Дзяды

Утро снова встретило Аиду настойчивым стуком птиц за окном. Второй день она не поднималась с постели. Желание жить отсутствовало, унося с собой аппетит и жажду – они ушли вместе с Черри, её маленькой чёрной собачкой. С её уходом будто отмерла часть мира, погрузившись в странную, неестественную тишину.

Во вторник Черри не проснулась. В пятницу Аида уже забирала деревянную коробку с её прахом.

— Эко-коробка, — пояснил ветеринар, словно Аиде было хоть какое-то до этого дело.

Начался дождь. Аида всё стояла посреди улицы, невидящим взглядом уставившись на коробку. Она была странно тяжелой для коробочки, но непостижимо лёгкой для пухленькой Черри, и в этой дисгармонии чувствовалась некая зловещая несправедливость.

«Я держу тебя, малышка, держу», — шептала Аида. Ей хотелось бежать куда-то, но получалось лишь брести. Хотелось, чтобы кто-то из прохожих посмотрел на неё, почувствовал её боль, что-то спросил. Но люди спешили укрыться от дождя; никому не было дела до худой рыжей девушки, прятавшей деревянную коробочку под курткой, словно это был не прах, а нечто запретное.

Когда Аида пришла домой, там оказалось оглушающе тихо. Тишина, которая не встречала её много лет, ведь всегда была Черри. Не раздеваясь, Аида опустилась на пол рядом с креслом и горько зарыдала. Рука потянулась за телефоном, но замерла на полпути. Искать поддержки означало либо много говорить, либо терпеть чьё-то осторожное, но от этого не менее давящее молчание. Она же Аида, та самая Аида, у которой снова кто-то умер. Словно на ней лежало некое проклятье, неумолимо забирающее всё, что она любит.

Она пошла в ванную, шумно высморкалась и смыла макияж. В отражении зеркала были лишь зелёные глаза, ставшие ещё пронзительнее на фоне покрасневшей, заплаканной кожи. Ей показалось, что на миг в глубине зрачков мелькнул тёмный отблеск – тень, которая исчезла, стоило ей моргнуть.

Затем Аида подхватила прах Черри и направилась в гостиную. Там, в старом шкафу со стеклянными дверцами, располагался фамильный мемориал. Семейные фото, безделушки, хранящие память: мамин флакон с духами, папины часы, золотые кольца бабушки и дедушки. Примостив коробочку рядом с фотографией Черри, Аида зажгла свечу. Её пламя потянулось вверх, колеблясь, словно боролось с невидимым сквозняком.

— Осталась лишь я, — с горькой усмешкой произнесла Аида. — Интересно, вам меня не хватает? Или я просто следующая в списке?

Фото молчали, как и всегда, но в их молчании сегодня слышалось что-то иное – не только печаль, но и тяжесть невысказанного. Аида включила музыку, пытаясь заполнить пустоту, и пошла на кухню за бутылкой виски, бокалом и льдом.

— Конечно, конечно, мама, я зарекалась пить в одиночестве, — Аида плюхнулась на диван, — но теперь одиночество заиграло новыми красками. За тебя, Черри! И за всех, кто ушёл.

Морщась, она выпила бокал залпом. Обычно Аида справлялась с эмоциями "экологично": дыхательные практики, дневник и прочее. Но сегодня ей нужно было просто забыться, утонуть в молчании, пусть и таком горьком.

Отец Аиды умер от сердечного приступа четыре года назад. Молча и внезапно. Его смерть, казалось, открыла невидимые врата для череды несчастий. Мама в то время уже боролась с раком; вдвоём, или втроём с Черри, женщины справлялись с утратой как могли, параллельно давая отпор болезни. Но болезнь была неумолима, словно питалась их горем. Так прошло ещё три года.

Мама Аиды никогда не жаловалась, до конца оставаясь жизнерадостной. Для девушки это было самым тяжёлым – смотреть, как молча уходит человек, который так любит жизнь, но при этом словно что-то тянет её прочь.

Похоронив маму, Аида думала, что умирает сама – тихо, без слёз и сожалений. Годами – с момента смерти отца – она словно медленно разваливалась на части, и только забота о матери держала её на плаву.

А теперь что? После похорон Аида рухнула на кровать и забылась сном. Когда проснулась, осознание пришло быстро, а с ним отчаяние и невыносимая боль. У кровати стоял пузырёк с морфином – замена хосписа – и его нужно было вернуть под запись терапевту.

«Этого хватит, — промелькнула в голове Аиды мысль, — чтобы заснуть и не проснуться. Просто раствориться, исчезнуть».

В этот момент в руку её ткнулся мокрый нос. На постель залезла пухлая Черри и виляла хвостом, зовя гулять. Её тёплое дыхание и искренняя радость вырвали Аиду из хватки отчаяния. Так Аида осталась жить. И, хотя прежней её уже не было, девушка и собака научились существовать сами по себе, словно две души, привязанные невидимой нитью к этому миру.

Но вот наступил день, когда и эта нить оборвалась, и Черри покинула Аиду. Девушка видела в этом злую иронию судьбы, расстраивалась и злилась одновременно — почему именно на её долю выпало столько печальных событий? Кто-то невидимый вёл её по этой тропе потерь, испытывая на прочность.

Казалось, нет сил быть терпеливой и понимающей. Хотелось кричать, драться, плакать, но беспокойный сон уже сморил её. Аида укуталась в плед и заснула, выпустив бутылку из рук, но даже во сне её тревожили смутные образы и шёпот, которые она никак не могла разобрать.