Дыхание внутри клетки

Посвящается Мальцевой Марфе Моисеевне

Утро над Научным Институтом «Биофронт» выдалось не просто серым, а каким-то вымытым, акварельным, лишенным ярких красок. С небес неторопливо сыпалась не просто изморось, а мельчайшая водяная пыль, превращавшая мир в размытый снимок. Она оседала на стёклах высоких витражей главного корпуса, затягивая их мутной пеленой, сквозь которую угадывались лишь смутные тени интерьеров. Бетонные дорожки, лучами расходившиеся от центрального входа, были выстланы сложными, мгновенно исчезающими под ногами узорами влажной пыли, похожей на иней. Казалось, сама природа затаила дыхание. Мелкий, пронизывающий холодок, не столь сильный, чтобы заставить ежиться, но достаточный, чтобы впитываться в кожу и пробирать легкой, настойчивой дрожью, исходил отовсюду: от мокрого гранита ступеней, от стальных поручней, от стекол машин, припаркованных у тротуара.

Воздух был густым и тяжелым, наполненным запахом прелой листвы, размокшей земли и сладковатым душком гниющих где-то в дальних уголках парка ягод. Поздняя осень не щадила здешний пейзаж, затягивая всё в спокойную, чуть удушливую дымку, стиравшую границы между небом и землей. Из зарослей пожухлого кустарника, подпиравшего стены ограды, доносилось редкое, осторожное шуршание — возможно, ёжик, готовящийся к спячке, или промокший воробей, — но больше никаких звуков не прорывалось сквозь ватную тишину. Будто сама природа смолкла, затаилась, предвкушая что-то важное, неотвратимое, что должно было случиться за этими стенами.

Именно в этой приглушённой, почти мистической атмосфере сотрудники «Биофронта» начинали свой рабочий день. Массивная дверь главного корпуса, отделанная темным деревом и матовым металлом, периодически с тихим шипением гидравлики приоткрывалась, выпуская наружу людей в непромокаемых плащах и темных пальто. Они торопливо, почти бегом, пересекали двор, их фигуры казались призрачными и невесомыми в молочной дымке. Кто-то прижимал к груди стопки бумаг, прикрывая их от сырости полой плаща, кто-то не отрывал взгляда от планшета, подсвеченного холодным синим светом, но большинство лишь мельком, автоматически поглядывали по сторонам, обуреваемые мыслями не о погоде, а о скором запуске глобального проекта, который обещал переменить саму суть медицинского вмешательства, подарив миру новое «Дыхание».

Эвелин Рид, руководитель программы по наномедицине, уже была внутри. Она шла по длинному, слабо освещенному коридору «крыла Б» легкой, почти неслышной походкой, ее мягкие замшевые лоферы бесшумно ступали по шершавой плитке холодного, сероватого оттенка. В руках она сжимала небольшой стальной термос с крепким, почти черным кофе — своей единственной, верной поддержкой перед очередным напряжённым днём, растягивающимся на двенадцать, а то и пятнадцать часов. Глаза у неё, обычно ясные и проницательные, сейчас казались утомлёнными, отчего белки были слегка красноватыми, а взгляд — отсутствующим, обращенным внутрь себя. В памяти всплывали вчерашние расчёты, графики и симуляции, которые она просматривала до глубокой ночи, стремясь отточить до совершенства прихотливую логику «роевого» интеллекта для новых нанороботов. Каждая формула, каждый алгоритм отзывались в висках тупой, нарастающей болью.

«Кто бы мог подумать, — мелькнуло в голове у Эвелин, и эта мысль была горьковатой, как её кофе, — что когда-то я, девочка с разбитым сердцем, буду стоять на пороге настоящей революции в медицине, а мир снаружи останется таким же хмурым, холодным и безразличным. Будто ничего и не происходит. Будто мы не пытаемся переписать законы биологии.»

Снаружи, за этими стенами, и правда иногда казалось, что ничего не меняется: все те же дожди, те же туманы, те же лица в метро. Но здесь, внутри, в стерильных лабораториях и за мощными серверами института «Биофронт», уже зарождалось будущее. Будущее, которое вскоре должно было вырваться на свет, чтобы подарить надежду, спасти тысячи, а может, и миллионы жизней. Оно витало в воздухе, смешиваясь с запахом озона и спирта, пряталось в мерцании светодиодов и тихом гудении процессоров. Оно было совсем близко. Осталось сделать последний, самый трудный шаг.