Дьявол Рейна

Был 1914 год, 14 июня — две недели оставалось до того, как мой мир изменился.

Моя деревня называлась Grünwald, что означало «зелёный лес». И название подходило идеально: деревня действительно была окружена лесами, которые тянулись с одной стороны до речки, а с другой постепенно переходили в низкие холмы и поля.Лес был густым, с подлеском из дуба и бука. Деревья стояли почти равномерно, как солдаты на учениях, а трава под ними росла ровными пятнами, не мешая тропинкам, протоптанным людьми и животными, изгибы тропинок, расположение полей, дома и огороды — словно мир подчинялся невидимым правилам, которые можно было рассчитать, если внимательно смотреть, поля разделялись живыми изгородями и низкими каменными заборами. Пшеница и рожь колыхались на ветру, картофельные грядки выделялись зелёными пятнами, а на дальнем лугу мирно жевали коровы. Куры скребли землю возле домов, а за домами тянулись маленькие сады с яблонями и грушами. Днём воздух был тёплым, с лёгкой прохладой ветра, который делал природу свежей. Моя мать, Анна Кайзер, проверяла огород, а младшая сестра Лена бегала за курицей, смеясь и не задумываясь о порядке мира. Отец, Генрих, уже умер, и всё, чему он меня учил, помогать другим. Дом был двухэтажным, крепким и аккуратным, построенным из тёмного дерева и камня, с небольшой верандой спереди. Он стоял на небольшом холме, откуда открывался вид на поля и леса Grünwald.На втором этаже у меня была своя комната. В ней стояли кровать, стол и стул, аккуратно расставленные так, чтобы оставалось место для личных дел. На столе лежали тетради, перья и чернильница — я любил писать и вести свой дневник, фиксируя мысли, наблюдения и события. Иногда я делал куклы для сестры Лены, вырезая их из ткани и аккуратно сшивая, тщательно продумывая детали, чтобы они выглядели живыми.На первом этаже располагались гостиная и кухня. Гостиная не была большой, но и не маленькой — достаточно, чтобы разместить старинный шкаф, пару кресел и стол, где семья собиралась вечером. Кухня тоже была среднего размера, с каменной печью, деревянными шкафами и просторным столом для приготовления еды. Я любил наблюдать за готовкой матери, следить за тем, как она аккуратно режет овощи, смешивает ингредиенты и следит за огнём в печи — для меня это было почти как маленький ритуал, который показывал порядок и заботу в доме.

В доме всегда ощущался уют и стабильность, лёгкий запах выпечки, травы и дерева. Каждая вещь, каждая деталь была на своём месте, также как и сама жизнь семьи — до того момента, когда война разрушила привычный порядок. На окраине деревни стояла старая мельница. Её деревянные крылья уже давно не вращались, а стены местами были потёрты временем, но она всё ещё держалась уверенно, словно хранитель прошлого.Несмотря на то, что мельница давно не работала, с её платформы открывался великолепный вид на закат. Солнце окрашивало поля и леса в золотисто-оранжевые оттенки, играя на траве и листьях деревьев. Я любил приходить сюда вечером, наблюдать, как свет скользит по деревне, и думать о том, что мир устроен правильно, пока не вмешалась война.Мельница казалась символом спокойствия и упорядоченности: даже старые крылья, неподвижные и слегка скрипящие на ветру, сохраняли свою гармонию с окружающей природой. Деревня не была большой. Все жители знали друг друга, а дома стояли близко, будто семьи были одной большой общиной. Здесь не было шумных улиц или многолюдных площадей — только тихие тропинки, протоптанные между домами, и небольшие огороды, где каждый трудился на своей земле.По соседству жила семья. Эрих Шлейдем был моим другом детства. Мы выросли по соседству и проводили вместе почти всё свободное время. С самого раннего возраста наши дни складывались одинаково: утро — помощь по дому, день — поля, лес или речка, вечер — разговоры до заката.

Эрих был проще меня, более открытым и прямолинейным. Он редко задумывался о причинах и последствиях, но всегда действовал честно. Именно с ним я чаще всего приходил к старой мельнице, где мы сидели на потемневших от времени досках и смотрели, как солнце опускается за лес. Эрих говорил о будущем легко, будто оно обязательно будет спокойным и понятным.Для меня он был чем-то постоянным, частью того порядка, который существовал в Grünwald. Друг детства, сосед, человек, которого не нужно было понимать — он просто был рядом. Тогда я ещё не знал, что именно такие вещи исчезают первыми, когда начинается война.Прошла первая неделя . С полей и из домов всё чаще начинала подниматься суета. Люди переговаривались вполголоса, останавливались на тропинках, обсуждали слухи о границе и о возможной войне. Никто не говорил об этом прямо, но тревога чувствовалась в каждом взгляде и в каждом жесте.

