Дядя Грыня

— Дядя Грыня, ты меня ведёшь в пещеру к дракону?

— Ты, я вижу, парень умный, ну так ответь: на кой ты сдался дракону?

— Он меня съест.

— Думаешь ты такой вкусный? Если уж есть, то тётку Янину; в ней и мяса довольно, и сала. А в тебя одни кости хворью изъеденные, никакого вкуса. Ты, лучше, вот что скажи: с чего ты решил, что в пещере дракон живёт?

— Как же, там дым поднимается, издаля видать.

— У твоей матери над похлёбкой тоже дым?

— Не, у неё пар, он вкусный.

— А тут — невкусный. И в чём разница? Ещё вот, что интересно: ты мне на кой сдался, что я тебя у родителей забрал и волоку неведомо куда? А родители отдали за просто так и насовсем.

— С родителями, как раз всё понятно. Я ведь не сегодня-завтра помру, а так им меня хоронить не придётся. Ты меня взял, тебе и с телом возиться. А зачем это тебе — ты лучше меня знаешь.

— Ты неплохо ответил. Думаю, ты не такой дурачок, как кажешься поначалу. Ну вот мы и пришли. Ты точно здесь никогда не был?

— Точно. А что, дракон через эту дырку может вылезти?

— Главное, что мы через эту дырку можем влезть. Вставай на четвереньки, и смотри, не обдери спину о камень. Сорвёшь струпья, лечить будет трудно.

— А так — легко, что ли?

— Ты не рассуждай, а ползи.

— Темно…

— Сейчас будет светло.

Что сделал дядя Грыня, было непонятно, но под потолком загорелась светлая полоса. Видно было не особо ясно, но после пещерной тьмы, свет казался ярким. Стены нависали со всех сторон, под ногами журчал ручей.

— Пить хочешь?

— Очень.

— Вот ручей. Потом мы замутим воду и пить будет нельзя, но пока тут чисто. Держи кружку. Только сразу не пей, сначала прополощи рот и горло, потом пей маленькими глоточками.

— Ой, вода горячая, и потом она солёная и горькая сразу.

— Зато целебная. Пей, давай.

— А камни на потолке самоцветные?

— Нет. Они по другому светятся. Это просто люминесценция. Вообще оно вредно, но нам с тобой ничто повредить не может.

Под мертвенными огнями они прошли ещё несколько узких проходов. Единственным ориентиром в этом месте был ручей. И вот открылась обширная пещера с высоким потолком. В центре исходило паром озерцо с тёмной водой.

— И где тут дракон?

— Не знаю. Может быть, уплыл…

— А пламя в пасти потушить забыл. Нет уж, здесь никогда никого не было, кроме нас двоих. А это просто горячий источник. Понял?

— Как не понять…

— Ты плавать умеешь?

— Не.

— Тогда к озеру не подходи. Вода горячая и глубокая. Тебе десять раз с головой. Всё понял? Теперь смотри: здесь ты будешь жить…

Дядя Грыня подошёл к неглубокой нише в стене.

— Я тут тебе ветошку постелю. А пока раздевайся.

— Как?

— Совсем. В речке купаешься, не боишься на весь берег попой светить? И в баню тоже голышом ходишь. Так вот, здесь тебе баня будет, самая что ни на есть парная. А тряпки твои я сожгу и тебе новые дам. Теперь туда смотри…

Грыня показал на край озера, где поверхность блестела, словно слой растопленной смолы.

— Это грязь. Она тоже горячая, хотя и не очень. Она тебя лечить будет. Осторожно заходи, по колено, не больше. И ложись туда.

— Как?

— На спину. И осторожно грязью мажь больные места. Они у тебя, впрочем, все больные. И не вздумай тереть, а то мигом язвы натрёшь. Особенно промеж ног, клади грязи побольше и поаккуратней, а то писюля отвалится, как без неё будешь?

— А что, она может отвалиться?

— Запросто. Ты загляни туда, там такое творится. Под мышками грязь накладывай, на живот, под подбородком. Голову не тронь, я сам ей займусь.

— Это что?

— Это, друг мой зелингеновская бритва, волосы снимать. Такой даже у барина нет, а может быть и есть, кто его знает. А тебя обрить обязательно, а то у тебя там вшей видимо-невидимо.

— Воши у всех есть.

— Но не столько. Ты гляди, куда я волосы бросаю, и всё остальное, что у тебя отвалится, туда же бросай. Тогда они не к озеро попадут, а стекут в грязную яму. Теперь глаза зажмурь покрепче, я тебе лицо мазать буду. И говорить больше не смей, а то наглотаешься грязи, так не отплюёшься.

— М-м?..

— Да, так и будешь лежать, пока я тебя не подниму. Ты лежи, грейся, а я пока ужином займусь. Как будет готово, я тебя подниму.

