел на скамейку, что стояла под высокой стройной лиственницей, и открыл журнал. Вскоре ему стало жарко в куртке и вязаном шерстяном свитере – солнце здорово пригревало. Он расстегнул куртку, снял шапку и положил ее рядом на сидение, а потом погрузился в чтение. Он так увлекся журналом, что не заметил, когда мимо него по дорожке прошла девочка.

Она была в синем пальто, голубом берете, черных сапожках. На бледном лице ее светился легкий румянец, карие глаза ярко поблескивали, черные локоны вились из-под берета, а сзади ее длинные волосы были собраны в хвостик. Дойдя до конца аллеи, где дорожка поворачивала к больничному корпусу, она остановилась, поглядела оттуда на читающего мальчика и неторопливо зашагала в обратном направлении. Она снова прошла перед ним только медленнее. Не дождавшись от него никакого к себе внимания, она развернулась и остановилась напротив с некоторым недоумением на лице. Егор заметил ее, когда переворачивал очередную страницу журнала, бросил на девчонку краткий безразличный взгляд и снова погрузился в чтение. Этот возмутительный жест еще больше раздразнил ее. Она нахмурилась, подошла к скамейке, села с краю и стала глядеть на сосны. «Неужели какой-то журнал может быть интересней меня», – подумала она, повернула голову и с досадой воззрилась на мальчишку. Каким-то боковым чутьем Егор уловил пристальное к себе внимание, оторвал взгляд от журнала и посмотрел на девчонку. Она пренебрежительно хмыкнула и отвернулась, стала глядеть на дорогу за деревьями, по которой ехала машина скорой помощи, возможно, привезли очередного пациента.

– Привет, – сказал Егор.

Девочка поглядела на него и, не скрывая своего недовольства, холодно ответила. Егор заметил ее сердитый взгляд.

– Что-нибудь случилось? – осторожно поинтересовался он.

– Ничего особенного, – небрежно ответила она и стала глядеть в пространство перед собой.

Такой неопределенный ответ не удовлетворил Егора, он чувствовал, эта девчонка чего-то сердится. Он задумался, не зная, как продолжить разговор. Но она сама заговорила.

– И что такого интересного пишут в журналах? – спросила она.

Егор тотчас оживился, сообразив, что его ни в чем не собираются обвинять, и охотно ответил:

– В природе осталось не больше тридцати амурских леопардов. Лесники не могут справиться с браконьерами. Если ничего не делать, леопарды исчезнут совсем.

Она ухмыльнулась, поглядела на Егора и с немалой долей изумления спросила:

– И тебя это действительно волнует?

– Еще бы! – горячо сказал он. – Ведь это последние леопарды. Мы в лесничестве несколько месяцев одного хитрого браконьера поймать не можем.

– Так ты из лесничества? – заинтересовалась она.

– Мой отец лесничий, – ответил Егор.

– Очень любопытно, – сказала она и спохватилась: – Кстати, ведь мы не знакомы.

Егор представился и положил журнал на скамейку.

– Очень приятно, – улыбнулась она и протянула руку. – Меня зовут Лада.

Егор пожал ее протянутую ладонь и проговорил:

– Редкое имя.

– Странное, правда?

– Почему же? Очень даже ничего.

– Это папа меня так назвал, – объяснила она. – Говорит, в честь богини красоты и любви. Он, кстати, тоже браконьеров ловит на Куршском заливе.

– Честно?! – удивился Егор.

– Ну да, – кивнула Лада. – А то чего бы я тут торчала.

– А что с тобой случилось? – спросил Егор.

– Так, – махнула рукой. – Мы с папой ходили на лодке по заливу. Он перелетных птиц мне показывал, а потом мы заметили браконьерские сети. Пришлось их вытаскивать. А я зацепилась за что-то, равновесие потеряла и кувыркнулась в холодную воду. Запуталась я в этих проклятых сетях, так что папа меня из воды вытянул, как будто я рыба какая-то. – Егор глядел на Ладу с восхищением. Глаза его сияли от восторга. Подвиг этой необыкновенной девчонки зачаровал его. – Пока он вытаскивал меня из воды, и пока мы добрались до базы, я от холода чуть не околела, не лето ведь. Ну и схлопотала воспаление легких.

– Здорово! – воскликнул Егор и тут же поправился: – То есть, я хотел сказать, ты смелая девчонка.

– Это еще что, – продолжала Лада. – Мы вместе с инспекторами по выходным браконьеров выслеживаем. На катерах по заливу так носимся, что бывает, ветром чуть за борт не сдувает.

– И что, успешно?

– Когда как. А ты сам чего тут?

– Я вот тоже при задержании браконьера пострадал, – признался Егор. – Теперь вот хожу с дыркой в груди. Жду, когда зарастет.

– А что произошло? – Лада посмотрела на него с сочувствием.

Егор рассказал свою трагическую историю в самых ярких подробностях.

– Ушел, значит, – вздохнула Лада, когда он закончил. – Жаль.

Егор с досадой кивнул и стал смотреть на дорожку. И снова в памяти его возник образ мелькающего среди деревьев убегающего браконьера. Желание мести опять завладело мальчишеской душой.

– Ничего, мы его поймаем, – проговорил Егор сквозь зубы.

– Хорошо, что ты живой остался. А браконьер, познав безнаказанность, обычно возвращается. Так что возможность его поимки еще предоставится. Так папа говорит, – утешила Лада.

Егор посмотрел на нее и блеснул глазами.

– А куда он денется, конечно, поймаем. Говорят, милиция все окрестности прошерстила, до сих пор ничего и никого не нашли.

– Хм, милиция. Разве можно им верить. – Лада махнула рукой и многозначительно добавила: – Браконьеры милицию подкупают. Деньги им отвалят, и те потом ищут круги на воде.

– Выходит, по-твоему, милиция их прикрывает? – с негодованием промолвил Егор.

– Не знаю, как у вас в лесу, а на заливе точно прикрывает, – ответила Лада и добавила: – Не все, конечно, есть нормальные милиционеры, а есть такие оборотни, лучше не связываться.

– Негодяи! – в сердцах воскликнул Егор и схватился за бок, там, где была рана.

– Что, болит? – спросила Лада заботливо.

– Немного, ничего, скоро пройдет, – ответил Егор и облокотился на спинку скамейки, так ему стало легче.

– Горемычный, – вздохнула Лада. – А вот в меня еще никогда не стреляли. Папе много раз угрожали. Но пока все обходилось.

– А ты боевая девчонка, – улыбнулся Егор.

– С этими бандитами я не церемонюсь, – с достоинством заявила она.

– А остальные здесь, кто? – Егор показал на мальчика, который только что прошагал на костылях мимо. – Тоже дети лесников и рыбных инспекторов?

– Нет, что ты, – ответила Лада. – Мы с тобой тут одни такие ненормальные. А это Мишка, он с дерева свалился, когда за котенком лазил, и ногу сломал. А Сашка, – показала рукой на мальчика, сидящего на соседней скамейке, – на реке под лед провалился. Есть тут еще Олег, его в драке поколотили, кастетом заехали прямо в нос. Так он за девчонку заступился, может быть, видел его? Синяки под глазами, на носу пластыря двадцать пять слоев, на шее глубокий порез, красный такой. Не видел?.. Ну и ладно. А Славик, его иногда на коляске вывозят, тот подорвался. Ему только десять лет, а боец еще тот. Представляешь?! Он умудрился проникнуть на военный склад в Переславском, наворовал там какой-то взрывчатки, динамит, что ли, а потом где-то в рощице бомбу собрал, хотел рыбу на озере глушить, да сам без ноги и руки остался. Я неделю за ним тут ходила и надоедала, чтобы он больше не помышлял рыбу глушить. Хотя вряд ли он теперь на это решится после того взрыва.

– А со мной в палате Лешка лежал. Его три дня назад выписали. Может, видела его, на костылях тут ходил? – Лада пожала плечами. – Он в лесах какие-то древности выкапывал, – продолжал Егор. – А однажды подорвался на военном снаряде. В ноге большой осколок засел, но все обошлось. Вылечили. Вообще-то в лесах много чего после войны осталось. Мы с отцом, когда старые больные деревья в лесу убираем, то и дело натыкаемся на железки. Эти осколки в сучьях и в стволах сидят со времен войны. Пилишь, пилишь, и вдруг, брямс – полотно сломалось. Эти фиговины всю работу нам усложняют и выводят из строя бензопилу.

– А разве их не видно? – спросила Лада.

– Нет, не видно, они ведь со временем древесиной обросли, – ответил Егор и продолжил: – Много чего интересного у нас встречается. А однажды, лет тридцать назад, возле березняка, что на окраине Пруссовки, местные, когда землю пахали под капустные грядки, наткнулись на кости русских солдат. Поисковики приехали, изучили останки, и на месте братской могилы памятный знак установили. Неизвестному солдату называется. Теперь над могилой плачут березки. Один мой друг, он из пруссов, говорит, в каждом дереве, что на костях выросло – есть частичка того солдата.

– Ах, вот ты где! – вдруг послышался голос Алены Матвеевны.

Егор обернулся.

– Я думала, ты давно уже в палату вернулся. – Она подошла к ребятам. – А он здесь, с дамой беседует. Ведь я предупреждала, Егор, тебе нельзя долго на улице, прохладно еще.

– Мне не холодно, – ответил он.

– Все равно нам пора на перевязку. Доктор сейчас придет, – объяснила Алена Матвеевна.

Егор неохотно поднялся и поглядел на Ладу.

– Я приду сюда завтра в это же время, – пообещал он.

– Хорошо, я тоже приду, – сказала она.

Егор поднял со скамейки журнал и протянул его Ладе.

– Возьми, почитай. Леопардом в Приморье тоже несладко живется, – сказал он.

– Спасибо, – Лада взяла журнал и положила на колени.

– Егор, ты идешь? – нетерпеливо позвала Алена Матвеевна.

Расставаться не хотелось. Лада сделала грустное лицо. Егор пожал плечами, попрощался с ней и зашагал по аллее в свой больничный корпус. «Какая странная встреча, – размышлял он. – Хоть и девчонка, но с характером. Такую поискать – не найдешь. И столько совпадений между нами! Охотимся на браконьеров, оба пострадали при исполнении, оказались в одной больнице и, наконец, встретились. В этом есть какая-то тайна».

На другой день сразу после завтрака Егор направился ко вчерашней скамейке под лиственницу. Там он сел на прежнее место и стал глядеть на деревья. В их ветвях играл солнечный свет. Пока от тепла пробудились только ивы, на их ветвях заметно набухли пушистые почки. В кустах звонко щебетали воробьи, можно подумать, у них там сезонная раздача мест для гнездования, и они никак не могли договориться. На дорожке перед голубкой кружил нахохленный голубь, с шорохом скребя перьями распущенного хвоста, своим утробным воркованием он уговаривал подругу ответить взаимностью. Среди сосен уже повылезали обогретые солнцем желтые цветы мать-и-мачехи, они тянулись к свету на бледно-зеленом стебле. Каждая былинка радовалась приходу весны. Между тем Егор поглядывал на стрелки своих часов с негодованием. Лада чего-то задерживается. Сколько еще ждать?.. Наконец она появилась на крыльце, поглядела в его сторону и заторопилась. Егор смотрел на Ладу с недоумением: в походке ее торопливой, во взгляде или в чем-то еще он уловил беспокойство. Лада подошла, запыхавшись.

– Я на минуту, меня выписывают, – сразу сообщила она, отдала Егору вчерашний журнал и села рядом. – Сейчас папа с дедушкой за мной приедут.

– Жаль, – грустно вздохнул Егор. – А то мне будет скучно болеть без тебя.

– Мне тоже, – согласилась Лада. – Послушай, будет не плохо, если ты приедешь к нам на косу, когда выпишут.

– Боюсь, что не скоро, – промолвил Егор, щурясь на яркие, подсвеченные солнцем облака, что проплывали над вершинами сосен. – Врачи лечить не торопятся. Алена Матвеевна говорит, надолго я тут застрял. Она-то умеет успокаивать.

– Рано или поздно все равно выпишут, – подбодрила его Лада. – Ведь ты уже переборол смерть. Значит, ты сильный.

– Теперь бы скорее дырка заросла.

– Поправляйся скорее и приезжай.

– Приеду.

