Дьявол носит красный

После «весёлых» выходных и литров горячительных, одним словом, кутежа, утро понедельника выдалось чрезвычайно тяжёлым. Сквозь похмелье пробивался глухой звук трезвонящего будильника. Нехотя протянув «культю», так рука ощущалась после пробуждения, и нащупав виновника моего подъёма, я отправил его в нокаут. Не то что вставать, даже открывать глаза ох как не хотелось. Потолок медленно плыл куда-то в сторону соседа, а во рту будто целая дивизия солдат не только переночевала, но и провела учения с применением дымовых шашек. Каждая попытка сглотнуть напоминала дегустацию наждачной бумаги. Кое-как разлепив веки, я сфокусировал мутный взгляд на настенных часах. Стрелки замерли в позе, которая не сулила ничего, кроме публичной казни через выговор: 8:05. В семь тридцать я уже должен был стоять по стойке «смирно» в своём участке, изображая образцового сотрудника уголовного розыска, а не это аморфное тело, пахнущее дешёвым коньяком и запоздалым раскаянием. Мысли в голове ворочались неохотно, словно старые ржавые шестерни в мазуте. Нужно было срочно соорудить какую-то легенду. Внезапная диарея? Прорыв трубы? Нападение банды агрессивных свидетелей Иеговы? Любая ложь была лучше, чем честное: «Сан Саныч, я вчера перепутал выходные с отпуском». С трудом приняв вертикальное положение — мир при этом совершил коварный кувырок, — я нащупал на тумбочке смартфон. Экран полоснул по глазам нещадным светом, выбивая скупую похмельную слезу. Найдя в списке контактов номер начальника, я замер, собирая остатки воли и остатки голоса в кулак. Прокашлявшись и придав голосу ту степень надрывного страдания, на которую способен только человек с пульсирующей веной в виске, я нажал кнопку вызова.

— Фетюк! — из динамика вырвался рык Сан Саныча, от которого мои глаза едва не выкатились на ковер. — Ты где застрял, животное? Уже восемь часов, летучка в разгаре!

— Сан Саныч... — прохрипел я, прижав свободную руку к пульсирующей голове. — ЧП... Трубу рвануло в ванной, хлещет так, что до первого этажа сейчас дойдёт. Сижу на вентиле, жду аварийку, зубами течь затыкаю...

В трубке воцарилась зловещая тишина. Я почти слышал, как начальник медленно закипает, переваривая мою порцию отборного вранья.

— Фетюк, — вкрадчиво произнёс он. — Если через час твой «фонтан» не иссякнет и ты не явишься в отдел, я лично приеду и утоплю тебя в твоём же унитазе. Время пошло!

Короткие гудки прозвучали как приговор. Пришлось шевелиться. Холодная вода помогла слабо — лицо в зеркале всё равно напоминало помятый дорожный знак «Въезд запрещён». Кое-как втиснув себя в одежду, я плеснул в желудок остатки вчерашнего чая, закинул в рот сразу три подушечки жгучей жвачки и, пошатываясь, выполз в подъезд. За дверью соседа, Степаныча — тучного мужика за сорок, — раздавалось характерное сопение. Он явно был дома и досматривал десятый сон. Но на лестничной клетке я был не один.

У двери соседа, чуть ссутулившись, копошился какой-то тип. Худой, лет тридцати, в вызывающе яркой красной футболке. В руках он держал нечто, подозрительно похожее на ключ, и настойчиво пытался вогнать его в замочную скважину Степаныча. Движения его были резкими, нервными. Я замер, привалившись плечом к косяку своей двери. Похмельный мозг со скрипом пытался сообразить: то ли у соседа внезапно объявился худосочный родственник, то ли я прямо сейчас становлюсь свидетелем самого ленивого взлома в истории сыска. Я пригладил вихры, пытаясь придать лицу выражение «бдительный закон и порядок», хотя больше тянул на «жертву кораблекрушения». Шагнув к мужику, я кашлянул, стараясь, чтобы это не переросло в рвотный позыв.

— Доброе утро в хату. Проблемы, земляк? — спросил я, прищурив один глаз (так мир меньше двоился).

Мужик в красном вздрогнул, выронил, казалось, ключ, и тот со звоном ударился о бетон. Он обернулся, вытирая пот со лба. Вид у него был затравленный, но не как у вора, а как у человека, которого жизнь зажала в угол в самый неподходящий момент.