Лежать пришлось долго. Игнашка, привыкший за время болезни к неподвижности, мужественно терпел грязевую ванну. Наконец дядя Грыня приподнял парню голову.

— Садись, я тебе из ковша голову скачу. Ты гляди, головешка-то у тебя неплохо очистилась. Сейчас глаза промою и можешь открывать. Руку давай… да… тут с пальцами караул кричать впору. Но ничего, отмокнут струпья и будут пальчики, как новые. Держи ложку. В миске каша, горячая и тоже горько-солёная, на здешней воде. А так — ячка, как ячка, вроде той, что твоя мамка варит. Ну-ка, показывай, как у тебя живот очистился. А это что за бугор? Дай-ка я его тихонечко подцеплю…

Дядя Грыня шпателем провёл по вздувшемуся месту. Струп задрался, под ним сплошным слоем ползали тараканы, клопы, блохи, какие-то мокрицы…

— Ну у тебя тут зверинец! — Пригоршня грязи пришлась в самую середину шевелящейся дряни. — Как ты ещё с таким цветником сюда живым дошёл.

— Ты сказал не умирать, вот я и дошёл.

— Молодец. Теперь поворотись, я тебе спину погляжу. Здесь у тебя тоже есть. Кашу доел? Тогда снова ложись в грязь, она всех тараканов повыведет. А если по большому хочешь, то садись вон туда. У тебя, небось после горькой каши глисты комом пойдут. Ну, бедолага… чума! — чума! — а тебя тараканы заживо жрут.

— Я не нарочно.

— Ещё бы ты нарочно такое учудил. Ох, горе мне с тобой! Ты воды пей побольше — и снова в ванну. Сердце выдержит — здоров будешь, а пока лежи и не рыпайся. Будешь всю ночь греться. Если совсем худо станет — мычи погромче, я услышу.

Никогда и никому Игнашка не рассказывал, каково ему пришлось этой ночью, но он ни разу не замычал, и лишь порой шевелил слипшимися пальцами.

Вслед за первой ночью пришла вторая, третья и так далее. Игнашка часами лежал обмазанный целебной грязью, а Грыня мотался по лесу, что-то приносил, варил, перетапливал. Снаружи Игнашкина кожа почти очистилась, струпья отвалились, и весь Игнашка был в розовых и тёмных пятнах, словно пёстрая корова. Внутри было хуже. Когда Игнашка пристраивался к поганой яме, из него с поносом выходили дохлые тараканы и мёртвые, свившиеся в клубки глисты. Игнашкин живот по-прежнему был тугой, что указывало, как много там ещё паразитов. Тем не менее, Игнашка начал потихоньку вставать, хотя выбраться из пещеры не мог.

Дядя Грыня варил горькую похлёбку, для которой ловил в лесу рябчиков и куропаток. Принёс откуда-то одежонку для Игната, хотя мальчишка большинство времени проводил голышом, подмазывая те места, которые продолжали его тревожить. Но во время вечерних бесед всё чаще разговор заходил о том, чем Игнат займётся, когда выздоровеет окончательно. Возвращаться в семью, которая отказалась от него, когда он был при смерти, Игнат не собирался.

В тот вечер Грыня принёс тушу косули, которую сумел загнать в лесу. Тушу распотрошили, поставили вариться потроха, мясо повесили над костерком, чтобы оно прокоптилось. А утром добытчики были подняты ружейным выстрелом и громким приказом:

— Эй, мужик, выходи!

— Это кто кричит? — спросил Грыня, не меняя всегдашнего выражения голоса.

— Он ещё спрашивает! Знаешь, что делают с браконьерами, когда их ловят? Тут возле самого входа в твою пещеру стоит дерево с большими ветвями. Выбирай любую, на которой тебя повесить.

— Я вижу, у тебя неплохая фантазия. Вот только это не просто дерево. Это липа, самая огромная в округе. Пчёлы с неё каждый год по двадцать пудов мёда сбирают. Если ты её опоганишь висельником, ни на этой липе и нигде в лесу пчёлы ни единого взятка не получат. Вся округа без мёда останется.

— Мне что за дело? Для себя я мёда где-нибудь куплю, отсюда вдалеке, а мужики пускай знают, кто им эту подлянку подложил.

— А пчёлы, что будут знать? Они все, как начнут роиться, полетят тебя кусать. Раскаешься липу портить.

— Тогда я тебя пристрелю и в реку брошу.

— Рыба пропадёт.

— На перекрёстке закопаю, где самоубийц хоронят.

— Но я-то не самоубийца. Меня там нельзя закапывать. Все окрестные поля перестанут урожай давать.

— Чует моё сердце, врёшь ты всё. Почему-то других можно и вешать и закапывать, а тебя нельзя.

