Дядьколь из города Е.

Филипп неторопливо ехал по унылой осенней трассе, курил прямо в окно и вспоминал, что он знает о городе Е. Да практически ничего, если не считать смутных данных из школьной программы. Там вроде жил кто-то из великих, кто-то из них же умер, а больше ничем сей уездный город и не был примечателен. По-крайней мере, для него, урожденного жителя мегаполиса, где не перечесть имен, дат и знаменательных событий. С присущим современной молодёжи из больших городов высокомерием Филипп лениво перебирал в памяти ассоциации и не ожидал найти там что-нибудь мало-мальски интересное. Но было надо. Сценарий к фильму сам себя не напишет.

Он, видите ли, относил себя к творческой интеллигенции. Писал то книжки, которые издавались в самиздате, то великие сценарии к будущим оскароносным фильмам – в стол. Конечно, это только пока! Конечно, он, талантливый драматург, будет писать сценарии для кино, и очередь из режиссёров не переведётся за его порогом. А когда перегорит к кино, то непременно переедет он куда-то на писательскую дачу и будет сочинять там сюжеты для не менее великих книг, вспоминая свою увлекательную жизнь. И рукописи отправлять будет с курьером, никуда особо не выезжая со своей уединённой писательской дачи. Мечта!.. Филипп сдвинул на затылок цветастую в полосочку шапку-вязанку, с которой расставался только для того, чтобы лечь спать.

Новым гениям приходится самостоятельно пробивать себе путь к признанию, терзаясь по ходу дела сомнениями в собственной гениальности и размениваясь по мелочам. Мелочи в понимании гения – это терабайты написанных букв в простынях текстов, чем бы они ни были, пока не напишется нетленка. Очередной мелочью Филипп считал сценарий документального фильма про жизнь в малых городах для какого-то крупного федерального гранта. Ведь известно, что чтобы обрести свободу творчества и позволять себе дирижировать очередью из режиссёров, нужно заявить о себе, играя по действующим правилам. Например – писать то, чего требует мейнстрим. А на повестке дня была русская глубинка.

Филипп ехал в городок Е., о котором у него не было ни малейшего представления. Картинки не было в голове. Не чувствуя смысла, он должен был отсмотреть места для съёмок, накидать съёмочный план, договориться об интервью с кем-то из местных жителей. Пусть сами расскажут, как они ощущают жизнь в малом городе. Наверно, им ужасно скучно, уверял себя Филипп, накручивая левой рукой кудрявые волосы и следя за дорогой. Что может быть интересного в этой унылой осени, если ты живёшь в городе с населением немногим больше семидесяти тысяч? Да деревня! Хотя вроде у них там культура и историческое наследие, что-то про купечество, писателей и художников. И что с того? Ну, не ходят же они по музеям каждый день! Зачем…

Дорога шла прямо, без крутых поворотов и развязок. Езды – часа два, можно и не останавливаться. По обеим сторонам тянулись бесконечные лесопосадки, одинаковый серо-жёлтый октябрьский пейзаж. Внезапно Филипп поймал себя на мысли, что отдыхает от постоянного шума мегаполиса в ушах. Гул мотора не в счёт. Вокруг тихо, нет нестройной симфонии клаксонов на быстрых улицах города, нет визга тормозов, грохота бесконечной стройки и стука колёс трамваев. Нет информационного шума, глаза расслабились в отсутствие мигающих билбордов и мерцания неоновых реклам. Он даже музыку выключил и съехал на обочину. Вдали виднелся город Е.

Получив грант, Филипп быстро сориентировался и через интернет нашёл Ксению из отдела по связям с общественностью городской администрации. Ему нужны были контакты. И чтобы кто-то рассказал, что вообще снимать. Ксюша оказалась дамой оборотистой, и не любила нагружать себя лишней работой. Слова «федеральный грант» оказали на неё магическое действие, и уже через час у Филиппа были контакты сразу нескольких интересных городских персонажей, в том числе – экскурсовода Арнольда. Ну, а Ксения сказала «если что, обращайтесь» и распрощалась так, что стало Филиппу понятно – обращаться не стоит.

Стоя на обочине дороги, Филипп смотрел на город Е. на горизонте. По прямой было километров пять, и городские кварталы хорошо просматривались. Обычные пяти- и девятиэтажки, бело-красные трубы городских котелен – советское наследие – а вокруг поля. Ничего особенного, так выглядит большинство российских городов с окраины. Филипп постоял на осеннем ветру, посмотрел на серый пейзаж и вздохнул. Что ж, надо принять этот вызов и сделать красивое кино. И позвонил Арнольду.

Тот ждал встречи.

– Давайте встретимся на Троицком кладбище, найдёте по навигатору, – сказал Арнольд по телефону. – Я неподалеку, начнём знакомство с городом оттуда.