Лена начала волноваться. Она держалась ближе к матери и однажды тихо спросила:

— Мама, правда война начнётся?

Анна лишь мягко улыбнулась и погладила её по голове.

— Страны всегда спорят друг с другом, — сказала она спокойно. — Но до войны дело не дойдёт. Так было и раньше.

Тогда эти слова казались логичными и правильными. Ведь после Великой войны*все конфликты решались мирным путём. Они успокаивали, возвращали ощущение порядка и стабильности.

Великая война-это война где воевали все мировые державы: Империя, Франская Республика, Великая Англия, Авская королевство, Союзная Федерация во время войны было убито примерно 24 миллиона солдат и мирных жителей было решено создать правила ведения войны ( не наносить удары по городам и по мирным жителям,не использовать мирных жителей как живой щит и т.д подробнее будет объясняться по сюжету) после этого было создано понятие баланса сил и воины больше двухсот лет не велись

Только позже я понял, насколько она была не права. Прошла ещё одна неделя.И вот, 28 июня 1914 года, где-то ночью, я услышал громкий звук — такой, которого никогда прежде не слышал, но который вскоре станет обыденным. Он не был похож ни на гром, ни на падение дерева, ни на что из того, к чему привыкло ухо деревенского жителя. Звук был глухим, тяжёлым, будто само небо разорвалось где-то за лесом. Земля слегка дрогнула, а затем наступила тишина — короткая, натянутая, пугающая.

Я поднялся с кровати ещё до того, как понял, что происходит. В доме послышались шаги, Лена вскрикнула во сне, а мать уже была на ногах. Второй удар последовал почти сразу — ближе, громче, отчётливее. Теперь сомнений не оставалось: это было нечто новое, чуждое нашему миру. Тогда я ещё не знал, что этот звук станет частью повседневности. Что он будет сопровождать марши, крики, смерть и приказы.Но именно в то утро, в пять часов, мир Grünwald перестал быть прежним. Мать велела нам собирать вещи почти шёпотом, будто боялась, что громкий голос может привлечь беду.Лена стояла посреди коридора, сжимая руками платье, и плакала — тихо, без крика, как плачут дети, которые уже понимают, что-то сломалось навсегда.

Я быстро сложил вещи и подошёл к ней. Взял за плечи, заглянул в глаза и сказал:

— Не бойся. Всё будет хорошо. Слышишь?

Она поверила.

Я видел это по тому, как её дыхание стало ровнее.

И именно поэтому позже я понял: в тот момент, в последнюю минуту своей осознанной жизни, моя сестра услышала не утешение — она услышала самую страшную ложь, которую можно сказать ребёнку.

Я вывел Лену на улицу и велел стоять у крыльца. Мать всё ещё была в доме — она возилась с вещами, пыталась взять слишком много, будто хотела унести с собой прежнюю жизнь. Первый взрыв был далеко. Второй — ближе.

Третий я услышал уже как удар по самому миру. Соседний дом исчез. Не разрушился — исчез. В одно мгновение. Там, где он стоял, осталось только облако пыли и грохот, который будто разорвал воздух.Лена закричала. Не словами — звуком.

А я замер. На несколько секунд я перестал понимать, где я, кто я и что вообще происходит. Мир стал чужим, нелогичным, сломанным. Я заставил себя двигаться. Побежал к соседям. Тогда мне казалось, что если я помогу хоть кому-то, если сделаю что-то правильное, всё ещё можно будет исправить.

Это была моя самая большая ошибка.

Я не успел далеко уйти, когда раздался удар — ослепляющий, оглушающий, близкий.

Земля дрогнула под ногами.

Я обернулся.

Наш дом больше не был домом.

Я помчался обратно, не чувствуя ног. Страх был уже не человеческим — он был животным, первобытным, без мыслей и слов.

Лена стояла там, где я её оставил.

Она не кричала.

Она смотрела.

Тело матери лежало на земле — изломанное, неподвижное, неестественно тихое. Для Лены это было невозможно понять: Секунду назад это была мама, тёплая, живая, говорящая. А теперь — нечто, что её детский разум отказывался принимать.

Лена медленно дрожала. Её губы двигались, будто она пыталась вспомнить, как правильно говорить.

— Мама…

Пауза.

— Мама…

В её голосе не было истерики. Только пустота. Я подбежал, закрыл ей глаза и понял: Я ОПОЗДАЛ

Не на секунды — на целую жизнь.

В тот момент во мне что-то оборвалось. Не сломалось — оборвалось.

Мне больше не было дела до соседей, до деревни, до морали. Был только один расчёт: если мы останемся здесь, мы умрём. Я схватил Лену и побежал к лесу. Позади артиллерия продолжала стирать Grünwald с лица земли.