— Другие живут в домах, а я — в пещере.

— Всё равно, сомнительны мне твои слова.

— А ты проверь. Меня убивать — себе дороже.

— Есть самый простой способ. Сейчас зайду в пещеру, тебя пристрелю да там и прикопаю.

— Давай, заходи, посмотрим, кто сильнее за жизнь держится.

Грохнул выстрел.

— Высоко берёт, — проворчал дядя Грыня. Он растянулся на камнях неподалёку от озерца, тело его резко удлинилось, сзади вырос шипастый хвост, голова раздалась в размерах, в пасти вырос ряд острейших зубов, какими можно лося перекусить. Четыре лапы с аршинными когтями не поддерживали тело, а торчали в стороны, чтобы было удобнее ползать. В глубине туловища гудел огонь, над фигурными ноздрями поднимался дым. Крыльев у чудовища не было и в заводе, да и зачем они подземному дракону.

Игнат, прятавшийся в своей нише, выскочил наружу, обхватил уродливую голову и громко зашептал в длинное ухо:

— Дядя Грыня, не убивай ты этого дурака, не поганься! Ты же добрый, ты за столько лет никого не убил. Позволь мне прогнать барина, чтобы он никогда не смел появляться у нашей пещеры.

— Попробуй, только осторожно. Штуцер у него заряжен картечью, и патронов много, — голос дракона был совершенно человеческий, каким дядя Грыня всегда разговаривал с Игнашкой.

Игнат, не накинув никакой одежонки, выбежал на край подземного зала и встал за выступом стена.

— Эй ты, — заорал он, — Барин пузатый, боярин попатый! Дуй отсюда, пока я добрый. Ещё раз появишься, живым не уйдёшь!

— Это ещё кто? — в голосе барина звучало удивление.

— Не знаю, как тебя, а меня зовут Игнатом. Меня дядя Грыня привёл сюда месяца четыре назад. Вся округа об этом толковала.

— И ты, что же, доселе жив?

— Я-то живёхонек, а тебе, никак, конец приходит. Беги, говорю, пока я добрый.

— Значит так, Игнаша. Я сначала тебя пристрелю, а потом займусь твоим дядей. В пещеру заложу заряд пороха, чтобы здесь больше никто жить не пытался. Всё будет чисто и в порядке.

— Ну, смотри, барин пузатый, как бы у тебя вместе с пузом писюлька не отвалилась. Нечем будет девок портить.

Грохнул выстрел. Картечина пошла рикошетом от одной стены до другой.

— Ты мне тут стены не ломай. Они каменные, картечи не боятся.

Барин медленно шёл на голос. В левой руке у него чадил факел, под мышкой правой руки он зажимал приклад винтовки, а ладонь держал на спуске. Не слишком удобное положение, чтобы целиться, но что делать, если кругом темно.

— Не туда идёшь, — дразнился голос. — Выход с другой стороны.

На потолке засветилась мертвенно-зелёная полоса. Так или иначе. Что-то можно разглядеть. Барин бросил зашипевший факел в ручей, перехватил штуцер двумя руками. Так оно получше будет.

Шорох раздался слева. Барин дёрнулся, готовясь стрелять, но нога проскользила по слизи, покрывавшей пол, и стрелок, не удержавшись, всем телом ухнул в поганую яму, которую в полутьме было не отличить от разлива смолы.

Он ушёл с головой в вонючую кашу, вынырнул, кашляя и отплёвываясь, рванулся к краю, который был пониже, где можно было надеяться вползти на твёрдое.

Мальчишка, голый, стройный, весь в светлых и тёмных пятнах, как корова Пеструха, стоял на противоположном берегу, куда не было никакой возможности выбраться.

— Ай-я-яй, ты баринок, никак ружьишко утопил. Ты поныряй, может достанешь. Тут не глубоко.

Какое — поныряй! Свалившись в яму, барин хлебнул вонючей каши и никак не мог отплеваться.

— Ты на руки глянь, — крикнул Игнат, и камзол распахни. — У тебя там всё чёрное. В этой яме самая зараза — пятнистая чума. Я тебя предупреждал, не послушал — получи. Теперь шуруй в усадьбу. Конь твой тебя не дождался, услыхал пальбу, оборвал повод и ускакал. Теперь ты бегом беги. Не выдержат ноги, упадёшь, там тебе и конец настанет. А доберёшься до усадьбы, посылай людей за врачами, тогда ещё поживёшь немного. И не вздумай посылать слуг к пещере. Через полчаса вся округа будет знать, что здесь обосновалась пятнистая чума. Ни по приказу, ни за деньги ни один человек близко к пещере не подойдёт. Всё понял? Тогда беги бегом и зови лекарей. Они тебя попытаются вылечить, а я погляжу, как это у них получится.