– Тогда обменяемся адресами.

– Давай.

– Только вот записать нечем. – Лада развела руками.

– И одолжить не у кого, – промолвил Егор, озираясь по сторонам, но тут же придумал: – Пошли, у Алены Матвеевны попросим ручку с бумагой.

Алену Матвеевну они нашли в процедурном кабинете. Пришлось подождать. Она набирала в шприц бесцветное лекарство из флакончика. А рядом, в ожидании пытки, грустно стоял со спущенными штанами мальчик лет десяти. И вот началось, мальчик зажмурился, когда игла вошла в его мягкое место, героически, без звука, перетерпел боль, и потом стал натягивать штаны. Следующий. Мальчик вышел, ехидно улыбнулся ожидающим своей очереди ребятишкам, и направился в свою палату с гордо поднятой головой, точно совершил подвиг. Егор пропустил в кабинет маленькую девочку и спросил:

– Извините, Алена Матвеевна, у вас ручка не найдется?

– А может, сначала укольчик?

– Потом. Ладу выписывают. Нам бы адресами обменяться.

– Возьми, вон там на столе.

– Спасибо.

Егор прошмыгнул в процедурную, взял ручку, лист бумаги и вернулся в коридор.

Когда за Ладой приехали, Егор вышел на крыльцо проводить ее и встал, опираясь на столб. Лада села в машину, опустила стекло и помахала ему рукой. Он тоже помахал ей на прощание. Машина тронулась с места, покатила по дороге мимо сада, в котором они встретились, и скрылась за углом больничного корпуса. Какая-то серая тоска нахлынула на Егора. Что за несчастье: только познакомились, как уже пришлось расставаться. Он достал из кармана свернутый вчетверо листок с адресом Лады и перечитал его. Эта запись, сделанная ее рукой, давала надежду на новую встречу. Классная девчонка, – думал он. – Обязательно найду ее, когда выпишут.

В тот раз Егор вернулся от Эрвина прямо к ужину. Узнав, где он был целый день, я не стал возмущаться и попросил предупреждать в следующий раз, куда он отправляется.

– По крайней мере, это позволит найти тебя живого или мертвого, – заключил я.

– Ты слишком мнительный, – упрекнул меня Егор.

– А разве зимнее происшествие – не достаточный повод для беспокойства? – спросил я.

Егор смерил меня хмурым взглядом и ответил:

– Хорошо, договорились.

С тех пор свое обещание он исполнял честно. Сначала он говорил мне за завтраком: «Сегодня еду на косу. Вернусь только вечером», затем эта фраза немного сократилась: «Еду на косу до вечера» и, наконец, превратилась в скромный обрывок: «Я на косе», эти слова он бросал мне на ходу, выскакивал из дома и бежал на остановку. До базы рыбной инспекции Егор обычно добирался к полудню.

В тот июньский день погода выдалась жаркая. Егор вышел из автобуса, прошагал вперед сотню метров по шоссе и затем повернул на лесную дорогу. Он был в сандалиях, шортах и зеленой майке, которая промокла на спине от пота – в автобусе было губительно душно. Сосновый бор купался в солнечных лучах. Знойно жужжали мухи, щекотали воздух стрекочущие кузнечики, время от времени раздавался стук дятла, словно это работала заводная колотушка, а в кронах деревьев тихо шелестел ветер. Лесная дорога, разъезженная машинами во время дождей, теперь подсохла и грязь больше не хлюпала под ногами противно, но остались самые глубокие небесно-синие лужи, в которых среди перевернутых облаков и ветвей деревьев толпились комариные личинки и шныряли мелкие водяные жуки.

А потом вдруг открывался простор залива. От берега в прорехе среди камышей и тростников протянулся деревянный причал, где на приколе стояли катер и три моторные лодки. С этого причала была видна широкая дымчатая полоска леса на противоположном берегу. Солнце заманчиво играло на воде серебристыми бликами. Слышались плеск воды, шорох тростников и крики, носящихся над водой, чаек.

На берегу за ограждением из сетки-рабицы среди сосен показался старый кирпичный, высоко приподнятый на фундаменте, дом в один этаж с двускатной черепичной крышей и деревянной верандой с маленькими окошками. Летом вход дополнительно закрывался тюлевой занавеской от мух. Неподалеку от дома стояла небольшая бревенчатая хижина и сарай, к которому примыкал курятник. За сараем начинался небольшой сад и огород. Во дворе стояли высокие шесты. Н них были развешаны браконьерские сети. Возле крыльца хозяйского дома в будке жила собака похожая на русскую овчарку, но не чистых кровей. Ее звали Заринка. Каждый раз, приезжая в гости, Егор привозил для нее печенье или сухари, так что между ними быстро наладилась дружба.

Егор прошел в калитку и направился по песчаной тропинке к дому. На этот раз собака его не встретила: значит, Лады дома нет, – сообразил Егор. Ведь обычно Заринка всюду сопровождает хозяйку, как телохранитель, так, на всякий случай. Этому ее обучил отец Лады – Владислав Мстиславович. Он был настолько уверен в преданности собаки, что мог не беспокоиться за дочь, куда бы она ни направлялась: в поселок за продуктами, на прогулку по берегу залива или на морской пляж. Егор огляделся по сторонам и направился по тропинке среди развешанных сетей с застрявшими в них клочьями сухой тины. Сети болтались и покачивались на ветерке, как ловушки фантастических пауков. Солнце сквозило в них, а песчаная земля была изрешечена их тенями. Егор подошел к дому. Дверь была отворена внутрь. Поднявшись по ступенькам, Егор откинул занавеску и вошел. В полумраке веранды он снял сандалии, постучал о дверной косяк и, не дождавшись ответа, направился по темному коридору в комнаты. «Неужели Лада вместе с отцом и Заринкой вышли в залив, – подумал он. – Придется ждать. А где же тогда их дедушка? Может быть спит?» Ступая по теплому деревянному полу, Егор миновал светлую гостиную и вошел в комнату Лады. Никого. Тогда он оглядел себя в большом зеркале, что стояло здесь же, напротив входа, провел пятерней по волосам, так что они вздыбились, и, оставшись довольным собой, обернулся на пятке, едва не потеряв равновесие. На покрытом кружевной скатертью столе возле широко распахнутого окна стоял в банке пышный букет из ромашек, васильков и ржаных колосьев. Он был наполовину освещен заглядывающим в комнату солнечным светом. Рядом с букетом лежал знакомый с прошлого раза фотоальбом. Егор подошел к столу. Смахнув с обложки колосок, он открыл альбом на первой странице и стал разглядывать снимки. Это были документальные свидетельства боевой славы инспекторской семьи. Вот Лада управляет катером, и видно, как ветер треплет ее волосы, вот Владислав Мстиславович беседует с браконьерами, а вот Лада со стремянки развешивает на просушку сети, которые подает ей дедушка. Убедившись, что новых снимков не прибавилось, Егор закрыл альбом и прислушался. За окном и в доме никаких посторонних звуков. Когда же она придет? От нечего делать Егор обошел стол и, высунувшись в окно, некоторое время глядел на залив между деревьями. Вода ярко сверкала на солнце, будто рыбья чешуя, теперь особенно ощущался запах преющих водорослей. Разгорался жаркий день. Стало утомительно скучно, тогда Егор вернулся к столу, вытащил было ромашку из букета, но тут же торопливо сунул ее обратно и обернулся: по длинному коридору через комнаты к нему направлялась Лада в белом платье с розовым цветочным рисунком.

Егор встрепенулся и, вновь обернувшись, посмотрел на Ладу, приближавшуюся с другой стороны, затем обернулся опять, не понимая, в какой стороне коридор, а в какой – отражение в зеркале. Заметив его растерянность, Лада рассмеялась и вошла в комнату.

– Я здесь, – сказала она. – В поселок за молоком ходила. Думала, до твоего приезда успею.

– А я ничего, я альбом пока глядел, нашел, чем заняться, – сказал Егор.

– Вот и хорошо, – вздохнула с улыбкой Лада.

– А твой дедушка где? – зачем-то спросил Егор, не придумав, чем еще продолжать разговор.

– На огороде копается, – ответила она, бросая сумочку на кровать.

– В таком возрасте?

– А ему делать больше нечего.

– Боевой он у тебя.

– Это верно, таких как он огородников в природе больше не существует.

Лада подошла к шкафу напротив кровати, открыла его и принялась искать что-то на его полках. А Егор стал разглядывать небольшую черно-белую концертную афишу, которая висела над кроватью. В прошлый раз ее здесь не было. Он подошел ближе, чтобы как следует рассмотреть. Какой-то печальный ангел был изображен на ней.

– Тебе нравится готика? – спросил он.

– Нравится. – Лада вынула из шкафа кофточку и стала ее рассматривать.

– А я больше слушаю металл, – проговорил Егор. – Хотя, готика тоже ничего, но слишком много они о смерти поют.

– Я уже привыкла.

Егор ухмыльнулся.

– Разве к этому можно привыкнуть?

– Знаешь, с тех пор, как уехала мама, только такую музыку и тянет слушать.

– А куда она уехала?

– Не знаю, в город, куда-то. – Лада бросила кофту на стул возле кровати.

– Что же это она так, взяла и уехала?

– Ага.

– И даже не навещает?

– Ни разу.

– Сожалею.

– Пожалуй, готика это так, под настроение, мне больше нравится фольклор.

– Тоже ничего.

– Хочешь, послушать? У меня есть кое-что с собой.

– Давай. – Егор сел на кровать.

Лада подняла сумку, вынула из нее сотовый телефон и, понажимав кнопки, включила громкость. Комнату наполнили звуки гитар, скрипок, флейт. Егор облокотился о спинку кровати.

– «Мельница», – объявила ему Лада. – Звучит, конечно, неважно, – сделала громче, – в городе у меня нормальный проигрыватель с колонками, дедушка купил. А это так, в дорогу… – Лада села на кровать рядом с Егором и спросила: – Какие сегодня планы?

– Не знаю, а у тебя?

– Может, на лодке покатаемся.

– Отлично.

– Но сначала поедим?

– Да, а то я в шесть утра последний раз чай пил, – охотно согласился Егор.

Пока Егор валялся на кровати, слушая языческие баллады, Лада разогрела куриную лапшу, сварила молодую картошку с тонкой кожурой и порезала кусок холодной говядины. Затем приготовила чай, поставила на стол крыжовенное варенье, масло и белый хлеб для бутербродов. Егора долго звать не пришлось. Наскоро умяв обед, они собрались и отправились на причал. Заринка, услыхав голос Егора во дворе, тотчас же бросилась к друзьям, готовая следовать за ними куда угодно.

– Привет, – сказал Егор, поглаживая собаку по голове. – У меня кое-что есть для тебя. – Он снял рюкзак с плеч, достал пару овсяных печений и протянул Заринке. Она мигом схрумкала угощение одно за другим. А потом они продолжили путь к причалу. Заринка обогнала друзей, прыгнула в ближайшую лодку и встала на носу, виляя хвостом. Но Лада прошла мимо, показала на соседнюю лодку с веслами и Заринка последовала в нее. Отец не разрешал выходить на прогулку в залив на моторе.

Прежде Егору не приходилось ходить на лодке, а после болезни, он еще не достаточно набрался сил, чтобы грести. Впрочем, сейчас он об этом не думал. Лада расположилась на корме, Заринка встала на носу. Егор медленно развернул лодку, и они поплыли среди тростниковых зарослей, как по коридору, и вскоре вышли на открытую воду. Тут Егор почувствовал ноющую боль в груди, и тяжело дыша, опустил весла на воду. Заметив, что ему тяжело, Лада предложила поменяться местами.

– Я сам, – упрямо возразил Егор, стиснув зубы, и снова заработал веслами, но силы быстро оставляли его, и получалось как-то неуклюже. Боль усиливалась, обжигала внутри, как острие раскаленного гвоздя.

– Давай, говорю, – сердито потребовала Лада. – Тебе еще нельзя так напрягаться.

Егор не мог позволить девчонке сесть за весла. Кроме того, рядом поселок, местные увидят, станут показывать пальцем, засмеют. Превозмогая тяжесть в плечах, Егор сделал еще несколько гребков, и весла вывалились из его рук. Он опустил голову и закрыл лицо ладонями. Лада пересела к нему и легонько потрясла за плечо.