– Почему? – какой странный выбор места встречи – кладбище. Обычно осмотр начинают с достопримечательностей, стараются показать гостям города всё самое красивое и интересное, «не ударить лицом в грязь». А тут – кладбище.

– Поймёте на месте, – усмехнулся Арнольд. Реакция Филиппа была для него ожидаемой, и он, будучи человеком оригинальным, часто проделывал сей финт с туристами. – Только в город не надо заезжать, там есть поворот с трассы сразу вниз.

Что за «вниз»?..

Арнольд оказался высоким громогласным мужчиной средних лет с лукавыми глазами и не сходящей с губ улыбкой. Таких называют «человек-театр». В его присутствии весь остальной мир куда-то исчезал, а в эфире оставался только его зычный голос. Он говорил много и интересно, знал, казалось всё и вся и определённо любил ощущать себя в центре внимания.

– Это и есть «низ», – вещал Арнольд, величественно обводя рукой вид перед собой.

Они стояли спиной к тяжёлым кованым воротам старого кладбища. Оно расположено на одном из холмов, окружавших город на берегу большой реки. Вид открывался замечательный, и Филипп быстро понял, зачем Арнольд привёз его именно сюда. Внизу лежал умиротворяющий пейзаж: златоглавые церкви и соборы в дымке осеннего тумана, пики башен старинных зданий и множество малоэтажных каменных домиков внизу. Вдали – серебристый в холодном солнечном свете блеск широкой реки.

– Здесь сначала появилось село, которое в прошлом веке разрослось до города. Удобное и практичное расположение немало способствовало появлению первых поселений именно здесь. Видите, – начал гид-экскурсовод, – естественный ландшафт словно обнимает эту часть города, и всё в ней осталось почти таким же, как было двести и более лет назад… Люди кормились с реки, озёр, полей и лесов вокруг. Эти природная красота запечатлена в картинах великих художников, в фильмах советских режиссёров, бесчисленных стихах и книгах. Здесь есть семьи, которые многими поколениями продолжают жить на одном месте, находя в этом особый смысл.

На противоположном холме виднелись те самые блочные многоэтажки, на которые Филипп смотрел с другой по всей вероятности стороны города.

– Наш город естественным образом и по застройке разделен на две части – нижняя, историческая, и верхняя – современная. И это два совершенно разных города. Кому-то нравится пыль веков и лиричность переулков с рябинками, и он живёт внизу, в тихом старом городе. А кто-то предпочитает жизнь побыстрее, живёт наверху и бывает внизу только чтобы отдохнуть от городской суеты. Вот я живу внизу. У меня есть дом, тут недалеко, и кострище во дворе. Я всеми днями бегаю по городу с туристами, так что мне жизненно необходимо вечером и в редкие выходные посидеть молча у огня.

«Хм, суета у них, конечно», подумалось Филлипу, но старый город его заинтересовал.

– Так зачем нам кладбище? Про вид я понял – так нагляднее.

– Идём, познакомлю тебя с городским персонажем. Если хочешь понять душу города, то с Дядьколем нужно познакомиться непременно, – усмехнувшись, Арнольд без церемоний перешёл на «ты». В его случае это означало минимум показного официоза в экскурсиях и максимум настоящей городской жизни.

– Самые первые могилы появились здесь ещё в 18 веке, – обрисовывал ситуацию экскурсовод по дороге к кладбищенским воротам. – Сегодня захоронений здесь почти не проводят, поросли могилки да дорожки травой. Кое-где и вовсе не пройти – разрослись кусты да деревья, что посадили когда-то у могилок. Лишь изредка привозят кого-то из важных горожан. И упокаивают рядом с прежними родственниками.

Филипп смотрел на некогда белые надгробья и открывал для себя нечто новое. Старые кладбища не навевают печаль. Всё уже отболело, прошло. Смыло ливнями, вымело ветрами. Стоят покосившиеся кресты, ржавые, покрытые паутиной. Шелестит ветер в ветвях высоких берёз да осин, сквозь листву пробиваются лучики холодного осеннего света. Тихо и покойно. Не приходят больше люди, некому.

Арнольд дёрнул за ручку двери привратницкой, заглянул внутрь и вышел обратно. Охранника не было на месте, и они решили пройтись по аллеям.

Шли по неровным дорожкам, перечитывали надписи, которые ещё можно прочесть. За римскими цифрами и старорусскими буквами спят чьи-то судьбы, человеческие истории. Арнольд что-то говорил, но Филипп не вслушивался. День был удивительно тихий, и в какой-то момент сквозь серую толщу облаков пробилось робкое солнце. Луч упал на ещё не опавшие листья пожелтевшей берёзы. Внимание привлекла безымянная могила.

Среди поросшей травой скорби стоял чистый, без паутины, крест на ухоженной земле без оградки. Почти вплотную к крепкой берёзе. Она намного старше, а могилка явно появилась здесь недавно. Крест высится над холмиком, на котором густо растёт земляника. Чёрный, с табличкой в золотой рамке, с неё ещё не слезла краска. И нет ни даты, ни имени, ни фотографии. Одно только слово каллиграфией, золотыми буквами – «Бабонька».

