Дыра в семейном фото

У Глеба болела голова. То ли от звона тарелок, которые он вытаскивал из посудомойки, то ли от того, что дочери играли и орали в своей комнате, то ли от высоких ноток в голосе Марины:

– Ты отец им или нет, в конце концов? Дети совсем от рук отбились. Соня троек нахватала, у Тони ОГЭ на носу, а она не готовится, обе в школьном театре своём целыми днями пропадают. Ну что ты молчишь?

– Дорогая... – когда ему нечего было сказать, Глеб всегда говорил «дорогая», словно это защищало его от праведного гнева супруги. – Ты же сама говорила, что им нужно проявить себя. Социализация там... Кружок у них какой-то... Венера Демьяновна ведет, недавно у них, хороший педагог, кажется...

– Та рыжая? Видела я, как ты на эту Венеру Демьяновну глядел на школьной линейке первого сентября! – Марина стукнула по столу ладонью. – Я тебе говорила, что от этого театра никакой пользы не будет, а ты...

Глеба промолчал. Крыть было нечем – Венера Демьяновна, безусловно, была женщиной выдающейся – особенно в районе груди.

– ...а ты как воды в рот набрал! Как всегда!

Из детской раздался ритмичный стук барабана и высокий смех – то ли Сонин, то ли Тонин – от чего головная боль Глеба усилилась.

«Так смеются не дети, а клоуны в заброшенном цирке», – подумал он. – «Или койоты в мертвой пустыне».

Глеб поставил последнюю тарелку на полку и осторожно закрыл посудомойку. Жена продолжала атаку:

– Ну скажи хоть сейчас что-нибудь!

– Марина... – он уже не понимал, по какому вопросу должен был ей ответить – по поводу поведения дочерей, про театр или насчет его взглядов на учительницу. Тема Венеры Демьяновны была самая щекотливая, поэтому он выбрал меньшее из зол. – Я пойду сейчас разберусь.

– Как же, разберешься!

Марина закатила глаза и включила телевизор на кухне.

***

– Девочки... – Глеб осторожно постучал согнутым пальцем в дверь детской. – Вы там играете?

– Пап, мы репетируем! – крикнула Тоня так громко, что голова у него снова полыхнула болью. – Не мешай!

– Не мешай! – поддакнула Соня, старательно имитируя старшую сестру. Еще год назад она бы себе не позволила так ему ответить... но это было раньше. Теперь младшая во всем подражала Тоне, а та копировала мать. Глеб оставался в безнадежном меньшинстве.

– Вы уроки сделали? – спросил он через дверь.

Ему не ответили. Стук барабана стал более ритмичным и быстрым, каждый удар его болезненно отдавался в ушах. Слышался топот – словно кто-то отплясывал босыми ногами по ковру.

Глеб вздохнул, повернулся и сделал шаг по коридору. Посмотрел в сторону приоткрытой двери в кухню, где Марина слушала вечерние новости.

Он словно завис, не понимая, куда ему дальше идти. Голова раскалывалась так, будто в череп загнали гвоздь.

– Так ему! – услышал он приглушенный голос из комнаты – то ли Сонин, то ли Тонин. – Только мешает. Достал!

Глеб развернулся, в два шага подскочил к двери детской и распахнул ее, сорвав хлипкую защелку.

Слова о послушании и недопустимости плохого поведения застряли у него в горле.

Окна в детской были плотно закрыты шторами, на ковре в центре комнаты горели свечи, образуя неровный круг. На краю ковра за игрушечным барабаном сидела Тоня и судорожно отбивала укачивающий тревожный ритм. А в круге, держа что-то в высоко поднятой руке, танцевала Соня. Ему показалось, что у нее рот в крови. Через мгновение он с облегчением понял, что это неумело наложенная помада, а еще через миг он судорожно закрыл себе лицо руками.

– Соня, господи! Ты же голая!

Барабанный ритм оборвался и наступила оглушительная тишина.

– Это что еще такое? – услышал он за спиной голос Марины – столь ледяной, что у него самого душа ушла в пятки.

***

Свечи потушили.

В ярком свете люстры детская больше не выглядела, как тайное святилище для запретных ритуалов. Девочки сидели рядком на Тониной кровати, одетые в одинаковые пижамы, опустив головы перед родителями. Марина подняла Сонино лицо за подбородок и молча разглядывала ее испачканный красный рот.

– Из сумки помаду мою стащила, да?