– Егор. Ну, что ты? Егор.

Он повел плечом.

– Ну не расстраивайся ты.

– Руки, как будто не мои, – промолвил он.

– Но это пройдет, – заверила Лада.

– Долго что-то проходит. – Егор поднял голову и стал хмуро глядеть на покачивающиеся тростники, а потом признался: – В школе меня освободили от физкультуры. Отец в лесничестве никакой работы не дает. Даже во дворе нельзя подмести. Боится, что дырка откроется. Проклятье!

– Ну еще бы, после такого ранения! – заявила Лада, перебираясь на корму. – Другой, может, еще год с постели бы не вставал, а ты уже лодкой управляешь!

– Я буду грести, а то мои руки совсем атрофируются, – уверенно произнес Егор и снова взялся за весла. Он сделал несколько гребков и тут почувствовал, что усталость одолела его окончательно. Голова кружилась, руки дрожали, как в лихорадке, к горлу подкатила тошнота. В отчаянии он снова опустил весла.

Заринка проскулила от нетерпения и стала озираться то на сверкающую воду, то на ребят, ожидая, когда, наконец, они продолжат прогулку. Камыши ехидно перешептывались с тростниками и ветром. Солнечные зайчики весело скакали по воде и как будто тоже смеялись. Маленькие волны тихонько шлепали по деревянному борту лодки, будто ухмылялись. А чайки, те и вовсе от смеха едва не падали в воду. Казалось, всякая букашка пристально наблюдает и потешается над слабостью мальчишки. Егор приуныл. Лада не выдержала, сделала сердитое лицо и сказала:

– Ну хватит уже. Приезжай к нам чаще и каждый раз будешь тренироваться в гребле, пока силы не вернуться к тебе. – С этими словами она перебралась к Егору. – А на сегодня достаточно. – Она взялась за весла. – Пожалуйста, пересядь на корму.

Егор неохотно подчинился. Лада уверенно развернула лодку, и они поплыли назад. Заринка, понимая, что сегодня прогулка по воде отчего-то не задалась, разочарованно проскулила и затопталась на месте. Лада прекрасно управлялась с лодкой, но понимала, Егор сгорит от стыда, если кто-нибудь из поселка увидит за веслами девчонку вместо него.

Причал, вынырнув из-за поворота тростниковых зарослей, теперь быстро надвигался, и вот уже лодка тукнулась носом в деревянную перекладину. Приплыли. Заринка выскочила из лодки и, широко размахивая хвостом, заходила по дощатому помосту. Друзья с сожалением покинули лодку, и чтобы день не пропал в скучном безделии, Лада предложила отправиться на прогулку к морю. Егор живо приободрился. Тогда она попросила подождать во дворе, а сама ушла в дом. Егор сел на корточки и стал чесать Заринке голый живот, который она подставила для него, разлегшись на земле. Лада вышла скоро, и, не говоря ни слова, направилась к сараю. Звякая связкой ключей, она открыла замок и распахнула двери. В следующую минуту Егор замер от удивления. В полумраке сарая стоял мотоцикл «Ява» с лобовым стеклом и коляской. Ошеломленный Егор поднялся с коленей и стал глядеть, как Лада выкатывает его наружу. Неужели она решила…

– Ты чего стоишь? – сказала Лада. – Помоги.

Егор, не спуская глаз с сияющего на солнце красного мотоцикла, подошел к нему, взялся за руль и выкатил во двор. Лада заперла сарай, бросила на Егора снисходительный взгляд и достала из коляски шлем.

– «Ты сам решил пойти на риск», – процитировала она строчку из песни «Арии». – Держи. – Бросила шлем Егору.

Он поймал шлем и, едва оправившись от восторга, подхватил:

– Никто не крикнул: «Берегись!»

– «Запел асфальт, как сердца стук». – Лада взяла другой шлем и стала надевать его.

– «Запел асфальт, ты был его герой…» – продолжил Егор, а потом спросил: – И тебе разрешают?

– Да, когда очень надо, – ответила она, застегнула ремешок на подбородке и принялась натягивать кожаные перчатки с обрезанными пальцами.

– Круто, – промолвил Егор и тоже надел шлем.

– Садись. – Лада похлопала по кожаному сидению и села за руль. – Я знаю хорошее место на побережье среди дюн, там никого не бывает.

Егор немедленно пристроился сзади. Заринка, чуя новое приключение, запрыгнула в коляску.

– Надеюсь, ты не будешь возражать, что за рулем я? – спросила Лада.

– У меня пока еще нет прав, – промолвил Егор.

– У меня тоже, – хихикнула Лада.

Затем она повернула ключом, завела двигатель, прибавила газу, и «Ява», оглушив окрестности диким ревом, тронулась с места. Проехав раскрытые ворота, мотоцикл выбросил из-под заднего колеса фонтан песка, и помчал по лесной дороге, подскакивая на ухабах так, что Егор невольно вцепился в бока Лады обеими руками. Заринка сидела, высунув язык и прищурившись от ветра, так что казалось, будто она втихомолку посмеивается от восторга. Выехав на шоссе, Лада повернула налево и приблизительно через полкилометра остановилась.

– Смотри, – она показала рукой на деревья.

Егор стал всматриваться в кроны и разглядел там большие гнезда и несколько стройных птиц.

– Это цапли, у них тут гнездовье, – объяснила она. – Теперь родители охотятся на рыбу по берегам залива и кормят своих птенцов.

Несколько цапель кружились над лесом, еще одна слетела с гнезда и устремилась к заливу.

– Здесь их никто не беспокоит, – продолжала Лада, – а к проезжающим машинам они привыкли.

– У нас возле Лесного озера тоже пара цапель гнездится, – сказал Егор. – Я не думал, что они создают большие колонии.

Понаблюдав за птицами, Лада завела двигатель, и они поехали дальше. Вскоре она повернула на лесную дорогу к морю. Лес был густой и непроглядный. Стволы и ветви деревьев были покрыты зелеными мхами и серыми лишайниками. Но чем ближе к морю, тем лес становился светлее, и вдруг, неожиданно для себя, Егор увидел песчаную стену. Много лет назад дюна засыпала часть прибрежного леса, и остановилась, поэтому теперь из песка торчат верхние ветви деревьев. Грунтовая дорога повернула налево и повела вдоль склона этой застывшей горы, на песках которой, среди стволов деревьев, разрослись кусты шиповника и облепихи. Постепенно дюна становилась пологой, и когда ухабистая дорога перевалила через ее горб, перед ребятами открылось море.

Лада остановила мотоцикл под березкой и выключила двигатель. Заринка выпрыгнула из коляски и забегала среди кустарников. Вокруг воцарилась тишина. С полминуты ничего не было слышно, но постепенно звуки вернулись. Вначале зашумел морской прибой, затем послышался крик чайки, и защебетали птицы в лесу. Егор снял шлем и осмотрелся. Лада, глядя в зеркало, что крепилось к рулю, расчесала деревянным гребешком примятые шлемом волосы, а потом стала раздеваться. Когда Егор стянул с себя майку, Лада заметила у него на груди небольшой беловатый с розовыми разводами округлый шрам.

– Болит? – спросила она.

– Нет, – ответил он.

Лада осторожно потрогала шрам пальцем и промолвила:

– А ты загорай, тогда и видно его не будет.

– Говорят, он на всю жизнь останется, – сказал Егор.

– Это ничего. Зато ты выглядишь настоящим героем, таким, как мой дедушка-ветеран, – заметила ему Лада.

Егор ухмыльнулся и поспешил к воде. Лада в розовом купальнике и Заринка последовали за ним. Песок здесь так накалился солнцем, что невозможно было ступать, но волны были маленькие и приятно холодили. Заринка остановилась у кромки воды и, тревожно поскуливая, стала наблюдать за друзьями, не сводя с них глаз. Они вошли в воду, нырнули и долго плавали вдоль берега. Егор поглядывал на Ладу, он чувствовал ее притяжение, но старательно держался на расстоянии. Заметив его смущение, Лада выпрямилась в воде и попросила себя напугать, как это обычно делают мальчишки. Егор пожал плечами, нырнул, подплыл к ней и схватил за ногу повыше колена. Но желаемого эффекта его действие не произвело, и он вынырнул прямо перед ней.

– Глупо как-то вышло, – сказал он, убирая со лба мокрые волосы.

– Наверное, я не пугливая, – предположила она.

Заринка сидела на берегу, высунув язык, готовая в любой момент броситься в воду, если мальчишка хоть пальцем тронет хозяйку.

Накупавшись вдоволь, они выбрались на горячий песок и распластались на покрывале бок обок. Лада прикрыла глаза кепкой от солнца, Егор лег на живот и подложил под голову руки, а Заринка протиснулась между ними. Лада разомлела и вскоре задремала. Егор то и дело украдкой косился на нее, спотыкаясь взглядом о два маленьких холмика, скрытых купальником, глядел, пока от усталости не разболелась шея, тогда он отвернулся и закрыл глаза. Ему хотелось, чтобы этот день продолжался как можно дольше, а лучше, чтобы он вообще никогда не заканчивался.

По глубокому небу медленно ползли облака похожие на взбитые сливки. Ветер тихо дышал в соснах. Море выплескивало свои волны на пляж, но те скользили обратно, оставляя за собой влажный блестящий след. Егор погрузился в приятную дремоту и очнулся, когда услышал голос Лады.

– Скоро папа с залива вернется, а мне еще ужин готовить, – сказала она, озираясь по сторонам осовелыми глазами.

Сколько времени они лежали на песке, Егор сообразить не мог, казалось, не больше пяти минут. Однако прошло с полчаса.

– Мне тоже пора, скоро автобус, – сообщил он, глядя на часы.

Лада поднялась и направилась к воде. За ней неохотно побежала Заринка. А Егор остался сидеть, глядя на девчонку, словно на какую-нибудь диковину. Ее стройное загорелое тело казалось против солнца тонким и полупрозрачным. Потом он тоже поднялся и отправился ополоснуться. Он так разогрелся под солнцем, что теперь вода казалась очень холодной. Пришлось к ней привыкать, прежде чем погрузиться с головой. Наскоро выкупавшись, они вернулись к мотоциклу и стали собираться. Лада надела платье и принялась расчесывать мокрые волосы. Егор натянул на себя майку, а шорты бросил в коляску, решив подождать, когда плавки подсохнут.

И вновь мотоцикл затарахтел громко с надрывом, и звук этот раздался в лесу, разбиваясь о стволы деревьев. Лада подвезла Егора до остановки. Ласточки с визгом носились, словно сигнальные сирены, под крышами соседних домов были их гнезда. Егор натянул шорты. Пришло время прощаться до следующего раза, и он пообещал приехать сразу, как только раздобудет денег на дорогу.

Ждать пришлось долго: копить на билет было не с чего, и следующая поездка на косу все откладывалась. Егор приуныл. В те дни он без дела слонялся по саду. И однажды, не выдержав, подошел ко мне. Я в это время ползал на корячках между грядок, выщипывая сорняки, чтобы успеть покончить с ними до приезда Анны. Егор встал у забора, облокотился на столб и заговорил:

– Пап, но могу я подзаработать хотя бы на прополке грядок? Ведь это мне не повредит.

– Нельзя, – категорически буркнул я.

– А подмести дорожки, можно? – Егор присел у соседней грядки с тоненькими пучками листьев моркови и выдернул среди них колючку.

– Макар сам справляется, – я был безжалостен.

– Ну хоть что-нибудь. – Егор бросил сорняк в полное ведро.

– Ничего нельзя. Тебе надо хорошенько набраться сил перед новым учебным годом, – повторил я.

– Успею, еще два с половиной месяца впереди, – напомнил он.

Я переставил ведро вперед, сел на корточки и поглядел Егору в глаза.

– Послушай, сынок, – проговорил я, – работа по дому и в огороде не оплачивается, а оформить тебя в лесники я не могу по состоянию твоего здоровья.

– Но неужели нет никаких других способов? – Егор не отступал.

– Никаких, откуда я возьму деньги, чтобы платить за эти грядки? – сказал я и продолжил вырывать сорняки. – Ты, конечно, можешь помогать безвозмездно, но думаю, для твоего здоровья было бы лучше воспользоваться редкой возможностью: побольше гуляй на свежем воздухе, загорай на пляже и купайся хоть каждый день.

