Ёцука

В тот самый ноябрьский день, когда в городе объявили эпидемию, повалил снег. Ёцука промочил ноги, выйдя из дому и случайно ступив в сугроб. Он увидел в этом дурной знак, хотя сам удивился тому, что верит в предзнаменования. Пришлось возвращаться домой, наскоро вытереть ноги и переобуться.

По пути в театр странные мысли не отпускали его. Шёл снег.

Шёл снег, прохожих на улице было мало. Ёцука вдруг захотелось зайти в идзакаю, а этого у него давно не случалось. Но заведение было закрыто по распоряжению префекта. Он встал под козырёк над дверью. На улице темнело. Нет, не тепла искал мой Ёцука, не тепла и не сакэ. Он искал путей отступления. Ему хотелось не быть на улице.

Вчера трое коллег едва не шёпотом сказали Ёцуке, что театр закроют. Он не поверил слухам, а теперь спрашивал себя, почему эти люди, словно не сговариваясь, решили рассказать ему об этом. А утром, сразу после правительственного сообщения, ему позвонил директор.

Отступать было некуда. Ёцука направился к театру. И тут же снова промочил ноги. Отступать было некуда, возвращаться было поздно.

А заходить в театр было страшно. Очень страшно.

Почему-то ему захотелось рассмотреть лампу над крыльцом. Так он и смотрел на неё, пока не заслезились глаза. Пришлось снова увидеть пустую заснеженную улицу. В сумерках раскачивалась его длинная тень поверх сугроба, словно бы напоминая, что он ещё не превратился в привидение. Терпеть это было невозможно, и Ёцука не стал бы терпеть. Мой Ёцука был профессиональный актёр, всю жизнь отдавший театру.

И он смело ступил внутрь здания, поднялся к кабинету директора, вошёл без стука: так человек должен идти навстречу своей судьбе; это судьба пусть стучится к человеку, а не он к ней.

— Простите за то, что не постучался, Кадзамуро. Если вы ещё заняты, я подожду.

— Вы как раз вовремя. Как всегда, пунктуальны.

— Тогда я готов вас выслушать.

— Хорошо ли вы себя чувствуете? Не забывайте о корпоративной страховке, Ёцука-сан. Чуть что, сразу обращайтесь к врачу. Страшные, страшные времена. Вам когда-нибудь бывает страшно, Ёцука? Мне всегда казалось, что вы очень мужественный человек.

— Нет, Кадзамуро-сан. Мне никогда не бывает страшно.

— Неужели? Вчера умер Ивасаки, вам сказали об этом? Ему не было и сорока.

— И он был хороший актёр.

— Да, Ивасаки — это страшная потеря.

— А позавчера умер Такеда, третьего дня — Маэда. Директор, я не боюсь смерти.

— Почему? Все боятся смерти. Я боюсь смерти. Хотите выпить сакэ? Вы с улицы, там снегопад. Да и внутри здания зябко. И мне кажется, что у вас озноб.

— Я слегка промочил ноги, но мне не холодно. Наливайте себе. Это эпидемия, Кадзамуро. Понимаете? Когда-то мы все умрём. Необязательно завтра или послезавтра. Вчера или позавчера. Надо просто принять то, что во время эпидемии шансов умереть больше. Ведь это просто. Обычно вероятность того, что мы умрём на текущей неделе, невелика. Но сейчас другое дело.

— Что вы имеете в виду?

Ёцука посмотрел Кадзамуро в глаза, а потом опустил их. Но губы его улыбались.

— Я полагаю, будет вполне нормально, если мы умрём до конца этой недели.

— Перестаньте, Ёцука. Что у вас за настроение? Я не собираюсь умирать. У меня молодая, красивая жена. У меня маленькие дети. У меня театр... Я хочу жить и жить.

— Хорошо, возможно, вы умрёте не в эту, а в следующую эпидемию.

— Послушайте, что с вами? У вас всё-таки жар? Налить вам сакэ?

— ... или случится тайфун, и нас смоет в океан. Знаете, Кадзамуро, у нас в любом случае, не так много времени. Прошу вас, без предисловий. Приступайте к делу. Зачем вы меня позвали?

— Ёцука-сан, у меня к вам разговор, который я рано или поздно должен был начать. Но я не мог решиться. Вы же знаете, как я к вам отношусь. Вы бываете грубоваты, но мы этого предпочитаем не замечать, потому что…

Тут настал черёд улыбаться директору.

— Не представляю, почему вы предпочитаете это не замечать.