— Да вот... — он указал на замок. — Племянник я его, из Саранска приехал. Дядя Вася, ну, Степаныч, сказал: «Заходи, ключ под ковриком». А ключ старый, зараза, застрял и ни туда и ни сюда. Я дернул — и, кажется, всё, приплыли. Обломился.

«Ключ», который упал, оказался только его частью. Он его поднял и показал мне, кусок ключа был с характерным свежим изломом. Я поверил ему сразу. Во-первых, вор бы не стал так отчаянно и громко психовать — воры работают тихо или убегают при виде похмельного опера. Во-вторых, он назвал соседа «дядя Вася», а это имя Степаныча знали только свои, для остальных он был просто угрюмым жирдяем из сто сорок второй. Ну и вишенка на торте — от парня пахло домашними пирожками из сумки, стоявшей у ног. Профессиональные взломщики редко ходят на дело с гостинцами от бабушки.

— Ладно, Саранск, отойди, — я отодвинул его плечом. — Посмотрим, что тут за «засада».

Вскрывать замки меня научил старый опер Михалыч, когда я ещё «зелёным» стажёром протирал штаны в отделе по квартирным кражам. Михалыч говаривал: «Аркаша, ордер — это бумага, она долго пишется, а замок — это механика, она быстро сдаётся». За годы службы я освоил это искусство до автоматизма, благо пальцы, несмотря на похмельный тремор, помнили нужные движения. Я достал из кармана складной нож и тонкую стальную скрепку, которую всегда таскал «на всякий пожарный». Аккуратно подцепил обломок, вытащил его — замок жалобно звякнул. Затем пара точных манипуляций внутри механизма, лёгкий нажим, щелчок — и дверь послушно поддалась. Ювелирная работа, Сан Саныч бы оценил, если бы не хотел меня придушить.

— Ого... — парень в красном вытаращил глаза. — Вы что, медвежатник?

— Детектив я, — буркнул я, толкая дверь. — Заходи, «родственник». Проверим твою легенду.

В квартире стоял густой запах жареной картошки и старого перегара — родная атмосфера. Из спальни доносился такой мощный, утробный храп, что на кухне дребезжали ложки. Мы прошли в коридор. Я прислушался. Храп не прерывался — Степаныч явно был в глубоком «нокауте» после вчерашнего. Парень нерешительно замер у порога, поставив сумку. Я же, не снимая ботинок, двинулся вглубь квартиры, чтобы убедиться: либо Степаныч узнает своего «племянника», либо мне сейчас придётся произвести задержание. Я прошёл в гостиную, стараясь не задевать углы — в голове всё ещё звенело, как в пустом колоколе. На диване, погребённый под горой одеял, бесформенной тушей возлежал Степаныч. Я обратился к «родственнику»:

— Ну давай, Саранск, буди своего дядю. Подтвердим, так сказать, «кровное родство», — парень не спешил подходить.

Храп на секунду прервался, сосед тяжело перевалился на бок и, не открывая глаз, прохрипел:

— Слышь... вы кто? Идите отсюда... я милицию вызову...

Голос его был густым и вязким, как кисель. Понятно, Степаныч пребывал в том же пограничном состоянии, что и я, только на пару стадий раньше. Я хмыкнул — легенда «племянника» вроде подтверждалась, раз хозяин дома даже не удивился посторонним звукам, а просто лениво отмахивался от реальности. Я развернулся, чтобы сказать парню в красной футболке, что проверка пройдена и мне пора бежать на свидание с разъярённым шефом, но осёкся.

В коридоре было пусто.

— Эй, Саранск? Ты где? — позвал я, но ответом мне была тишина.