– Да мне надоело валяться на песке с утра до вечера! – сердито воскликнул он. – Я на косу хочу.

– Сожалею, но я не могу тебе так часто давать денег на эти поездки, – прежним спокойным тоном заявил я. – Дороговато выходит.

– Значит, устрой меня лесником, как в прошлом году, – не унимался он. – У тебя ведь есть свободное место.

– Егор, довольно об этом. Я тебе уже все объяснил, – сказал я.

– Да это не объяснение, это какая-то отговорка! – в сердцах воскликнул он.

Я промолчал, не желая продолжать спор. Егор посмотрел мне в спину и с затаенной обидой проговорил:

– Ну хорошо, я найду способ, – и пошел восвояси.

В следующий раз Егор отправился на косу, заняв денег у Эрвина. Тот как раз получил зарплату от нашего лесничества, и Егор, дождавшись подходящего момента, уговорил друга о небольшом одолжении. Понимая, для чего это нужно, Эрвин денег не пожалел.

Прежде чем войти на базу рыбной инспекции, Егор, не снимая сандалий, помыл ноги от дорожной пыли в небольшой лесной луже, пригладил волосы, взъерошенные ветром, смахнул с рубашки маленькую зеленую гусеницу, усевшуюся на его закатанном до локтя рукаве, чтобы воспользоваться бесплатным транспортом, расстегнул на груди пуговицы, чтобы была видна серебряная цепочка с медальоном в виде буквы «А», и прошел в железную калитку.

Заринка, увидав гостя, бросилась к нему через весь двор, виляя хвостом и весело тявкая. Егор достал из рюкзака три ванильных сухаря и скормил собаке одно за другим в качестве дани за посещение. Затем он прошел среди развешанных сетей к дому и тут застал старика. Мстислав Ерофеевич сидел в тени сливового дерева возле крыльца, уютно расположившись в плетеном кресле, и читал какую-то толстую книгу в твердом переплете. Дедушка был совершенно седой, с гладко выбритым лицом, сухощавый и немного сутулый. Глаза его были темные и глубокие, как ночное небо, вероятно, поэтому он видел хорошо не только, что делается вокруг, но и глядел в глубину, даже умел заглянуть в далекое будущее. На нем был пиджак, слева увешанный ветеранскими колодками, а справа – тремя медалями за труд, серые брюки и черные туфли на босую ногу. Мягко ступая сандалиями по песку, Егор приблизился к старику и поздоровался.

Мстислав Ерофеевич оторвался от книги, оглядел гостя с ног до головы и бодрым голосом ответил:

– Здорово, Егор. Проходи. Присаживайся.

– А Ладу можно? – спросил Егор.

– Они с отцом на заливе по поводу браконьерских сетей. К обеду воротятся, – объяснил Мстислав Ерофеевич и закрыл книгу, заложив палец между страницами, где читал. – Да ты возьми стул, садись. Не ужель, у нас с тобой разговору не найдется?

Егор поднялся на крыльцо, прошел за занавеску, взял в доме стул и вернулся под сливу.

– Как себя чувствуешь? – поинтересовался Мстислав Ерофеевич. – Как твоя рана?

Егор смутился оттого, что старику, слишком многое о нем известно, и, махнув рукой, ответил:

– Пустяки.

– Я бы так не говорил, – возразил Мстислав Ерофеевич и откинулся на спинку кресла, так что оно тоненько проскрипело, а медали на пиджаке с достоинством пробряцали. – Всякая рана, да еще огнестрельная, опасна для здоровья. Ты, конечно, еще молод, и раны на твоем теле затягиваются быстро. И все-таки пустяком это называть никак нельзя. Хорошо, что пуля не повредила жизненно важных органов. И легкое тебе врачи поправили. Молоденький ты еще – все восстановится.

– Вы говорите, будто доктор.

– Ха-ха-ха! Нет, не доктор. Я – ветеран! Артиллерист Красной Армии. В войну бил гитлеровцев.

Егор поглядел на старика с любопытством, а тот продолжил:

– До войны я работал инженером-мелиоратором в селе Краснояр под Новгородом. Оттуда я попал на фронт. Гнал фашистов от Москвы до самого Кёнигсберга. Да вот какое дело: ни пуля, ни граната, ни какая мина мою жизнь не отняли. Такая, брат, судьба. Бывало, пуля пролетала в том самом месте, где я еще секунду назад находился. Стоило наклониться, чтоб шнурки завязать, за угол дома повернуть, под деревом штаны спустить за надобностью – и целехонек, только свист, да треск по сторонам. А то и вовсе было так, что мина сама собой разрывалась, незадолго, прежде чем я в том месте окажусь, где она сидела. Так я со смертью всю войну в кошки-мышки играл. Точно ангел-хранитель уводил меня от беды. Кого-то пуля догоняла, а я, было дело, сам под пулю лез, да она не брала, как слепая. Но однажды все ж сплоховал. Нечаянно свою судьбу обманул. Представь, конец войны, весна, развалины Кёнигсберга. Наши закрепляют Красный флаг на башне Der Donna. Я со своей ротой наблюдаю сей торжественный момент, да боль терплю: сапог правую ногу жутко натер, портянка сползла, нужно бы отойти в сторонку, сесть на камень, да перемотать портянку-то. Но не могу, терплю, страдаю по привычке. Вместе со всеми кричу «Ура!» и бросаю вверх шапку, прыгаю через боль. Тут я и получил пулю в плечо. Какой-то гад недобитый выстрелил из-за угла. Его тут же хлопнули, а меня, вместо того, чтобы дальше, со своей ротой направить, немцев бить, представляешь? отправили в медсанбат, лечиться. А после, как выписали, оставили меня в разбитом городе разбирать завалы на улицах. И ту я узнал, что моя рота, пока я лечился, полегла под Кёнигсбергом, никто не уберегся. Вот, что такое. Бывает. – Мстислав Ерофеевич тяжело вздохнул, пригладил рукой волосы.

– Значит, вы с конца войны здесь живете? – спросил Егор.

– Да, – кивнул Мстислав Ерофеевич, – сначала работал в Кёнигсберге на строительстве, потом стал рыбным инспектором и гонял браконьеров по Неману и заливу. А немецкий дом, в котором я жил, тоже в войну пострадал, и потом быстро дряхлел. С крыши стало течь, стены начали осыпаться, деревянные лестницы гнили. Его ремонтируют, а он все равно разваливается. Никто не мог понять, что с ним такое, как заговоренный. А когда жить в нем стало нельзя, переселился я поближе к месту работы – в Зеленоградск. Обзавелся семьей. Думал, война отучила любить, да не тут-то было. Теперь мне уже за девяносто пять. Бог милостив. – Вздохнул. – Как видишь, пребываю в здравом уме и хорошие книжки без очков читаю. – Показал обложку, где было написано: «Виктор Астафьев, “Царь-рыба”». – Пока в инспекторах работал, читать было некогда. Но как от дел отошел, так сразу и взялся. Астафьева, эту вот книгу, третий раз перечитываю, и все интересно. Наверное, и через год заново возьмусь. Хороша литература! Жизнь, видишь ли, выдалась мне большая. Можно вот такую толстенную книгу мемуаров написать. – Похлопал рукой по обложке «Царь-рыбы». – Да не умею. Раньше некогда было, теперь силы не те. Э-эх, работал инспектором, а когда время пришло, решил для себя – хватит, и передал это дело сыну. Пускай он теперь служит. – Тут Мстислав Ерофеевич наклонился к Егору и проговорил как бы украдкой: – Между нами говоря, он молодец, справляется. Хотя, упрямый. Бывает, станешь ему дельный совет говорить, как будто слушает, а все равно делает по-своему. Все наоборот. Ну, да и Бог с ним. Вроде все получается. Вот и внучка подрастает. Хорошая у нас хозяйка. На меня похожая. Бойкая. Обещает, когда вырастит, в инспектора определится. Что ж, дело верное, хотя не женское это занятие. Бедняжка без матери растет. Та вертихвостка ушла из дому, уехала в город, и дочь не нужна. Работает в школе учителем немецкого. Набрала себе репетиторских учеников и живет с одним из них. Гм, тот после армии готовился в Балтийскую академию поступать, и поступил. Теперь вдвоем живут. Разница в возрасте их не смущает. Тьфу, глупость какая. Все бы так легко свою жизнь крутили. Одна не понравилась – другую, затем третью начинают. Все ищет чего-то, артистка. Ну ее, – махнул рукой, – не хочу говорить. Надеюсь, Лада такой не будет. – Ухмыльнулся, похлопал Егора по коленке и снова откинулся на спинку кресла. – Гм, вижу, внучка моя заневестилась. А вы ведь неспроста в больнице встретились. Случайность, она тоже с высоким замыслом бывает. Вашу дружбу я поддерживаю, как бы там сын не ворчал, все ничего. Вижу, состоится у вас хорошая жизнь. Ты надежный боец. Терпи. И я когда-то был ранен, так что тебя хорошо понимаю.

Егор скромно улыбнулся. Этот дедушка и в самом деле все про него знает. Как будто провидец какой-то.

– Да как же мне не знать, – вдруг продолжил Мстислав Ерофеевич, словно прочел мысли Егора. – С твоим дедом я был хорошо знаком. Прекрасный человек был Всеволод. Царство ему небесное. Много мы с ним переговорили. Дед твой до самого Берлина чертей бил, а после, как война закончилась, сюда перебрался. Родное село его под Калугой сожгли фашисты, близких не осталось никого. Вот он и приехал сюда. Занялся лесным хозяйством, отремонтировал усадьбу в лесу, организовал Замландское лесничество. А дальше ты и сам знаешь, что было. – Мстислав Ерофеевич прищурился, глядя на Егора. – Похож. Похож ты на деда. Такой же шустрый.

Тут Егор еще больше смутился и уставился в землю.

– Чего робеешь?

– Да не робею я. – Егор перевел взгляд на старика и спросил: – Скажите, а фашисты много чего ценного на этой земле оставили?

– Хм, – Мстислав Ерофеевич задумчиво погладил подбородок и ответил: – Всяко дело было. Да теперь ничего хорошего не осталось, одно только оружие, неразорвавшиеся мины да снаряды. А ведь в Кёнигсберг фашисты везли ценности из нашей страны. Янтарная комната до сих пор неизвестно, где находится. Такие, брат, дела. Оставшихся здесь после войны немцев стали в Германию отправлять эшелонами. Свои дома они бросали со всем хозяйством. Чего не могли унести, прятали, закапывали, как будто покидали дома ненадолго, надеялись вернуться. Оставляли полные гардеробы, буфеты, подвалы. Чего только не было. С тех пор наш народ, где ни капнет, там какой-нибудь сувенир себе достанет. Нарыто здесь много, но еще много ценностей и по сей день в земле скрывается.

– Значит, можно еще найти какой-нибудь клад, – заинтересовался Егор.

– Сколько угодно, – ответил Мстислав Ерофеевич. – Знать бы только, где. Разорена эта земля. Не сохранились городища пруссов, рыцарские замки, разве только чудом уцелели некоторые дворянские усадьбы. Помню, годах в шестидесятых, Всеволод копался в огороде возле вашего лесного дома и нашел ящик. А в нем серебряный столовый прибор, сервиз фарфоровый, статуэтки какие-то.

– Знаю, мы до сих пор из тех тарелок едим, а сахарница недавно разбилась, – уточнил Егор.

– Давно у вас не был, – продолжал старик. – Да и не хочется никуда ехать. Разве что сюда, к сыну, перебираюсь на теплое время. Воздух тутошний мне жизнь продлевает. Хотя и в Зеленоградске живу возле самого моря. А все ж тут воздух особенный: залив, море и сосны – целебное сочетание. Лада, крошка моя, готовит замечательно. Жить да жить. Хотя, пуля, всякого находит. – Мстислав Ерофеевич задумчиво покачал головой, глядя перед собой. – И чего это я в тот раз портянки не стал перевязывать? До сих пор не понимаю. Может, и полег бы в сражении со всей ротой. А то вот жить остался. Нет, не понимаю. А вы, молодые, сами-то под пули не лезьте. Не надо. Я старый, мне сойдет. Чувствую, если до ста лет смерть не возьмет, тогда вообще жить буду вечно всем чертям назло. Гм… А ведь так должно быть, кто родную землю от нечисти избавил – тому и жить сколько хочешь. Да чтоб не надоедало, – старик весело усмехнулся собственным словам.