Впереди был только лес — и неизвестность. Но даже тогда я ещё не знал, что моя сестра уже не бежит вместе со мной.

Её разум остался там.

Рядом с телом матери. После обстрела деревни я решил бежать на восток.

Я знал: примерно в тридцати километрах находится город Бастнбург. Это было единственное направление, за которое можно было уцепиться, единственная мысль, не дававшая остановиться и лечь на землю. Я бежал слишком долго. Так долго, что перестал понимать, сколько прошло времени. Солнца всё ещё не было, а ноги двигались уже не по моей воле — просто потому, что иначе я упал бы. Когда стало ясно, что мы были далеко, я заставил себя остановиться. Сил больше не было. Я аккуратно положил сестру на землю, на мягкую подстилку из листьев и мха, и сел рядом, тяжело дыша. Несколько секунд я просто приходил в себя, а потом наклонился к ней.

— Лена… — тихо позвал я.

Ответа не было.

Я позвал её снова, уже громче, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

Она не шелохнулась.

Я наклонился ближе и посмотрел ей в лицо.

И тогда я понял.

Её глаза…

Те самые глаза, которые ещё недавно были яркими, живыми, полными детского любопытства, — исчезли. Они были открыты, но пусты. В них не было ни страха, ни слёз, ни понимания. Они смотрели сквозь меня, будто меня больше не существовало.

Мне стало плохо.

Мир пошатнулся, в горле встал ком, а из глаз сами собой потекли слёзы. Я даже не пытался их остановить. Руки задрожали, дыхание сбилось, сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди.

— Лена… пожалуйста… — прошептал я, почти умоляя.

Но она не реагировала.

Тогда меня накрыла паника.

Я не знал, что делать. Не знал, как ей помочь. Не знал, что сказать, чтобы вернуть её обратно. Я оказался один в тёмном лесу, с ребёнком на руках, который был жив — но в то же время уже не здесь. И в тот момент я впервые по-настоящему понял: Я теряю всё, что у меня ещё оставалось. Я не выдержал. Я вскочил и закричал — не слова, а какой-то рваный, звериный звук, который вырвался сам. Лес не ответил. Он просто стоял, равнодушный, как и всё вокруг.

Я ударил кулаком в ближайшее дерево.

Раз.

Ещё раз.

И ещё.

Кора обдирала кожу, боль прошла по всей руке, но я продолжал, будто если буду бить достаточно сильно — всё это исчезнет. Я бил до тех пор, пока пальцы не онемели, пока из разбитых костяшек не пошла кровь и не закапала на землю.

— Где?! — кричал я. — Где эта чёртова справедливость?!

Перед глазами всплыли воспоминания.

Отец. Его спокойный голос. Его уверенность.

«Мир справедлив, Михаэль. Невинных не будут карать,а провинившийся ждёт самая ужасная кара »

Я рассмеялся. Коротко, хрипло, почти безумно.

— Где она?! — прошептал я, прижав лоб к дереву. — Где твоя справедливость, отец?

Ответа, конечно, не было.

Прошло какое-то время. Я не знаю, сколько именно. Я просто сидел на земле, пока дыхание не стало ровнее, а мысли — чуть тише. Лена всё это время оставалась неподвижной. Я понял: если я сейчас не встану, мы не выживем. Я заставил себя подняться и пошёл вглубь леса. Глаза автоматически выхватывали детали — кусты, листья, форму ягод. Отец учил меня разбираться в растениях, и эти знания вдруг оказались важнее всех его разговоров о справедливости. Я нашёл несколько кустов с ягодами, которые можно было есть. Аккуратно собрал их, стараясь не думать ни о чём другом. Когда я вернулся, Лена сидела всё так же, уставившись в пустоту.

— Надо поесть, — сказал я тихо, словно она могла понять. Я протянул ей ягоды, положил одну ей в рот, осторожно, как ребёнку. Она не сопротивлялась. Но через секунду ягода просто выпала из её рта и упала на землю.

Я попробовал снова.

То же самое.

Горло сжалось.

Руки задрожали.

— Лена… пожалуйста… — мой голос сорвался.

Она не жевала. Не глотала. Не смотрела на меня. Она была здесь телом — и нигде больше. Паника накрыла меня с новой силой. Гораздо хуже, чем раньше. Теперь это было не просто отчаяние — это было осознание, что я не знаю, как её спасти. Я сидел перед ней, с окровавленными руками и горстью ягод, чувствуя, как мир снова уходит из-под ног.

И впервые в жизни я понял:

одной силы и добрых намерений недостаточно. Я решил попытаться уснуть.

Тело требовало отдыха, но разум отказывался подчиняться.

Стоило закрыть глаза — и передо мной снова вставала она.

Наш дом.

