Дюймовочка

Солнце, сочным оранжевым персиком, растекалось по Вариной руке.

В углу осиротевшей кухни, как трактор на старте, загудел громоздкий, местами облупившийся холодильник. Варя обернулась и он тут же замолчал, словно устал.
Не смотря на то, что последний год здесь никого не было, маленькая деревянная комнатка всё ещё пахла укропом, жареным луком, кожурой срезанных яблок, газом и ветром. Запахи прошлого, настоящего и лета впитались в стены и щели семейного дома.

Варя провела рукой по выцветшей клеёнке в мелкий цветочек и попыталась вспомнить, когда она была здесь в последний раз?

В какой-то другой жизни.

Сначала было поступление, первая сессия, студенческая жизнь с её вечеринками, когда все в носках и с гитарой, случайные подработки, молчаливое взросление: незаметное, но явное.

Потом появился Дима, окружил её вихрем любви и заботы, и стало совсем не до бабушкиной дачи.

Наверное, если бы не вся эта суета с продажей, то так бы и не собралась, не доехала.

Когда-то Варя мечтала, как привезёт сюда уже своих детей, как это они будут ловить сачком бабочек, строить шалаш из палок, и крепость из стульев, как будут есть клубнику с грядки и носить воду с колонки. Как бабушка встретит Диму своим “худой как-то, ты вообще ешь?” и пойдёт доставать пирожки из маленькой уставшей печки.

Но встретила её только тишина.

В доме ещё чувствовалась жизнь, но уже вперемешку с таблетками, болезнями и уколами.

Варя решила, что не только проверит содержимое шкафов и ящиков на предмет чего-то важного и бюрократического, но и заберёт с собой частичку детства. Что-то, что могло быть только её и бабушкино. Что-то неприметное для чужого взгляда, но важного и дорогого для своего сердца. Что-то теплое и очень светлое, что будет согревать её в самые холодные зимы и тяжелые моменты.

Бабушка всегда говорила, что жизнь — как варенье, у кого-то с ягодами, а у кого-то одна вода.

Варя обошла все комнаты, заглянула во все шкафы, выдвинула каждый ящичек. Пролистала книги, пересчитала клубки с пряжей, переставила маленький фарфоровых ангелочков.
Перед ней проносились воспоминания о том, как вместе они пытались разобраться с выкройкой из журнала, как играли в подкидного в дождливые вечера, как бабушка вслух читала “Капитанскую дочку”, когда Варя лежала с неожиданной для июля ангиной. Всё это было важным и ценным, но не тем.
Дыхание от вида томиков Пушкина не останаливалось.

Варя решила, что так тому и быть, тогда заберёт старого лохматого зайца. Или медведя. Уши его были слишком короткие для зайца, а шерсть недостаточно пушистой для медведя.
Как вдруг, под старым потекшим рукомойником, среди горы однообразной потрескавшейся посуды, она увидела её.
Дюймовочку.

Спрятавшаяся на дне тарелке маленькую фиолетовая девочка, с большим цветком на голове. В своей коротенькой юбчонке она сидела на большой тыкве, в окружении бабочек и цветочков.

Вот маленькая Варя уныло нависает над овсянкой и пытается спасти нарисованную малышку от завалов каши. Скребет ложкой то с одной края, то с другого.

— Варвара, а ну доедай! — строго говорит ей бабушку, вытирая чашку вафельным полотенцем, — а то жених сопливым будет!

И маленькая Варя канючила, хлюпала носом и уговаривала бабушку в том, что в соплях нет ничего плохого, ну сопливый, так сопливый, главное — жених! Бабушка смеялась.

Варя крепко прижала прижала к себе тарелку и прошептала ей: “и ничего он не сопливый”, после чего быстро вышла из дома.