Тут со стороны залива донесся гул мотора.

– Э! Кажется, дети мои возвращаются, – прислушался Мстислав Ерофеевич.

Гул быстро приблизился, к причалу подошел инспекторский катер, и Егор подхватился бежать на пристань.

– Поди, поди, помоги им, – Мстислав Ерофеевич кивнул в сторону прибывших. – Наверняка опять с хорошим уловом вернулись.

Старик оказался прав. В катере лежали снасти. Владислав, Лада и подоспевший к ним Егор, ухватили ворох сетей и выволокли его на берег. Мокрые, облепленные водорослями и мусором сети были тяжелыми, с них струйками лилась вода. Заринка принялась обнюхивать эту кучу с любопытством натуралиста, она царапала ее лапой и все что-то высматривала.

– А теперь вдвоем расправьте и выберите из них мусор, – попросил Владислав, закурил и отправился к сараю за лестницей.

Владислав был крепким, высоким и широкоплечим человеком лет около сорока, с широким лбом, маленькими темными глазами и короткими усами. Его светлые волосы были по обыкновению коротко стрижены и довольно редкие, так что, когда он стоял на солнце, то можно было рассмотреть розоватую кожу на голове. Взгляд его был таким пристальным, точно он пытается разглядеть человека насквозь, и этой особенностью напоминал своего отца. В джинсах и тельняшке без рукавов он совсем не походил на инспектора.

Лестницу Владислав понес к шестам. Егор и Лада, тем временем, разложили сети на берегу и стали выбирать из них мусор. Среди находок, кроме тины и водорослей, в ячейках запутались несколько плотвичек, стебли тростника и клочки бумаги.

– Ты крупняк снимай, а мелочь не обязательно, – советовала Лада. – А то долго провозимся.

– А браконьеры? – спросил Егор, отбрасывая скользкий комок тины в сторону. – Что с ними, отпустили, что ли?

– Не было их. Папа знает, где сети искать, – ответила Лада. – Уже наученные.

– А засаду почему не делаете? Браконьеры придут, а снастей нет.

– Хитрые они, так просто не взять.

Между тем Владислав поставил возле шеста лестницу, забрался на нее и принялся сбрасывать сухие сети, чтобы освободить место под вновь привезенные. Ребята тем временем закончили свою работу. Когда все было готово, они втроем навешивали мокрые сети на шесты: Владислав крепил их наверху, Лада и Егор подавали ему и затем расправляли снизу.

– А для чего их сушить? – спросил Егор.

– Чтоб горели хорошо, – ответил Владислав.

– Когда соберем большую кучу, все разом и подпалим, – добавила Лада.

Мокрые снасти тяжело повисли между шестов.

Потом Лада ушла в дом накрывать обеденный стол. Егор и Владислав перенесли сухие сети в сарай, а потом отправились прибраться в катере. Заринка побежала следом, покрутилась на причале, легла в тени тростников и стала наблюдать за работой.

– Отцу привет передавай, – сказал Владислав, выметая мусор.

– Передам, – ответил Егор, выжимая тряпку за борт.

– Давно его не видел. Последний раз весной на конференции. Он все о тебе говорил. Как ты теперь?

Егор бросил на Владислава колючий взгляд.

– Вылечили.

– Ну и хорошо. А в лесничестве, что нового?

– Браконьеры с самой зимы не появлялись. Теперь только всякие проходимцы с деньгами подъезжают. Кому лес рубить, кому лисицу на воротник подстрелить, кому дорогу надо провести. Скоро дорог будет на земле столько, сколько этих сетей, что вы из воды достаете, – с досадой в голосе заключил Егор.

– Это верно, – вздохнул Владислав.

Егор бросил тряпку под ноги, отряхнул руки, сел на скамейку и продолжил:

– А вы почему браконьеров не сажаете? Жалеете, что ли?

– Законы такие.

– Больно милосердные все.

Владислав поглядел на Егора и улыбнулся.

– А ты, я смотрю, суровый.

– Будешь тут суровым. – Егор подобрал тряпку, вытер последнюю лужицу и сказал: – Все, теперь тут полный порядок.

– Ну, пойдем в дом, пообедаем, – позвал Владислав.

За столом Егор молчал и хмуро глядел в свою тарелку, слушая, как Мстислав Ерофеевич хлебает щавелевый суп и между делом его нахваливает. Владислав тоже был молчалив, казалось, он погрузился в свои мысли и монолог отца не слушал. Потом Лада разложила по тарелкам картошки с курятиной и села напротив Егора.

– Ты чего такой сердитый? – спросила она.

– Думаю, – ответил Егор.

– О чем? – Лада наколола на вилку кусочек картофелины и сунула в рот.

– О чем еще можно в его возрасте думать, как не о женщинах, – вмешался вдруг Мстислав Ерофеевич.

Владислав посмотрел на отца неодобрительно.

– Так ведь это естественно, – продолжал тот.

Тут Егор не выдержал:

– Думаю, почему вы браконьеров отпускаете, а потом снова их сети по десять раз достаете. Как будто больше заняться не чем.

– Такая вот штука, – промолвил Мстислав Ерофеевич.

– А что ты предлагаешь? – поинтересовалась Лада.

– Надо было браконьеров возле сетей дождаться. Устроить на них облаву. Неужели и этого нельзя? – Егор поглядел на Владислава.

Тот промолчал.

– Значит, нельзя, – ответил за сына Мстислав Ерофеевич и добавил: – Жизнь такая у нас.

– Я не понимаю, – резко ответил Егор и смахнул со лба нависшую челку.

– Если не нравится, ищи другую, – сказал Мстислав Ерофеевич.

– Привыкли по кухням на жизнь свою жаловаться, – сердито выплеснул в ответ Егор. – А дела никакого.

– Такой мы народ. Кипятимся в собственном котле, пока гром не грянет. А когда грянет, худо бывает. Всем худо сразу, – произнес старик.

– Да не спорьте вы, – возмутилась Лада. – Ели бы скорей, а то остывает.

На этом разговор закончился. Оба – и млад, и стар – решили перед дамой не петушиться. И обменялись многозначительными взглядами, мол, поговорим еще в другой раз.

После обеда Егор предложил прокатиться на лодке.

– Справишься? – усомнилась Лада.

– Справлюсь, – уверенно ответил Егор.

– Тогда пойдем, – согласилась она.

По пути к причалу Егор признался:

– Я две недели ездил с друзьями на море. Плаванье хорошо укрепляет мышцы и закаляет. Так что на веслах буду я.

– Вот и замечательно, – подхватила Лада.

Егор взялся за весла, Лада села на корме, Заринка встала на носу вперед смотрящей. Лодка, оторвавшись от причала, медленно развернулась и поплыла. Егор и в самом деле теперь легче справлялся. Весла постукивали и поскрипывали в уключинах, с плеском опускались в воду, тростники с камышами шоркались о борта, маленькие волны едва покачивали лодку. Егор греб, напрягая все силы. Ни головокружения, ни дрожи в руках пока что не возникало, и это прибавило ему уверенности. Мало-помалу, продвигаясь по широкому тростниковому коридору, лодка, наконец, вышла в сияющий под жарким солнцем залив.

Чем дальше от берега, тем разреженнее становились тростниковые заросли, на воде покачивался зеленый ковер ряски и цвели кувшинки. Егор поднял весла и положил их вдоль бортов. В воздухе носились стрекозы. Над самой водой летали ласточки, хватали мошек и несли добычу в гнездо, своим птенцам. Среди стеблей кормились лысухи, обследуя листья кувшинок и водоросли, они склевывали оказавшуюся там мелкую живность. В небе с криком кружили чайки, какая-нибудь из них бросалась на воду, хватала неосторожную рыбешку и вновь взмывала на своих крепких крыльях. То и дело с кувшинкового листа или коряги плюхались лягушки, а когда лодка ушла, большой пучеглазый хор вновь запел свои романсы. Шумно хлопая крыльями, с разбегу взлетали утки, а потом снова усаживались поодаль на волнистую поверхность открытой воды. Птиц тут можно наблюдать часами. Немного передохнув, Егор снова взялся за весла и направил лодку вдоль побережья, теперь солнце пекло ему спину.

Лада тем временем с увлечением созерцала окрестности, щурясь от яркого солнца. Потом она свесилась за борт и стала заглядывать в белые венчики кувшинок, мимо которых они проплывали. На желтом дне цветка копошились мухи и мелкие черные жуки.

– Что там интересного? – спросил Егор.

– В каждом цветке есть свои жильцы, – ответила Лада. – Они живут, наслаждаются нектаром и выглядят счастливыми.

– Откуда ты знаешь, что они счастливы? Может, они делят там сантиметры этого жилища и бесконечно скандалят, – не без иронии проговорил Егор.

– Ну вот еще, они ведь не люди, – возразила Лада. – Этот цветочный народец вполне миролюбив. Ведь им нравится жить в своих кувшинках.

Егор усмехнулся такому жизнеутверждающему объяснению. Потом Лада опустила за борт руку. Водоросли нежно касались ее пальцев, а ряска приклеивалась к ладони зелеными кружочками.

– Смотри, а то щука руку отхватит, – проговорил Егор.

На это замечание Лада брызнула в него водой. Егор стер с лица капли, бросил весла и ответил ей тем же. Лада отчаянно заработала рукой, поднимая фонтан брызг. Тогда Егор усилил свою атаку. И тут лодка закачалась. Лада хохотала, ее платье покрылось мокрыми пятнами. По груди Егора покатились тонкие струйки. Друзья предались веселью, но недолго они бесновались: между ними возникла Заринка. Бросив на Егора сердитый взгляд, она тявкнула, чтобы он успокоился. Пришлось вернуться на свои места.

– Если бы не твоя собака, я бы выкупал тебя, – заявил Егор.

– Даже не мечтай, получил бы затрещину, – с достоинством ответила Лада.

– От тебя, что ли?

– От меня.

– Ну-ну.

Егор ухмыльнулся и снова взялся за весла. Лада расправила платье и стала глядеть на залив, а потом показала рукой:

– Смотри, там лебеди.

Егор повернулся и тоже увидел, как в сверкающих бликах волн плывет пара белоснежных, как облака, птиц. А за ними следовали пять подростков, неприглядно-бурых, словно выпачканных илом. Время от времени лебеди опускали голову под воду, становились хвостом вверх, как поплавки, и щипали водоросли.

– Красивые, правда? – восхищалась Лада.

– У нас, на Лесном озере, тоже лебеди гнездятся. А на зиму улетают, – сказал Егор.

– Куда улетают?

– К морю.

– Здесь лебеди живут, пока залив не замерзнет, а потом тоже к морю летят.

Понаблюдав лебедей, Егор снова зашлепал по воде веслами. Теперь он все чаще делал перерыв на отдых. Появилась усталость.

– Может, назад повернем? – предложила Лада, заметив его отчаянные усилия. – А то скоро поселок покажется.

– До поселка доплывем, а потом назад, – ответил Егор, продолжая грести.

И вновь он почувствовал, как в руках возникает болезненная дрожь. Это встревожило Егора. «Доплывем до поселка, а обратно как? – спрашивал он себя. – Самому придется назад грести, не девчонке же. А что, если в груди снова начнет царапать гвоздем? Нет, все равно Ладе весла не дам». К тому времени, когда из-за тростников показались первые кирпичные домики и деревянные сараи, Егор уже совсем выбился из сил. Лада заметила, как он тщетно пытается развернуть лодку, и потребовала:

– Дай мне.

– Нет, я сам.

– Давай, говорю. – Она поднялась с места.

– Отвали, я сам, – прошипел он сквозь зубы.

Заринка стояла у борта, глядела на берег, а потом затявкала на гусей, которые расположились у воды.

– Тогда причаливай к берегу, отдохнем немного и обратно, – предложила Лада.

