Дым над Городищем

Антоний стоял у окна гридницы и смотрел на запад. Там, за частоколом, за посадом, небо только начинало багроветь — край солнца еще золотил верхушки дальних деревьев.

Он вспомнил утро. Как же это было давно — будто не сегодня, а в другой жизни.

А ведь сегодня утром все только начиналось. Солнце встало. И в тот же миг — крик, топот, лязг. Степняки ворвались в посад. Антоний тогда был в своей каморке, толок в ступке траву, когда за стенами взорвался вой. Он выскочил наружу — и увидел ад.

Потом были часы, которых он почти не помнил. Только руки в крови по локоть, только лица — чужие, искаженные болью, только крики: «Сюда! Лекаря! Сюда быстрее!» Он перевязывал, прижигал, зашивал, резал. Кому-то помог, кому-то — нет. Одного парня, молодого дружинника, он запомнил особенно. Тот лежал на земле, белый как мел, и смотрел на свою руку — вернее, на то, что от нее осталось. Сабля отхватила почти по локоть, культя была страшная. Антоний кое-как перетянул, парень даже не вскрикнул — только смотрел на него мутными глазами и молчал. Выживет ли — Бог весть.

И в этом аду, среди стонов и криков, прибежал дружинник. Запыхавшийся, в крови — своей или чужой, не разобрать.

— Антоний! К князю! Быстро!

Он тогда и думать забыл про того парня с культей. Схватил свой мешок с инструментами, побежал.

Князь лежал на столе в гриднице — на том самом, на котором и сейчас, — рана на его шее была страшной. Антоний делал что мог. Чистил, прижигал, накладывал повязки. Князь молчал, только зубы сжимал так, что желваки ходили. Выживет ли — тогда казалось, что да. Князь сильный, князь выдюжит.

И вот теперь — это.

«Господи, — подумал Антоний, глядя на запад, где таял закат, и на восток, где уже разгорались первые костры орды. — Сколько нам еще переживать? Сначала набег, резня, кровь. Потом — раненый князь. И вот теперь — орда. Тьма. Конец.

Чем мы прогневали Тебя? Чем заслужили такую кару?»

Ответа не было. Только костры разгорались ярче, только ночь опускалась на город черной, беспросветной мглой.

Антоний постоял еще немного, глядя то на запад, где уже не видно было леса, то на восток, где жила своей жизнью орда. Потом вздохнул, перекрестился.

Сзади, со стола, донесся хриплый, надрывный кашель.

Антоний обернулся.

Князь лежал на грубом войлоке, и грудь его тяжело вздымалась. Глаза были открыты — мутные, но, кажется, осмысленные.

Антоний подошел, сел на скамью у изголовья. Опухоль на шее раздулась еще сильнее — багровая, горячая, она подбиралась к горлу, сдавливала дыхание. Князь дышал редко, тяжело, с присвистом. Антоний взял его за руку — сухую, горячую — и замер, глядя в стену.

«А может, и правда, — подумал он, — может, это и есть ответ. Не за что. Просто так. Просто — конец».

Потом князь снова открыл глаза.

— Позови... — прохрипел он. — Отца... Игнатия.

Антоний встал, вышел в сени. Отрок дремал на лавке.

— К отцу Игнатию беги, — сказал Антоний. — Князь зовет.

Отрок сорвался и исчез в темноте. Антоний вернулся к князю, сел на место. Ждал молча.

Отец Игнатий вошел быстро, запыхавшийся, в простой рясе.

— Оставь нас, — сказал он.

Антоний вышел, притворил дверь. Сел в сенях на лавку, уставился в одну точку. Из-за двери доносился глухой говор — сначала Игнатий, потом хриплый шепот князя. Антоний не вслушивался. Не его дело.

Дверь скрипнула. Вышел Игнатий.

— Все, — сказал он тихо. — Я дал ему отпущение.

Антоний кивнул, поднялся, заглянул в гридницу. Князь лежал с закрытыми глазами, дышал — еле-еле, но дышал.

— Долго ли? — спросил Игнатий.

— Не знаю. Может, сейчас. Может, до утра.

Игнатий помолчал, глядя на князя. Потом перевел взгляд на окно, за которым чернела ночь, и спросил тихо:

— Кузнец... успел?

— Не знаю, — ответил Антоний. — Орда пришла сразу после них. Может, успел. Может, нет.

Игнатий кивнул.

— Я буду в церкви, — сказал он. — Если что — шли.

Он вышел. Антоний остался один.

Ночь тянулась долго. Князь дышал. Иногда открывал глаза — мутные, невидящие — и снова проваливался в забытье. Антоний сидел, держа его за руку.

«Господи, — молю тебя — сохрани его. Дай ему сил. Дай ему пережить эту ночь».

Князь дышал. Редко, тяжело, с хрипом. Антоний считал вдохи. Раз... два... три...

«Не уходи, — думал он. — Не сейчас. Не оставляй нас. Ты нужен. Городу нужен. Нам всем нужен. Не уходи».

Когда за окнами начало сереть, князь выдохнул и больше не вдохнул.

Антоний замер. Подождал. Тишина.

Рука князя, которую он все еще держал, начала медленно холодеть.

Антоний сидел, глядя на застывшее лицо. На глубокие морщины, которые разгладились только сейчас, в смерти. На седые волосы, которых еще утром было меньше. На закрытые глаза.

И вдруг почувствовал, как по щеке покатилось что-то мокрое.

Он не всхлипывал, не рыдал — просто сидел, и слезы сами текли по лицу, капали на руку князя, на холстину, на войлок. Он вытер их рукавом, но они текли снова.

— Прости, княже, — сказал он тихо, сам не зная, за что просит прощения. — Не сберег.

Посидел еще немного. Потом перекрестился, накрыл лицо князя холстиной, встал и вышел.

В предрассветных сумерках он дошел до церкви, постучал в келью отца Игнатия.

— Преставился, — сказал он коротко. Голос его дрогнул, но он справился.

Игнатий, уже одетый, посмотрел на него внимательно. Увидел красные глаза, мокрые дорожки на щеках. Ничего не сказал, только кивнул.

— Иди, Антоний. Отдыхай. Я скажу им сам.

Антоний ушел. Игнатий остался один. Помолился. Подождал, пока небо на востоке нальется светом. И пошел к отцу Варлааму.