Филипп остановился напротив креста словно оглушённый. Он и сам не знал, что именно в этой картинке так его зацепило, но не мог сделать и шага в сторону. Арнольд, прошедший уже немного вперёд, вернулся и встал рядом, вопросительно глядя на гостя.

– Я… Кто здесь похоронен? – спросил Филипп, наклонив голову на бок и не отрываясь глядя на надпись. Ему в силу молодости не доводилось ещё бывать на старинных кладбищах, и уж тем более он не видел безымянных, но с именем могил. В голове летели мысли о той, кого здесь похоронили: имя собственное явно ласковое, значит, то была хорошая женщина; но и не старая, ведь бабушки – это бабушки, а тут – бабонька, она должна была быть довольно молодой…

– Это... – начал было Арнольд, но вдруг замолк. – Пусть лучше тебе Дядьколь про неё расскажет, вон он идёт, в конце аллеи.

С граблями и лопатой в одной руке и охапкой сухостоя в другой резво шёл по аллее Дядьколь. То был мужичок неопределённого возраста в фуфайке нараспашку. Шапку в рубчик он носил на макушке на манер «петушка». Лицо его было испещрено морщинами и обожжено солнцем, но было удивительно ласковым и открытым, несмотря на место службы. Он подошёл, воткнул лопату в землю, а к ней прислонил грабли. Бросил на землю охапку сухой травы. Отряхнул руки, поздоровался. И без перехода сказал:

– Здесь покоится удивительная женщина. Она была добра и заботлива настолько, что я не смог на гробовой доске написать ничего, кроме горького и сердечного «Бабонька».

И столько в этих простых вроде бы словах было и боли, и любви, и смирения, что Филиппу расхотелось спрашивать, а только слушать этого мужичка и слушать молча.

– Торжественно приглашаю вас в мою каморку, – театрально склонился в поклоне Дядьколь, указывая рукой в сторону ворот. Попутно, не разгибаясь, собрал брошенную охапку с земли и стал выжидающе смотреть на пришедших.

Арнольд замялся, ссылаясь на планы по осмотру городских достопримечательностей, но Дядьколь не дослушал и подмигнув Филиппу, пошёл вперёд.

– Сейчас пойдёт дождь. Неча под дождём гулять, – бросил он через плечо.

В привратницкой было сухо и тепло. Свет давал старый латунный подсвечник о трёх лампочках в виде свечей. Филипп нерешительно осматривался, не зная, куда сесть. В маленьком помещении повсюду стояли разномастные стулья, и даже каким-то непонятным способом вместился небольшой диванчик зелёного цвета. А у маленького окошка за кружевной занавеской стоял квадратный столик с подносом на нём. На подносе блестел в свете ламп резной хрустальный графин в окружении трёх железных кружек со стаканами явно из собственности Российских железных дорог. В графине переливалась рубином какая-то жидкость. Дядьколь велел всем сесть где нравится и принялся суетиться и бурчать себе под нос.

– Пора уже и печь топить, чувствуется в воздухе зима. Времени у кладбищенского привратника много, а уюта мало. – Открыл печную заслонку, сложил в топку дрова вперемешку с бумагой, поджёг длинной спичкой, стал смотреть в огонь. – Когда рассказываешь о ком-то, человек вроде оживает, стоит рядом, за руку держит. Смотрит с участием, молчит.

Филипп посмотрел на Арнольда, тот слегка кивнул ему и перевёл взгляд на привратника. Дрова быстро занялись, и Дядьколь прикрыл дверцу. Затем нелогично открыл дверь, сел на низкий табурет прямо у входа и закурил. На улице действительно пошёл косой затяжной дождь.

– Я никому не рассказывал то, что поверяла мне Бабонька за рюмкой рябиновой воды. Так называла она рябиновую настойку, которую сама и ставила, надо сказать, в количествах. Любила выпить рюмашку вечерком для блеска в глазах и румянца на щеках. До степени опьянения «как прекрасен мир». И останавливалась. В такие моменты она начинала всех любить и дарить добро окружению. Окружение её составлял я.

– И иногда я, – ввернул Арнольд.

– И ты… Во взрослом возрасте знал я её недолго. Лет десять назад она вернулась в дом своей бабки, что напротив моего стоит, да так и осталась до конца. Со временем мы стали очень близки, хоть я и понял это, когда она умерла. У меня тогда небо погасло. Короткими своими разговорами она отогрела, перевернула и поставила на место мою заскорузлую душу. Как ни вспомню о ней, так на сердце теплее становится. Побуду мысленно с ней, с Верой. Может, и станет чуточку теплее и светлей. Что ж….

От автора

Признание в любви родному городу и России - в этой книге.