– Да, – ответила за сестру Тоня.

– А ты молчи лучше, с тебя, как со старшей, спрос будет больше. Это что за игры вы тут устроили? Что за цирк? Пожар захотели устроить? Танцевали голышом? Совсем с ума сошли? Глеб, ты хоть скажи что-нибудь!

– Девочки... – Глеб опустился на колено и осторожно взял дрожащую Сонину руку в свою. – Вы в порядке? Не поранились?

Они отрицательно покачали головами.

– Что это была за игра? Кто вас научил? – тихо спросил он.

– Венера Демьяновна, – ответила Тоня. – Это для школьной пьесы. Про обряды древних людей. У Сони была шкура понарошку, из одеяла, а когда ты вошел, она уронила. Вот и всё.

– Дорогая, – Глеб с облегчением повернулся к супруге. – Ничего страшного. Просто школьная постановка.

– Эта Венера Демьяновна! – выпалила Марина. – Я вам обеим запрещаю ходить в этот кружок!

– Но, мама! – взмолилась Тоня. – У Сони важная роль! А я на барабанах, у меня хорошо получается. Мы...

– Ты завтра же утром пойдешь в школу и со всем этим разберешься! – Марина ткнула в Глеба пальцем. – Скажи этой Венере Демьяновне, что мы напишем заявление! Вылетит из школы как миленькая – по собственному или по статье! Извращенка!

– Дорогая, – Глебу тяжело было слышать, как девочки синхронно начинают хныкать. – Может быть не будем спешить с выводами? Ничего страшного ведь, собственно, не произошло.

– Да ты посмотри на них! – всплеснула руками Марина. – Я трачу деньги на репетиторов, всё для них делаю, а они променяли учебу вот на этот... балаган! Ты что, считаешь это нормальным?

Глеб открыл рот и закрыл, потупив глаза, словно подражал дочерям.

– Завтра же пойдешь в школу! – отрезала Марина. Потом взглянула внимательнее на мужа. – Впрочем, тебе ведь этого только и надо, да? Побыть наедине с этой училкой, да?

Глеб помотал головой.

– Вместе пойдем! – отрезала Марина. – А сейчас всем спать!

И она вышла из комнаты.

Соня разревелась в голос.

Он хотел обнять ее, и заметил, что она прячет за спиной левую руку.

– Что у тебя там? Ну-ка, покажи!

– Уйди! – крикнула Тоня, загораживая сестру. Она резко толкнула его в грудь. – Ты всё испортил!

– Дай сюда!

Он взял Соню за локоть, потянул к себе.

– Папа, больно! – взвизгнула она, но он уже вырвал из ее руки спрятанный трофей.

Это была мягкая игрушка – кот Леопольд. В голову кота были воткнуты длинные швейные иглы. А к морде был приклеен скотчем вырезанный ножницами кусок фотографии с лицом. С лицом Глеба.

Он вынул из бедного Леопольда иголки, и головная боль отступила – словно ее и не было.

***

Фотографию, из которой вырезали его лицо, Глеб нашел быстро – раньше фото пылилось у девочек на столе в рамке. На снимке вся семья стояла на морском берегу: Соне пять, Тоне шесть, Марина в широкополой красной шляпе, Глеб стоял чуть в стороне – худой и бледный на фоне ее загорелого тела. Кажется, в то лето он в последний раз был счастлив. Или хотя бы делал вид. Детям тогда не нужно было выбирать чью-то сторону – потому что они все были на одной стороне. А теперь вместо его лица зияла дыра. Он вынул испорченное фото из рамки, сложил и сунул в карман.

Ночью ему снились кошмары – в них он видел танцующую обнаженную фигуру в круге свечей – фигуру взрослой женщины. Танцовщица повернулась к нему лицом, и он узнал Марину, у которой из глаз и изо рта хлестала кровь.

«Ну что ты молчишь?» - спросила она, и он с криком проснулся, судорожно вцепившись в края узкого дивана.

Утром семья отправилась в школу в полном составе – Марина за рулем, Глеб, потупившись, сидел рядом, а Тоня и Соня на заднем сиденье были тише воды, ниже травы.

Однако в школе Венеру Демьяновну они не застали – в учительской развели руками и сказали, что она будет только вечером на репетиции школьного спектакля, в актовом зале. Марина сначала порывалась пойти к директору, но по дороге остыла. За ночь острота инцидента притупилась, и, кроме украденной помады и десятка зажженных свечей, предъявить ей было особо нечего. Про утыканную иглами игрушку Глеб ей ничего не сказал, чтобы не стало хуже.