Директор наконец осушил стаканчик сакэ и с довольным лицом продолжал:

— Потому что мы предпочитаем замечать ваш талант. В труппе вас очень любят, вы конечно об этом знаете, Ёцука.

Ёцука почтительно поклонился.

— Это действительно очень великодушно с вашей стороны, директор. Ведь эта ложь совсем невынужденная: вам вовсе незачем было со мной церемониться, вы могли выложить всё сразу. Но неспроста вы возглавляете театр столько лет. И, конечно, труппа в вас тоже души не чает.

Кадзамуро вздохнул, но не стал возражать. Лицо его приняло выражение, какое бывает у человека, которого после стаканчика сакэ наконец перестаёт тяготить выбор между плохим и очень плохим.

— Теперь, когда по городу гуляет болезнь, мы вынуждены будем отказаться от спектаклей. К нам ведь всё равно никто уже не ходит. Люди очень напуганы.

Ёцука не сводил с директора глаз.

— Ёцука, я знаю, как вы преданы театру. И я не понаслышке знаю о вашем благородстве. О вашей жизненной опытности… Вы поймёте меня. Когда-то эпидемия закончится, мы откроемся. Но это произойдёт не скоро. А нам ведь нужно сохранить театр до наступления этих времён… Простите меня, уважаемый мой собрат, но я должен сделать то, что должен сделать.

Ёцука резко поднял руку, чтобы остановить директора.

— Кадзамуро-сан, вы можете не продолжать. Простите меня за то, что вынудил вас начать этот нелёгкий для вас разговор. Я должен был заговорить об этом первым. Моя любовь к театру не оправдывает меня. Простите меня и за мою грубость.

Директор поднялся со своего кресла и приблизился к Ёцуке. Тот также встал. Оба выразили свои чувства глубоким поклоном.

— Позволите ли вы, директор, ходатайствовать об одной милости?

— О, конечно, прошу вас, уважаемый Ёцука, садитесь. Я с радостью сделаю всё, о чём вы попросите.

— Вы сами говорите мне, что карантин продлится несколько месяцев. А может быть, он продлится даже годы. Никто не знает, сколько будет досаждать нам эта болезнь. Никто не знает, кто из нас выживет. Но спектаклей в театре не планируется. После того, как я уволюсь и получу расчёт, я прошу вас, Кадзамуро-сан, разрешить мне приходить в театр и выходить на сцену. Я буду подходить к пустому зрительному залу и произносить монологи из пьес своего репертуара. Чтобы не поставить вас в неловкое положение, я обещаю, что не собираюсь приглашать других актёров; мои выступления не смогут превратиться в спектакли или в сцены из спектаклей. Я буду один, только один, Кадзамуро-сан. И пожалуйста, не нужно никого беспокоить. Пусть в зрительном зале никого не будет. Не нужны мнимые зрители. Прошу вас также не включать видеокамеры. Я хочу быть в театре один, я хочу произносить монологи, обращаясь в пустоту. Я хочу быть один — напротив пустого зала.

Он повернулся к чёрному окну. Ему показалось, что кто-то прильнув к стеклу с той стороны, слушает его, смотрит на него. Бывают же взоры, которые нас обжигают. Бывают, бывают.

— Обещаю, директор, что не причиню вам хлопот. Прошу вас, распорядитесь: пусть охрана пускает меня в пустой театр к семи часам вечера. Мне ещё понадобится освещение сцены. Не сильное, достаточно нескольких ламп. В зрительном зале пусть будет темно.

Вечером того же дня после обеда Кадзамуро-сан обсуждал этот разговор со своей женой, Юкико.

— Я согласился с его предложением. Как ты думаешь, правильно ли я поступил?

Юкико молча подлила мужу сакэ.

— Я не вижу здесь никакого подвоха, — продолжал Кадзамуро. — Старый Ёцука — посредственный актёр, и я бы разгадал его намерения, если бы он затевал что-то недоброе.

— Но разве он может причинить тебе зло, Кадзамуро?

— Как знать. Я сам не пойму, что меня тревожит.

— Но у тебя не должно быть укоров совести. Произошло неизбежное.

— А если он сошёл с ума? Или сойдёт с ума?

И Кадзамуро в этот миг понял, что его тревожило.

— Ты не можешь никогда гарантировать, что человек не сойдёт с ума, — ответила ему жена. — Люди сходят с ума. Много людей сходит с ума, особенно в это время. Ты знаешь об этом, Кадзамуро.