Егор молча согласился и, напрягая последние силы, стал разворачивать лодку. Берег здесь был песчаный, пологий, позади него среди кустарников был широкий луг, а дальше, за деревьями, виднелись черепичные крыши домов. Там, где заканчивалась прибрежная стена тростников, на вытоптанной площадке клонилась к воде высокая старая ива с глубокими морщинами на стволе. К ее толстой ветке была привязана веревка с болтающейся на ней палкой. Местные мальчишки называли эти качели «тарзанкой». Бывало, собравшись, они лихо раскачивались на ней, проносились над самой водой, поднимая ногами тучи брызг. А кто был посмелее, тот, встав на саму перекладину и как следует раскачавшись, сигал в воду, туда, где поглубже. Иногда Лада приходила сюда с Заринкой и, сидя на берегу, наблюдала за прыжками мальчишек. А недавно и сама попробовала. Мальчишки так поразились ее смелым прыжком, ведь до сих пор ни одна девчонка не решалась летать на «тарзанке», что разразились восторженными воплями.

Лодка прошуршала дном по песку. Заринка тотчас прыгнула на берег и принялась обследовать окрестные заросли. Егор сложил весла. Лада ступила в воду, здесь было по щиколотку, и вышла на пляж. Егор последовал за ней, ощущая в ногах покачивание, как будто это берег колышется. Выбрался, наконец, бросился на песок, растянулся на нем навзничь и закрыл глаза. Лада села рядом, обхватила руками колени и стала глядеть на залив.

Облака с ярко очерченными серебристыми краями медленно ползли по бесконечно-синему небу, и напоминали горы сахарной ваты. С залива веял слабый теплый ветерок. По песку бегали зеленые с белыми крапинками жужелицы. Они охотились на мелких насекомых, точно волки. Одному жуку, прямо на глазах Лады, удалось схватить маленького еще бескрылого кузнечика своими длинными крепкими челюстями. Но и сами шестиногие хищники были начеку и никому не позволяли к себе приближаться. В случае опасности жужелица стремительно улетала прочь. На прогретом пляже их было много, а одна парочка замерла в любовном сцеплении в тени маленькой травинки. Соседний сад за деревянной оградой увитой вьюнком и ежевикой был полон жизни, оттуда доносилось гудение мух и пчел, монотонное пиликанье кузнечиков и звонкое пение птиц. Лада вслушивалась в ажурное плетение звуков, проникаясь прелестью голосов, украшающих кипучую, едва заметную невнимательному глазу жизнь этого очаровательного места.

– Это ты рассказала своему деду про мое ранение? – вдруг спросил Егор.

– А что? – Лада перевела на Егора вопросительный взгляд.

– Так. Мне показалось, он знает обо мне абсолютно все, – промолвил он.

– Дедушка все про всех знает, – Лада вновь стала смотреть на горизонт.

– По глазам, что ли читает? – ухмыльнулся Егор и приподнялся на локтях. – А орденов у него полным-полно.

– Он ветеран и гордится своими наградами, – сказала Лада. – Когда в поселок идет, надевает мундир со всеми орденами. Говорит, женщинам нравится.

Егор захихикал:

– Женщинам?! На сотом году жизни, нравится женщинам?!

– А что смешного?

– Да так, молодец твой дед. Все у вас в семействе какие-то правильные. Даже собака, и та много себе соображает.

– Это папа ее обучил, чтобы ко мне никто не приставал. Ему так спокойнее за меня.

– И что она сделает, если я немного прикоснусь к тебе?

– Разорвет на куски.

– Правда?

– Правда.

– Хм, сурово.

– А ты не прикасайся, – Лада поднялась, отряхнула платье сзади и направилась к «тарзанке».

Егор проводил ее восхищенным взглядом, ухмыльнулся, бросил взгляд на рыскающую в кустах Заринку, поднялся и тоже пошел к той качели. Лада села на перекладину, оттолкнулась ногами и стала раскачиваться. Егор встал под деревом и сложил на груди руки. Лада летала вперед и назад, будто маятник. Тогда Егор встал перед ней и расставил руки.

– Хочешь, я тебя поймаю?

– Поймай.

Егор дождался момента, и когда Лада приплыла к нему по воздуху, заключил ее в объятия и зарылся лицом в ее платье.

– Отпусти, – потребовала она. – Дурак. Отпусти, говорю.

Но Егор, вдохнув ее особенный приятный аромат, не послушался. Он только крепче прижал ее к себе, чувствуя девичье благоухание. Сердце его вдруг замерло, а потом учащенно забилось, голова закружилась, перехватило дыхание. На его счастье, Заринка, увлеченная раскопками в кустах, этой минутной сцены не заметила. Лада хлопнула Егора по спине, требуя, чтобы он отпустил. Егор едва опомнился. Затем, пропустив несколько ее полетов, он вновь поймал ее в объятия, отчего Лада громко вскрикнула. Пришлось ее отпустить, но Заринка уже неслась к ним, гневно сверкая глазами, как просмотревшая баловство своих подопечных сварливая нянька. Егор сделал вид, будто ничего не знает, и отошел. Лада с восторгом пронеслась мимо и стала раскачиваться еще сильнее. Она едва сдерживала порыв своего счастья. Заринка сердито проворчала и уселась рядом с Егором. Но ему было не до собаки. Как оглушенный, он побрел под дерево и там опустился на землю. Не понимая своего волнения, неожиданно перевернувшего все внутри, он испытывал какую-то досаду. Ему показалось, что его поразило легким током, словно Лада была наэлектризована. И это ощущение безумно хотелось испытать еще раз. А Лада все носилась по воздуху, словно у нее выросли крылья, ее темно-синее платье трепетно развевалось, черные волосы то прикрывали лицо, то летели назад. Наконец она спустилась с «тарзанки», села рядом с Егором и чему-то улыбнулась.

Заринке наскучило сидеть без дела, она оставила пост и отправилась исследовать кусты дальше.

– Ты обиделся? – спросила вдруг Лада.

Егор качнул головой отрицательно и потребовал:

– Сядь ближе.

Она пододвинулась.

– Еще, – сказал он.

Она обхватила его рукой и прижалась к тому месту, где у него была рана.

– Еще. – Он продолжал глядеть на залив. – Крепче.

Лада положила голову на его плечо.

– Так не болит? – спросила она.

В ответ он только кивнул.

На обратном пути Егор загребал веслами, как одержимый. Никакой усталости он больше не чувствовал. А было только новое волнительное ощущение. Как будто теплый цветок распустился внутри. Приятное чувство это осталось в его душе, подобно волшебному впечатлению, и может даже поселилось в нем навсегда.

Привязав у причала лодку, они прошли по тропинке среди дюн и оказались на песчаном берегу залива. Под ногами тянулись полосы выброшенных волнами водорослей, среди которых валялись перламутровые створки ракушек, иногда мертвая рыба и мелкий мусор. Заринка бежала впереди, останавливалась и обнюхивала эти незаурядные предметы. Слева поднималась песчаная гора из песка, белого и сыпучего, как сахар. Эта дюна остановилась у самого залива, словно не желая раствориться в воде, и маленькие волны лизали перед ней узенький пляж.

– Твой дедушка кое-что рассказал о старых немецких кладах, – задумчиво произнес Егор. – Как-то раз мы с друзьями пытались копать на развалинах. Да все пусто. Хотя, говорит, до сих пор находят ценные вещи.

– У нас дома вазочка немецкая и несколько картин есть, – отозвалась Лада. – Дедушка в своем доме нашел, когда жил в Кёнигсберге. Он говорит, земля у нас, все равно что остров Сокровищ.

– Найти бы чего-нибудь. Заработать. Я бы тогда к тебе каждый день приезжал.

Далеко впереди на песке отдыхала стая серебристых чаек. Увидав приближающуюся собаку, птицы одна за другой взлетали, а потом кружились над водой и растворились в сияющей дали.

– Твой дедушка не против нашей дружбы, – проговорил Егор. – Он сам мне признался.

– Зато папе не нравится, – сказала Лада. – Только он может Заринку расколдовать.

– И что она так и будет всюду за нами следить?

– Конечно.

– А ты не думала, хотя бы разок оставить ее дома?

– Думала, когда мы плыли в лодке.

– И что?

– Нельзя.

– А ты попробуй.

– Если папа узнает, он запретит нам встречаться.

– Да ну вас, – Егор обиженно махнул рукой.

Когда пришло время расставаться, они направились через лес к остановке.

– Я, наверное, не скоро к тебе приеду, – промолвил Егор.

– Почему? – Лада поглядела ему прямо в глаза.

– Попытаюсь найти клад, – он печально улыбнулся, обнял за плечи Ладу, но тотчас услышал грозное рычание за спиной и отпрянул.

– Я буду тебя ждать, – сказала Лада.

Зарабатывать в лесничестве Егор не мог, теперь он очень рассчитывал на удачу в раскопках. Вместе с Пашкой и Эрвином они копались на развалинах кирхи в деревне. Но ничего ценного там не находили. Когда приехала Анна со своими практикантами, количество карманных денег немного увеличилось, мать не скупилась, но и этого хватило бы лишь на мороженое или на упаковку чипсов с перцем, которых Егору теперь было не нужно. Он все же надеялся, что ему, наконец, разрешат зарабатывать.

– Никакой работы, милый, тебе надо поправляться, – убеждала его Анна.

– Я давно уже здоров, разве не видно? – хмурился Егор.

– Болезнь может вернуться. Погулял бы по лесу, съездил бы к морю, – советовала она. – Солнце и свежий воздух – вот что тебе сейчас необходимо.

– Я работать хочу, мне деньги нужны, – протестовал Егор. – Да я могу десять огородов перепахать таких, как один твой питомник.

– Не надо, – испугалась Анна. – Ты переутомишься.

Понимая, что спорить с матерью бесполезно, – она никогда не уступает, – Егор махнул рукой и побрел восвояси, отчаянно соображал, где еще можно достать деньги на поездку к Ладе.

Анна и ее студенты с утра до вечера пропадали в лесу или трудились в питомнике редких растений. Бывало, они так углублялись в работу, что даже к столу их не дозовешься.

– Обедать! – который уже раз, отворив калитку питомника, кричал Макар своим тонким с хрипотцой простуженным голосом.

Молчание.

– Обедать! – настойчиво повторял он.

– Макар, ты нас зовешь? – наконец откликнулась Анна. Она поднялась с корточек, выпрямила спину и отбросила косу на спину.

– А кого ж еще? – обиженно проворчал Макар. – Не земляных же червей.

– Попрошу без сарказма, – с раздражением отозвался Роберт, – я второй раз пересчитываю. Вы сбиваете со счету!

– Спасибо, Макар, мы уже идем, – пообещала Анна, вновь склонилась над грядкой и продолжила считать то ли тычинки, то ли пестики цветов, которые она опыляла мягкой кисточкой.

– Счетоводы, твою мать, – обиженно проворчал Макар и сделал вид, будто уходит.

Он отошел от забора, постоял под яблонями в саду, в ожидании, выйдут ли, наконец, ботаники или не выйдут, и, не дождавшись, снова подошел к питомнику только с противоположной стороны.

– Обедать! – позвал он сиплым голосом и закашлялся.

– Идем, – отозвался Женя, из-за своей грядки, где с хирургической осторожностью выщипывал проклюнувшиеся сорняки между робенькими стебельками горечавки, опасаясь, что живучие проростки пырея своими корнями задушат хлипкое редкое растение, которое выглядит так, будто боится жить.

– Сейчас же, – прошипел Макар.

Тут прямо перед ним из-за густых зарослей смородины выпрямилась Юля.

– А вы уже накрыли? – поинтересовалась она, обводя взглядом ряды торфяных горшочков, в которые высаживала проростки росянок.

– Давно стынет, – Макар оперся руками о забор. – Разогревать не буду.

Тут отозвался Роберт:

– А вы накрыли в саду или в доме?

– В саду, – ответил Макар. – Сегодня тепло.

Роберт поднялся с коленей и, отряхивая руки от земли, горестно заявил:

– Я больше не могу принимать пищу в саду. Стоит только сесть за стол, как вокруг тебя собирается все насекомое племя этого леса.

– Не преувеличивай, – подала признаки жизни Вера, она сидела на перевернутом ведре и делала записи в журнале, когда Анна диктовала ей какие-то цифры.

– А разве нет? Вот, скажем, проклятые мухи. Они ведь так и лезут в лицо и пытаются вырвать кусок прямо изо рта, – продолжил он с досадой. – Вчера в мою тарелку с ветки спустилась жадная гусеница, чтобы съесть мой салат. Вовремя заметил ее, а то она уже болталась на своей паутине, как приведение, над самой тарелкой. А муравьи! Да они строем ходят на наш стол и выносят с него все съестное! Одного я чуть не проглотил вместе с куском хлеба. Этот муравей ухватился за мой хлеб так, что не оторвать!