– Вечером сам к ней пойдешь, – отрезала Марина. – Буду я еще ради нее бегать сюда по два раза в день!

***

На работе Глеб был сам не свой. Предстоящий повторный визит в школу волновал и беспокоил – и связано это было не только с Венерой Демьяновной, но и с утыканной иглами игрушкой.

А еще его сильно задела изуродованная фотография с дырой. Такая же дыра, похоже, зияла у него где-то в сердце. И раз от дочерей он ничего добиться не смог, то надеялся получить ответы хотя бы от Венеры Демьяновны.

На работе его задержал начальник, так что он сильно опаздывал – хотел бросить это дело и просто поехать домой, но представил себе скрещенные на груди руки Марины, и тут же направился в сторону школы.

В сумерках здание выглядела вовсе не так, как утром – окна на первом этаже не горели, школьный двор обезлюдел, и где-то совсем рядом выли собаки.

– Я в театральный кружок, – кивнул узнавшему его охраннику и пошел по направлению к актовому залу.

Издалека он услышал, как стучат барабаны. Теперь это был не одинокий перестук в Тонином исполнении – барабанов было много. Глеб никак не мог уловить ритм – словно каждый барабанщик играл что-то свое.

Он подошел к дверям актового зала, помялся на пороге и приоткрыл дверь.

В зале было темно, не считая дорожки из горящих свечей, ведущих на сцену – туда падал луч прожектора.

Там, на сцене, в луче света танцевала Венера Демьяновна. Хороший педагог. Абсолютно голая.

Она извивалась, будто в трансе – рыжие волосы рассыпались по необъятной груди. Тело Глеба отреагировало так, как давно не реагировало на Марину – каменным, почти болезненным возбуждением. Он мог развернуться и уйти – пока еще мог, но не увидел в этом никакого смысла. Словно завороженный, он двинулся от двери к сцене.

Краем глаза он видел детей за барабанами – среди них Тоня. Дети тоже были голыми, как и их учительница. Рядом с ней танцевали и другие мальчики и девочки, и Соня тоже. Маленькие хрупкие фигурки повторяли сложные движения Венеры Демьяновны, размахивая в воздухе детскими игрушками – куклами, медвежатами, словно разыгрывали безумное цирковое кукольное представление. Учителя, родители, друзья – все они были у них в руках. Все под контролем.

Глеб хотел крикнуть, пригрозить, позвать кого-нибудь – но не издал не звука. Как марионетка по велению своего мастера, он шел к сцене.

Барабаны звучали все громче, все быстрее. Глеб поневоле всплеснул руками – они повисли по бокам, потом дернулись, словно от разряда электрического тока. Вслед за детьми он поднял руки вверх. Он двигался. Он танцевал.

Стало горячо и хорошо. Это было правильно. Это освобождало, придавало сил и смысла. Впервые за долгое время он ничего не боялся.

Венера Демьяновна заметила Глеба, широко улыбнулась, мелко затрясла бедрами, двинулась навстречу. Дети загалдели – каждый по-своему, словно говорили на незнакомом языке. Языке, не предназначавшемуся для актового зала средней школы. На нем нужно разговаривать в развалинах древних храмов. А еще лучше – петь.

Глеб запел. Он сам не знал, откуда взялись слова, но пел. Поймал взгляды дочерей – теперь они улыбались ему, словно отныне были с ним в одной команде. Как тогда, на морском берегу с фотографии.

Он машинально достал из кармана изуродованное фото – протянул Венере Демьяновне, словно хотел спросить – а с этим что делать? Венера Демьяновна взяла фотографию и плавными движениями разорвала бумагу на части – часть обрывков запихнула себе в рот, а часть – вложила в рот Глебу. Он лизнул ее пальцы и с этого момента уже полностью принадлежал ей.

В руках Венеры Демьяновны остался один обрывок – она вложила его в ладонь Глеба. Соня, проплывая мимо в танце, сунула ему в руку тряпичную куклу в красной шляпе. Глеб посмотрел на эти дары и увидел на оставшемся обрывке лицо Марины.

Он защитит от нее детей. Защитит Венеру Демьяновну. Защитит себя.

Оставалось только приладить лицо на куклу и найти иглу как можно длиннее.