Разорванный, словно его вскрыли изнутри. Стены обрушены, крыша провалилась, всё вокруг горело. Огонь был не ярким — он был грязным, тяжёлым, с чёрным дымом, от которого хотелось кашлять даже во сне.

И среди этого — моя мать.

Её тело было разорвано ударной волной.

Не так, как в страшных историях — быстро и «чисто». Нет. Она лежала неловко, словно упала и не смогла подняться. Одежда была изорвана, пропитана кровью и пеплом. Одна рука была вывернута под странным углом, который сразу говорил: так не должно быть. Лицо… я не сразу узнал его. Кожа была обожжена, покрыта копотью, рот приоткрыт, будто она хотела что-то сказать — возможно, моё имя.

Глаза были открыты.

Пустые.

Смотрели в небо, которого больше не существовало — только дым и огонь. Я лежал с открытыми глазами и видел это снова и снова.

Каждую деталь.

Каждую секунду.

Весь мир сгорел за одну ночь. Всё, что казалось вечным, исчезло за несколько ударов артиллерии. Ни предупреждения. Ни смысла. Ни справедливости. Я не знал, сколько так пролежал.

Часы?

Может быть.

Лена в какой-то момент заснула. Просто закрыла глаза и уснула — от усталости, от перегруза, от того, что её разум больше не мог выдерживать реальность. И это… это странным образом меня успокоило. Хотя бы она сейчас не смотрит в пустоту и во сне ей не больно. Когда силы окончательно оставили меня, я тоже провалился в сон. Мне приснилось, что всё хорошо. Мы снова дома. Мать готовит на кухне, пахнет тёплым хлебом. Лена смеётся, что-то рассказывает, перебивая сама себя. Я сижу за столом и думаю о пустяках — о завтрашнем дне, о делах, о жизни. В этом сне войны не существовало. А то, что произошло, было всего лишь кошмаром. Я хотел остаться там. Хотел, чтобы этот сон был реальностью. Хотел не просыпаться. Но я проснулся. Уже был день. Свет пробивался сквозь деревья, птицы пели, словно ничего не случилось. Мир продолжал жить — без нас. Я встал, чувствуя тяжесть во всём теле, взял сестру на руки и посмотрел вперёд. Иногда издалека доносились те самые звуки — глухие, тяжёлые, ужасные. Где-то далеко всё ещё умирали люди.

Я не стал думать.

Я просто пошёл.

На восток.

К Бастнбургу.

Я шёл слишком долго. Так долго, что каждый шаг отдавался ломотой в ногах, будто кости внутри трескались и тёрлись друг о друга. Бёдра горели, колени подгибались, дыхание рвалось, словно лёгкие стали чужими. И всё же спина не болела. Это было странно. Я нёс сестру всё это время, но её вес почти не ощущался. Она была лёгкой — почти как перо, словно пустая одежда без тела. Я не чувствовал, как она дышит, не чувствовал, как она двигается. Она просто лежала у меня на руках, неподвижная, тихая, словно часть меня самого. Лес постепенно редел. Свет бил в глаза, расплывался, деревья начинали двоиться. Мир терял чёткость, как будто кто-то медленно стирал его края. Я сделал ещё несколько шагов — и ноги отказали.

Я упал.

Не резко — просто осел на землю, словно меня аккуратно выключили. Перед глазами потемнело, в ушах зашумело, а сердце билось где-то далеко, глухо, неровно.

Вот и всё, — подумал я.

Наверное, так и заканчиваются такие истории. Я лежал, прижимая Лену к себе, и смотрел в никуда. Страха уже не было. Ни боли. Ни паники. Только усталость. Огромная, всепоглощающая.Веки стали тяжёлыми.Мир начал уходить.И в этот момент я услышал голоса.

— Эй! — крикнул кто-то. — Сюда! Тут дети лежат!

Шаги. Торопливые, тяжёлые. Надо мной склонились тени. Я видел силуэты — двоих мужчин, с ружьями за спиной, в охотничьей одежде. Один из них что-то говорил, быстро, взволнованно, но слова распадались, не доходя до смысла. Кто-то дотронулся до моего плеча. Руки были тёплые. Настоящие. Он начал что-то говорить мне, проверять, тормошить, но я уже почти не слышал. Звуки уходили, как вода, утекающая сквозь пальцы. Я только улыбнулся. Потому что впервые за всё это время понял:ад закончился.По крайней мере — сейчас.Где-то глубоко внутри, там, где ещё оставалось что-то живое, снова шевельнулась вера. Глупая, наивная — но такая нужная. Вера в то, что справедливость всё же существует. Что мы не должны были умереть в этом лесу.Мир окончательно потемнел.Я отключился, не чувствуя падения.И тогда я ещё не знал, что это был не конец.

Это было начало моей новой жизни.