Макар покрутил пальцем у виска, выругался и побрел к столу, за которым уже сидели лесники.

– Это верно, – подхватил Женя, – сегодня утром я чуть не съел осу, которая увязла на моем бутерброде с вареньем. Вовремя заметил.

– И где эти птицы? – риторически спросил Роберт. – Почему они позволяют проклятым гусеницам забираться в мой салат посреди белого дня?

– А мне нравится, – проговорила Юля. – Тут все дышит, живет и счастливо вокруг нас, ни то что в душном городе.

– Да уж нашла чему радоваться, – ухмыльнулся Роберт.

– Ребята, довольно, пора заканчивать, – позвала Анна. – Продолжим после обеда.

Один за другим ботаники покидали свои грядки, брели в дом, мыли руки и потом садились за стол. Лесники уже заканчивали обедать и разговаривали о своих делах. А Егор не торопился, пил компот из лесных ягод и дожидался студентов.

– Кстати о птицах, – заговорил Женя, – помешивая ложкой в тарелке супа. – Сегодня утром сорока свистнула мои часы, пока я обливался водой во дворе.

– Вот, что я говорю, – тотчас подхватил Роберт, не донеся до рта ложку, – вместо того, чтобы защищать сады от проклятых гусениц, птицы занялись грабежом. Нашли легкий способ добычи. Наверняка, эта сорока продала твои часы на базаре. Эти хитрецы себе на уме.

– Не говори глупостей, – возразила Вера. – Ну скажи, зачем сороке деньги?

– Чтобы купить на том же базаре поесть, – ответил Роберт. – Вы просто недооцениваете их смекалку.

– А зачем ты обливался водой? – Юля вопросительно посмотрела на Женю.

– Закаляюсь, – ответил он и продолжил: – Так вот, я проследил за птицей тайком. Знаете ли, если бы закричал или побежал за ней, она бы испугалась и улетела с добычей. Но я сделал вид, будто ничего не вижу. С моими часами в клюве, сорока полетела к сараю. Я за ней. Осторожно заглядываю за угол и вижу: эта воровка сунула мои часы в щель между поленьями, затем подобрала с земли кусок какой-то промасленной тряпки и затолкала ее туда же, чтобы скрыть свой тайник с чужих глаз.

– Она, наверное, хотела поиграть в прятки, – простодушно предположила Юля.

– Не говори глупостей. Скорее всего, это мальчишка научил ее воровать наши вещи, чтобы потом продать, – заявил Роберт, кивнув на Егора.

Егор, не ожидавший такой гнусной клеветы, надулся.

– Что вы такое говорите, Роберт? – возмутилась Анна. – Мой сын не способен…

– Вы его плохо знаете, – заявил он.

Все обратили свой взор на Егора.

– Это ложь! – воскликнул он.

– Но ведь тебе нужны деньги, Егор? – продолжал Роберт. – Зачем?

– Сыночек, неужели ты?.. – ужаснулась Анна.

– Нет! – Егор просверлил Роберта свирепым взглядом. – Не обучал я никаких птиц воровству!

– А кто же еще? – проговорил Роберт, презрительно улыбаясь. – Ведь тебе зачем-то нужны деньги.

– А что, ведь известно, сороки вороваты по натуре, – проговорил Женя. – Возможно, Егор тут не причем.

– Спасибо, вы мне подали отличную идею, – с искусственной радостью произнес Егор. – И как это раньше мне в голову не пришло? Давно бы разбогател.

– Егор, я не думаю, что это верный способ, – начал я. – Разве я не достаточно даю тебе денег раз в неделю?

– Нет, не достаточно, – возразил он.

– Но ты же знаешь, как мало мы зарабатываем, – сказал я.

– Признайся, наконец, зачем тебе деньги? – ехидно проговорил Роберт, глядя на Егора в упор.

– Да пошел ты! – огрызнулся тот и отвернулся.

– Ну хватит, давайте поговорим о чем-нибудь приятном, – миролюбиво предложила Юля.

– Пусть сначала ответит, – настаивал Роберт.

Егор сверкнул на него презрительным взглядом, встал из-за стола и, сунув руки в карманы, побрел в дом.

– Роберт, ты обидел его, – с укором промолвила Вера. – Разве можно обвинять человека, не имея доказательств его вины?

– Извините, ваша честь, но в данном случае, разоблачение есть не что иное, как торжество морального закона над гнусными поступками, которые могут быть еще совершены, – елейным тоном проговорил Роберт. – Во всяком случае, мы предупредили готовящееся преступление с использованием специально обученных птиц.

– Ты перегибаешь палку, – все больше раздражаясь, произнесла Вера.

– Дорогая, Иммануил Кант советовал: чтобы выпрямить предмет, надо согнуть его в противоположном направлении, – нашелся Роберт.

– Ты просто невыносим! – заключила Вера, качая головой.

– Вы ошибаетесь, Роберт. Уверена, мой сын растет честным человеком, – с достоинством сказала Анна.

– Не факт, – возразил Роберт. – Он и его приятель, тот прусский мальчишка, состоят в сговоре со всеми зверями и птицами этого леса. Я собственными глазами видел, как они просили здоровенного лося дотянуться до сумки, которая висела высоко на ветке дерева. Я совершенно уверен, они специально забросили сумку повыше, чтобы научить лося доставать деньги из труднодоступных мест.

– Это Карвис, – объяснил я. – Он ручной.

– Они просто играли, – сказала Юля. – Я тоже видела.

– Это преступные игры, – настаивал Роберт.

Мало-помалу, за таким вот ожесточенным спором обед подходил к концу. Макар уже собирал опустевшую посуду, не вникая в суть разговора. Я и лесники засобирались на покос. А ботаники один за другим выходили из-за стола и возвращались в питомник.

– Деньги, всему виной деньги, – рассуждал Роберт, вздыхая, хотя его больше никто не слушал. – Именно деньги растлевают общество и губят человеческую душу.

Но Егор, между тем, унывать и не собирался. Оставшись один, он ушел в сад, сел на качели и стал придумывать способы, как раскрутить студентов. Денег на следующую поездку к Ладе все еще не хватало. А тут сразу четыре человека в его пользу. Пусть каждый сделает свое пожертвование, придумать бы только на что. Труднее всего будет с этим Рыжим, впрочем, его можно заставить платить за публично нанесенное оскорбление во время сегодняшнего обеда. Женя, тот помягче, его можно заманить в ловушку, а девушек просто разжалобить, придумать какую-нибудь печальную историю и вызвать у них сочувствие.

Уже на другой день Егор приступил к исполнению своих замыслов. Ранним утром он подкараулил Женю возле крыльца, и когда тот вышел в одних шортах на зарядку, предложил услугу – сходить за холодной водой для обливания. Студент, ни о чем не подозревая, охотно согласился. Егор, не теряя времени, поспешил на задний двор к водопроводному крану, наполнил большую лейку и вернулся во двор. А потом, когда Женя закончил свои упражнения, поднялся на скамейку и стал поливать на него сверху. Вода с шелестом дождя сыпалась на его голову, плечи, скатывалась по загорелому крепкому телу. Женя был доволен. Он фыркал, отирался руками и сиял от удовольствия. И как это раньше с лейкой не додумался, так лучше чем из ведра, настоящий холодный душ. Но Егор, вылив на него лишь половину объема, опустил лейку на скамью. Удовольствие купальщика прекратилось.

– Ты чего? – спросил Женя с недоумением. – Закончилась уже?

– Нет, есть еще, – ответил Егор. – Я только подумал, может, ты дашь мне немного денег за такую услугу, а? – промолвил Егор. – Зря что ли для тебя стараюсь.

– Да я тебя не просил, ты сам, – начал было Женя.

– На, поливайся, – Егор протянул ему лейку.

Женя взял ее, повертел в руках, поболтал – много ли там воды. А Егор спрыгнул со скамейки и зашагал к дому.

– Постой, – окликнул его Женя.

Егор обернулся.

– Сколько?

Егор назвал сумму.

– Чего?!

– Ну хотя бы половину этого дашь?

Женя почесал в затылке, махнул рукой и согласился:

– Ладно, только завтра опять меня польешь.

– Ты растение, что ли? – ухмыльнулся Егор и весело запрыгнул на скамейку.

– Ух, ты! – Женя пригрозил кулаком и отдал ему лейку.

Днем, дождавшись удобного случая, Егор подошел к Вере. Девушке он рассказал жалобную историю, будто он собирает деньги для своего деревенского друга Пашки, у которого так разболелся зуб, что парнишка воет второй день и рвет на себе волосы, а денег, чтобы ехать в город к врачу, в его семье нет. Надо признать, в этой печальной драме содержалась немалая доля правды, Пашке и в самом деле было плохо, вот только денег Евдокия и без Егора нашла, и зуб сыну еще на прошлой неделе вылечили. Однако Егор так искренне живописал страдания друга, что Вера прониклась сочувствием и выложила часть требуемой суммы.

С Юлей дело было намного проще. Егор едва только намекнул, что Эрвин страдает от неразделенной любви к соседской девчонке, будто она не желает с ним знаться, потому что у него никогда не бывает денег на мороженое или коробку конфет, как Юля, тяжело вздохнула и, не задумываясь, полезла в свою сумочку за кошельком и отсчитала для несчастного друга запрошенную сумму. И эта история Егора оказалась перевернутой правдой. Аристократическое обаяние, ум и нескрываемое легкое равнодушие Эрвина вызывали у одноклассниц истерический интерес; завидный жених будет в свое время. Но даже самой настойчивой девчонке никак не удавалось добиться от него внимания: Эрвину все время было некогда.

Таким хитрым способом Егору удалось скопить немного денег. При этом свою личную беду он раскрывать не решался. Правду ведь никто не понимает, зато все верят, если как следует приврешь. И все-таки собранной суммы было по-прежнему мало. «Вот если удастся раскрутить Рыжего, тогда уж точно полный билет в оба конца обеспечен, – рассуждал Егор, – но это самое трудное: к Рыжему требуется особый подход. Иначе он своим моральным законом все испортит. Больше всего на свете моралисты дорожат правдой», – заключил Егор.

Настал тихий вечер. Кто отдыхал от дневных забот в доме, кто нежился среди цветов в саду, кто отправился в Пруссовку за продуктами, а Роберт сидел на скамейке с журналом «Вестник ботаники» и читал. Он был в рубашке без рукавов и шортах, и от него крепко веяло жидкостью против комаров. К вечеру комары одолевали обитателей усадьбы немилосердно. Но Роберт за стеной ароматной отравы чувствовал себя в полной безопасности. Немного понаблюдав за ним, Егор собрался с духом, вышел во двор и сел на скамейку рядом.

– О чем мечтаешь? – поинтересовался Роберт, бросив взгляд на Егора, и перевернул страницу журнала.

– Да так, – вздохнул тот печально.

– Это не ответ.

– А о чем, по-твоему, может мечтать человек в моем возрасте?

Роберт снова перевел взгляд на мальчишку и ответил:

– Ну уж конечно не о деньгах.

– Правильно, – тяжело вздохнул Егор.

– Тогда о чем же? – с любопытством допытывался Роберт.

– О любви, – чистосердечно признался Егор и грустно опустил голову.

– Мелкий, ты чего? – Роберт повернулся к нему в пол оборота и бросил журнал на скамейку.

– Плохо мне, – промолвил Егор. – Вы все делами заняты, Эрвин с утра до вечера лесником работает, деньги зарабатывает, а мне нельзя. Хоть бы клад найти: копаем, да все бесполезно.

– Послушай, ты что-то путаешь. – Здесь у Роберта явно одно с другим не сочлось. – Причем тут деньги, клады? Ты говорил о любви, – напомнил он.

Но Егор не торопился развивать едва завязавшуюся тему своей неразделенной любви и промолвил:

– Ты не обижаешься на меня за то, что я прошлым летом вмешался в ваши отношения с Верой?

– Нет, что ты? Все здорово вышло.

Егор кивнул.

– Тогда я рад за вас.

– Погоди, ты начал говорить, будто кого-то полюбил, так?