Только сумка с «пирожками» сиротливо стояла у вешалки. В этот момент по ногам хлестнуло резким, ледяным сквозняком. В квартире, где только что было душно от запаха жилья и перегара, внезапно стало очень холодно. Похмельный пот на моей шее мгновенно превратился в иней. Я двинулся на этот сквозняк — в сторону гостиной. Дверь туда была распахнута настежь. Внутри шторы бешено метались, словно живые существа, пытаясь вырваться из комнаты. Балконная дверь стояла открытой, а за ней — настежь распахнутое окно самого балкона. В голове промелькнула дурацкая мысль: «Может, он так курить хотел?». Но интуиция, которую не пропьешь даже за самые весёлые выходные, уже выла сиреной. Я добежал до балкона, вцепился в перила и, преодолевая тошноту от резкого движения, глянул вниз. Там, на сером асфальте прямо перед входом в подъезд, ярким кровавым пятном выделялась красная футболка. Мужик лежал в неестественной, сломанной позе, раскинув руки, словно пытался обнять землю. Вокруг головы медленно растекалась кровавая лужа. Я медленно отстранился от окна и посмотрел на свои руки, которыми только что «ювелирно» открыл ему эту дверь. Похоже, летучка в отделе сегодня всё-таки пройдёт без меня, но повод будет куда серьезнее, чем "прорванная труба".

Я пулей вылетел из квартиры, забыв о похмелье и Сан Саныче. Спускался через две ступеньки, едва не пересчитывая их собственным носом. У подъезда уже вовсю разворачивался привычный полицейский цирк: мигалки, жёлтая лента и толпа соседей, которым лишь бы поглазеть на чужое горе перед завтраком. Тело в красном всё так же лежало на асфальте, но теперь его окружали эксперты. Я перемахнул через ленту, предъявив подошедшему патрульному своё удостоверение.

— Что тут у вас, лейтенант? — спросил я, пытаясь сфокусировать взгляд на знакомом лице сержанта из нашего отдела. — Да вот, Аркадий Петрович, «летун». С девятого этажа, говорят. Вы как раз вовремя, вы же тут живёте?

Я кивнул, но отвечать не стал. Мой взгляд зацепился за движение у входа в подъезд. Сквозь толпу, нарочито уверенно, протискивались двое. Полная женщина с каменным лицом и щупленький, низкий мужичок в кепке. Оба — в таких же ярко-красных футболках, как и тот, что сейчас остывал на асфальте. Это не было совпадением. Это было похоже на униформу самого странного культа или самую глупую маскировку банды. Они юркнули в подъезд, пока полиция была занята трупом. Я, не говоря ни слова сержанту, бросился следом. В холле у лифта было тихо, пахло хлоркой и старым деревом. «Красная парочка» уже стояла у дверей лифта, нервно поглядывая на табло с номерами этажей. Я подошёл сзади, стараясь дышать ровно, хотя в груди словно работал кузнечный мех.

Лифт звякнул и открыл створки. Мы зашли втроём. В тесном пространстве запах от них исходил странный — не пирожки, как от того первого, а какой-то резкий, химический запах, похожий на проявитель для фото. Женщина покосилась на меня. Её глаза были неестественно расширены. Щуплый мужичок заметил мой пристальный взгляд на его красную футболку и едва заметно напрягся.

— Этаж какой? — хрипло спросил я, потянувшись к кнопкам. — Девятый, — отрезала женщина. Голос у неё был как скрежет металла.

Двери закрылись. Лифт дёрнулся и пополз вверх.

— Неудачный день для красного цвета, не находите? — выдавил я из себя, пытаясь включить «прожжённого опера».

Парочка переглянулась. Мужичок вдруг оскалился, обнажив жёлтые зубы. — А ты, дядя, больно любопытный для того, кто так плохо выглядит, — пропищал он.

— Слушайте, «родственники» из Саранска, — я начал лезть за удостоверением, — я из полиции, и у меня к вам...

Закончить я не успел. Щуплый оказался невероятно прытким: он ударил меня под дых так резко, что весь утренний чай вместе с остатками похмелья попытался вырваться наружу. Полная дама, не теряя времени, навалилась сверху всей своей массой, прижимая меня к холодной стенке лифта. Началась свалка. В тесной кабине я мало что мог сделать — руки вязли в их одежде, а голова гудела, как трансформаторная будка. Лифт остановился на четвёртом этаже. Двери разошлись.

— Пошёл вон! — взвизгнула женщина.

Совместным усилием они буквально вышвырнули меня из кабины. Я не успел сгруппироваться — похмельная реакция подвела в самый ответственный момент. Затылок встретился с бетонным углом лестничного выступа. Мир вспыхнул ослепительно белым светом, а затем мгновенно схлопнулся в узкую чёрную точку. Последнее, что я услышал, был издевательский звон закрывающихся дверей лифта.