— Ёцука стар. И прослужил в театре три десятка лет. Что-то жуткое есть в этой его идее выступать в одиночестве перед пустым зрительным залом. И он желает обойтись без других актёров. Он ведь мог захотеть разыграть сцены, отрывки из пьес, в которых занят. Там есть другие персонажи. И зная о его увольнении, я думаю, многие бы посчитали своим долгом сделать то, что в их силах, если он об этом попросит. Тем более, они все сейчас сидят без дела.

— Но ведь он сам предупредил тебя, что этого не случится.

— И что же?

— Если он сам заговорил об этом, значит он понимает, что это неприемлемо. Если бы он стал зазывать других актёров участвовать в своей затее, то конечно пошли бы толки и пересуды, и в труппе наверняка бы начали сочувствовать Ёцуке. Ты же знаешь, как устроены люди: они сочувствуют не тому, кто прав или кто ведёт себя честно, а тому, кто слабее.

— Да, это так.

— Но Ёцука, как видишь, не глуп. Он понимает, что такие спектакли постепенно стали бы формой протеста против его увольнения. И он отказался от них, не желая причинить тебе беспокойство. А не потому, что убит горем и может сойти с ума.

— А если это и то другое? Почему ты не думаешь, что это может быть то и другое вместе? — Кадзамуро почувствовал, что повысил голос на свою жену. И она сейчас смотрела на него несколько обескураженно.

Было пять минут девятого, когда дверь на самом высоком, пятнадцатом ярусе открылась; Юкико поспешно закрыла её за собой и до ближайшего кресла прошла неслышно: она тоже была бывшей актрисой и умела не издавать звуки даже когда шагала в гэта.

Ёцука стоял в пятне света и читал монологи. На сцену был направлен только один прожектор, и мой Ёцука дорожил этим пятном, он старался из него не выходить. Почти не двигаясь, он читал монологи. Он читал монолог за монологом.

Акустика в театре была шикарная, а зрение у Юкико превосходным. Тем не менее, она запаслась биноклем и время от времени поглядывала на Ёцуку. Поначалу она опасалась, что тот заметит её. Настроенный на полное одиночество и, возможно, не вполне нормальный человек мог бы обратить внимание на почти неразличимый шорох или даже колебание воздуха.

Но время шло, Ёцука продолжал читать, а Юкико по-прежнему не шевелилась. Почти не передвигаясь в пятне света, Ёцука читал монологи, не давая Юкико спускать с него глаз.

Мужчина на сцене говорил, а женщина на пятнадцатом ярусе боялась дышать.

Чтобы шарканьем гэты не спугнуть актёра в тишине, Юкико не стала дожидаться окончания очередного монолога; она прикусила губу и словно бабочка, выпорхнула за дверь, в коридор, а там уже начала дышать. Она провела в зрительном зале целый час. Ей нужно было спешить домой.

Через десять дней она спросила у мужа:

— Помнишь, ты рассказывал мне об актёре, которому ты разрешил после увольнения выступать в пустом зрительном зале? Кажется, Ёцука?

— Да, его фамилия Ёцука. Хорошая у тебя память. Ко времени ты о нём вспомнила: он сегодня умер.

— Как неожиданно!

— Да как сказать... Эта зараза косит прежде всего немолодых людей. Ёцука ещё ухитрился простудиться, промочил ноги, а для ослабленного организма вирус особенно опасен. Помню, я ему ещё предлагал сакэ, чтоб он согрелся.... Да что уж теперь говорить. Жаль беднягу.

— Печальное известие.

— Правду сказать, не представляю, как бы Ёцука жил без театра. Теперь ясно, для чего ему понадобилась эта затея с выступлением перед пустым залом. Ему нужно было любыми способами задержаться на сцене — в прямом и переносном смысле. И знаешь, ты была права, я не думаю, что он был опасен. Никто в труппе не слышал о его выступлениях.

— Ты уверен?

— В театре не было никого, даже осветителей и рабочих сцены.

— А сам ты присутствовал на его выступлениях?

— Я? Зачем? У меня много дел, а когда их нет, я лучше проведу время за чтением книг или рядом с женой.

— Или в другом порядке.

— Или в другом порядке.

— Ты знаешь, я всё собиралась тебе сказать, что зайдя как-то раз в театр по делам, решила заглянуть в зрительный зал и посмотреть на то, как он читает свои монологи.

— Почему же ты меня не предупредила и не рассказала раньше?

— Уже не помню, почему. Да и какое это теперь имеет значение? Но рассказываю тебе сейчас вот зачем: я могу подтвердить твои слова: этот Ёцука -- совершенно бездарный актёр. Ты конечно правильно поступил, что уволил его, хотя стоило бы сделать это раньше.

— Я рад, что наши мнения совпали. Как видишь, твой муж научился разбираться в актёрской игре.