– Так.

– И дальше что?

– Не везет мне. Нравится одна девчонка, да живет она слишком далеко. У меня нет денег, чтобы ездить к ней хотя бы раз в месяц.

– Мелкий, да ты спятил.

– Наверное.

Искреннее признание Егора глубоко тронуло Роберта.

– Ну и дела! – покачал он головой. – В твоем возрасте я об этом даже не думал. Кактусы на подоконнике выращивал, в походы ходил и книги умные читал. А ты уже! Вот так поколение растет! Ты родителям говорил?

– Что я дурак, что ли, – испугался Егор. – Если узнают, они из дома меня не выпустят. Разве не понимаешь?

– И в самом деле, не выпустят, – Роберт почесал в своей рыжей шевелюре и проглотил ком удивления.

А Егор продолжил играть на его тонких струнах души, как опытный музыкант.

– Не могу я без нее, понимаешь? – глаза Егора заблестели от слез, он шмыгнул носом. – В общем, я решил, если до конца недели не достану денег на билеты, отправлюсь к морю и спрыгну с обрыва.

– Ты постой, погоди. Надо же! Вот что раннее увлечение делает с подростками! – растрогался Роберт. – Теперь я все понимаю. Ты извини, что я с деньгами на тебя обрушился, тогда, за столом. Я ведь не знал, что у тебя все так серьезно.

– Да ладно, – Егор махнул рукой и, всхлипнув, протер под носом ладонью.

Роберт обнял его и прижал к себе.

– Ты только не убивайся, хорошо? Я ведь понимаю. В свое время еще Кант рассуждал: «Женщины даже мужской пол делают более утонченным». Надо же, я и не думал, что в таком возрасте можно испытывать такие сильные переживания. Тут и в самом деле не до кактусов.

– Сам не знаю, отчего это. А ведь ее дедушка в прошлый раз так и сказал, что мы не зря в больнице встретились. Выходит, судьба свела.

– Обещаю, вы будете вместе. Я дам тебе денег на билет.

– Честно? – В глазах Егора стояли слезы.

– Я разве когда-нибудь врал? – риторически спросил Роберт.

Егор насилу сдержался, чтобы не разреветься от нахлынувших чувств и уткнулся лицом в плечо студента.

– Ты только не раскисай, – Роберт потормошил его волосы. – Денег я тебе дам, сколько потребуется, но за одну добрую услугу.

Егор оторвался от него и поглядел в глаза:

– Какую?

– Надо грядку перекопать, сделаешь?

– Родители увидят в моих руках лопату, накажут.

– А ты ночью, когда все лягут спать, – придумал Роберт.

– Хорошо, – вздохнул Егор.

Около полуночи Роберт и Егор, освещая себе путь фонариками, прибыли в питомник. Чтобы не перепутать грядки, Роберт заранее пометил белой ленточкой те, которые требовалось вскопать, и показал Егору, после чего отправился спать. Никто не слышал звуков шороха вонзаемой в землю лопаты под покровом тихой звездной ночи. Уговор остался тайной. А ранним утром Роберт и зевающий Егор встретились во дворе и отправились в питомник. Студент прошелся вдоль грядок, принял добрую работу и тут же отсчитал мальчишке нужную сумму. Егор торжествовал. Роберт тоже. Чуть позже, когда студенты во главе с Анной собрались в питомнике, то застали Роберта с лопатой.

– Ты что, всю ночь здесь копал? – ухмыльнулся Женя.

– Зачем же? – возразил Роберт. – Встал пораньше и поработал. Люблю копаться в земле под утреннее пенье птиц.

– Птиц? – усомнилась Юля.

– Ну да, по утрам они здорово поют, – продолжил Роберт. – Известно, что Кант сменил место жительства из-за того, что ему мешал размышлять над вечностью зловредный петух, живший в соседском саду. С другой стороны, голоса птиц особенно полезны для людей, занятых физическим трудом. Звуковые колебания, исходящие от их голосовых связок, распространяются по окрестностям и благотворно воздействуют на нервную систему человека. Поднимают тонус, так сказать, во всем организме. Иными словами, возбуждаются клеточки головного мозга, который активнее подает сигналы на мышцы, органы и обостряет чувства. Работать под пение птиц – одно удовольствие!

Студенты с недоумением переглянулись.

– Дорогой, птицы уже давно не поют, – заметила Вера. – У них птенцы подрастают.

То, что деньги на билеты были заработаны честно, Егор не сомневался, и это укрепляло в его душе чувство собственного достоинства.

В один из тех дней, ранним утром, Егор выехал на косу. Это была самая долгожданная поездка. Июль уже подходил к концу. Заря растекалась по восточному небу, окрашивая облака в нежные малиновые, лиловые и золотистые оттенки, словно там распускались цветы. С моря дул свежий ветер и нес груды серых облаков, между которыми сияло солнце и обливало землю жаром своих лучей. Но деревья уже с утра перешептывались о возможном дожде. Пауки не стали плести паутину на травах и прятались в трещинах пней и под камнями. Деревенские ласточки беззвучно носились над самой землей.

На сей раз Лада, Егор и Заринка отправились на дюны, что громоздились вдоль побережья залива. Пройдя по серому дощатому настилу среди старых хворостяных фашин, в которых цвела чина и дрожала на ветру робкая трава, они направились по гребню песчаных холмов. Место это очень напоминало пустыню с ребристыми барханами, но такое впечатление тотчас же развеялось: когда они перевалили через хребет дюны, показался залив, и вдали засияло озеро Лебедь, похожее на чашу с голубичным соком посреди сахарных берегов с зеленой кремовой окантовкой. Полуденное солнце здорово разогрело песок, так что на нем можно было печь блины. Облака, чьи тени скользили по склонам дюн, лишь на время скрывали солнце своими серыми клубящимися спинами. Ребята спустились по склону дюны к воде.

– Мы будем загорать здесь. – Лада указала пальцем на маленькую ложбинку, обращенную к солнцу, бросила на песок покрывало и стала его разворачивать.

Заринка насторожилась. Егору было все равно, где лежать, и хорошо, если бы эта собака куда-нибудь убралась подальше. Но Заринка повертелась на безжизненном солнечном склоне и, тяжело дыша, легла возле разостланного покрывала. Егор стянул с себя майку.

– Расстегни мне сзади, – попросила его Лада, отчаянно дергая замочек блузки, закинув за спину руки.

– А Заринка? – осторожно спросил Егор.

– Ах, да, забыла. – Снова потянула замочек. – Ну что же делать? У меня не получается. – Скорчила недовольную физиономию. – Дура, как же я не догадалась надеть платье. Она стянула с себя шорты и села на покрывало.

– Что же ты, так и будешь загорать в этой кофточке? – не без иронии поинтересовался Егор, ложась рядом с Ладой.

– Не смейся.

– Надо ее как-нибудь обмануть.

– Бесполезно. Чуткая она.

– А если палку подальше забросить? Я бы успел, пока она из воды вернется.

– Нет, не получится. Она оставит меня, если ты сам куда-нибудь исчезнешь.

– Ну как хотите. – Егор махнул рукой.

Лада растянулась на покрывале и опустила козырек кепки на глаза. Заринка перебралась к ее ногам. Вокруг ни души. Только чайки время от времени проносились с громкими криками. Ветер веял песком на вершине дюны. Цветущие волны залива накатывались на берег и оставляли после себя малахитовые разводы микроскопических водорослей.

– Как проходят ваши раскопки? – вдруг поинтересовалась Лада.

– Неважно, – ответил Егор. – На той неделе копались в развалинах замка, что на южном берегу залива. Ничего ценного не нашли.

– Не повезло, – медленно проговорила она с сочувствием.

– Зато с того места хорошо видны залив и коса, – продолжил Егор. – Я смотрел на косу и думал о тебе, угадывал, что ты сейчас с отцом носишься по заливу, рассекая носом катера волны, или гуляешь по берегу и собираешь ракушки. А может, стоишь у плиты и готовишь для своих предков суп на обед. – Лада захихикала. – Жаль, ты была так далеко, и мы не могли видеть друг друга. – Я бы очень хотел, чтобы ты приехала к нам. Ты ведь еще никогда не была в нашем лесу.

– Никогда. И вряд ли меня отпустят.

– Но ведь с тобой будет Заринка, чего им переживать?

Лада вздохнула и ничего не ответила.

Белая бабочка пропорхала над ними и, поблескивая крыльями, как солнечный зайчик, полетела к заливу, там ее подхватил ветер и понес прочь от берега. От бабочки потребовалось немало усилий, чтобы суметь обмануть ветер и вернуться к дюнам. Она полетела к сосновому бору и там укрылась среди цветущих кустов красного шиповника. Тогда ветер задул посильнее. Серые, словно стеганое одеяло, облака покрывали бледнеющее, как призрак меланхолии, небо, клубились и раздувались. Облаков приносило все больше, они становились гуще и темнее, и постепенно затянули все небо. От солнца теперь осталось одно лишь бледное сияние просвечивающееся сквозь хмурую дымку. Егор и Лада поднялись и стали собираться домой.

Потемнело вокруг. Окрестности смолкли. Как вдруг зашуршало: закрапал по песку дождь, выбивая на нем мелкие лунки. Досталось всем, кто не успел укрыться от дождя. Муравей получил первой каплей по голове, и, стойко перенося бомбардировку, поспешил к соседней травинке, где и укрылся. Зеленая ящерица стрелой пронеслась к ближайшим кустарникам. А маленький пушистый мотылек, пытаясь увильнуть от падающих капель, полетел зигзагами к синеголовой колючке и спрятался под ее упругим листом. Стрекозы пропали, как будто их ветром сдуло, на самом же деле они расселись по стеблям тростника и терпеливо глядели на падающие капли своими большими зеленоватыми глазами. Зато лягушки оживились: сидя на берегу или по горло в воде, они квакали дождю торжественные оды. А дождь поливал в угоду полям и лесной растительности.

Ребята ушли по тропинке в лес и там укрылись в небольшой деревянной беседке. Она была круглая с бревенчатыми стенами и с черепичной крышей, увенчанной деревянной маковкой. Внутри, по периметру, располагались скамейки. Заринка встряхнулась, подняв вокруг себя фейерверк брызг, и улеглась на полу напротив входа, по-прежнему не выпуская из виду друзей и слушая печальный ропот дождя. Егор и Лада пристроились возле окон по разные стороны. Вода капала с их промокших волос и струилась по лицу. Они глядели на дождь, который вскоре превратился в сплошной ливень. Шум стоял невообразимый. Порывистый ветер бушевал в деревьях, трепал и гнул их ветви. Капли тарабанили по крыше, шуршали в листве и вдребезги разбивались о землю. Время от времени лес озарялся вспышкой молнии, а вслед за этим среди деревьев с треском прокатывался гром, и Лада каждый раз вздрагивала от него и поглядывала на Егора, который сидел напротив, не смея приблизиться к ней, хотя и очень хотелось ему сесть рядом и прижать ее к себе, чтобы она не пугалась грозы. Но между ними лежала Заринка.

– Страшно? – тихо спросил Егор.

– Немножко, – призналась Лада, протерла мокрое лицо и добавила: – В прошлом году молния убила рыбака.

– Наш Макар говорит, Илья-громовержец всякого нечестного и злого человека поражает огненными стрелами, – сообщил Егор.

– Но мы-то честные, – уверенно промолвила Лада.

Егор пожал плечами и снова стал глядеть на проливной дождь, который висел плотной завесой и, казалось, никогда не закончится. Больше разговаривать в такой шум не хотелось. Так и сидели они молчком, покорившись судьбе. Спустя четверть часа гроза прошла, и дождь вскоре прекратился. От мокрой разбухшей земли стал подниматься легкий пар. С кустов и деревьев сыпались большие капли. В мрачном лесу было сыро и зябко. Покинув беседку, ребята поспешили по тропе к остановке. Ноги скользили по вязкой грязи, высокие кусты то и дело окатывали водой, как из душа. А потом появилось солнце, лесную дымку пронизали его лучи, и тогда земля и кустарники ослепительно заблестели, словно они были покрыты россыпями крошечных фонариков. Егор поглядывал на часы. Пришло время расставаться. Когда они встретятся вновь, ни он, ни Лада не знали, но почему-то были уверены – скоро.