Единое

Когда-то создан Королем,
Надежный, монолитный трон,
Покрылся трещинами он,

Как отпечаток тех времен.
Он отражение борьбы,
Той, что ведут тут изнутри,
В глубинах замка из стекла,
Где на виду всегда Она.
Не вспомнить им уже когда,
Впервые появилась Тьма…
Тогда была лишь чуть видна,
Сейчас - сплошная пелена.
Она уже у самых стен,
Взяла в безжалостный свой плен,
И кажется, Она жива,
А от того не так страшна.
Сразиться можно с ней тогда,
Взяв в руки факелы огня,
Ведь все, в чем жизнь еще течет,
В итоге смерть и обретет.
Король сзывает на совет,
Пред ним держать должны ответ,
Те, в ком еще осталась власть,
Кто не способен вниз упасть..

Пред троном был поставлен стол,
Чтоб каждый кто за ним сидел,
Не забывал, что есть предел,
Следит с вершины тот престол.
Советник первым занял место,
Одно из трех свободных кресел,
Не выдержав его же веса,
Раздался скрип… столь неуместно.
В тиши тяжелой этот скрип,
Звучал как будто дикий крик,
Хоть длился только краткий миг,
Тревогой он к стенам прилип.
Громоздкий, тучный человек,
В объятьях бархата тонул,

На пальцы он слегка подул,
Не поднимая своих век.

“Похоже первым пришел я, -
Заговорил Советник тихо, -
Что на уме у Короля?
Конец осады уже близко?
Или у Вас родился план,
И Вы хотите обсудить,
Как воплотить его в жизнь нам,

Оковы Тьмы чтоб разрубить?”

Король ему не отвечал,
Только стучал пальцем размерно.
Нельзя было понять неверно -
Советник тут же замолчал.
Запах чернил наполнил зал,

И шарканье раздалось ног,
Старик переступив порог,
К второму креслу зашагал.
Его изношен балахон,
Скользит по полу вслед хвостом,
Прикрывшись свитком, как щитом,
Занял он место за столом.
Глаза устали за очками,
От полутьмы и света свеч,
Он призван память тут беречь,
Запечатляя все словами.
В руках пергамент зашуршал,
Пока он свиток расстилал,
Что в нем внутри, Старик лишь знал.
Советник глаз не открывал.
Достав чернила и перо,
О кончик палец уколол,
Кровь с пальца вытерев о стол,
Проверил остроту его.

Последним прибыл Генерал,
Своей кольчугой чуть звеня,
Как будто прямо из огня,
Вокруг он жар распространял.

В глазах его безмолвный вызов,
Шагает с ровною спиной.
Тут только он, никто иной -
Кто поднялся из самых низов.
Он поклонился Королю,
Не говоря и слова вслух,
И сел на кресло. Этот стук,
Стал как сигнал - начать игру.

Король подал команду жестом,
И зазвенели бубенцы -

“Уже явились, наглецы?” -

Шут прокричал со злобным смехом.
Он прыгнул прямо из-за трона,
И приземлился у стола,
Но подкосилась вдруг нога,
И он упал, теряя гонор.

“Ну что вы, бросьте, я уж сам,
Не стоит вам мне помогать,
Ну как привыкнуть мне к ногам,
И перестать пред вами ползать?”

Закончив строить свои рожи,
Залез на стол своих господ,
И растянул в улыбке рот,

“Ох, эти взгляды, прям до дрожи”.

“Не забывай на твое место,
Легко замену подыскать,
Не думай так о себе лестно,
Ведь твое дело - подыграть.”

“А твое в чем, Советник, дело,
Расти всегда в его Тени?
Хоть раз уже поступи смело…
Тебя еще не довели?
Сколько еще его капризы,
Помехой будут создавать?,
И мы спускаемся все ниже…
Уперлись в дно - будем копать?.
Ведь ты же должен быть как совесть,

Его уснувшая мораль,
Нести в себе всю эту горечь,
Решений, что он принимал.
Но ты глаза закрыл на это,
Перечить перестал ему,
Не дрогнет даже твое веко,
Когда все подойдет к концу.

Смотри вокруг, ты видишь Тьму?
Ну же, давай, открой глаза!
Вновь подыграешь Королю,
Или ответишь за себя?.”

Шут поднял руку, потянулся,
Чтобы коснуться его век,
Открыть, впустить туда вновь свет,
Чтоб наконец-то тот проснулся.
Но от касанья веки впали,
За ними только пустота,

Советник потерял глаза,
И не способен видеть дали.

“Как я и думал, опоздал,

Свой бой уже ты проиграл,
Жаль что цены ты не узнал…” -
Об бархат пальцы вытирал.

“Что может Шут знать о морали,
О бремени держать лицо?
Вокруге же не замечали,
Кроме себя вы никого.
Лишь я один был с Королем,
И постоянно наблюдал,
Как он своим живым огнем,
Всю Тьму от замка отгонял.
Я отдал все, для его пищи,
Чтобы горел и не погас,
И лишь тогда увидел нити…
В тот час же и лишился глаз.
Все что питало тот огонь,

Сгорало ярко, без следа,
Вот только становился Тьмой,
Тот дым, от жаркого костра.”

Советник собственной рукой,
Коснулся пустоты глазниц,
Не видя больше чужих лиц,
Он ощутил в себе покой.

Пока весь длился диалог,
Король хранил молчание,
Казалось, что признание,
Советника принять он смог.
Тут скрип пера привлек Шута,
Пергамент поглощал чернила.

“А ты все пишешь? Очень мило,
Хотя все буквы для меня,
Одна другой неотличимы,
Не научился я читать.”

Стал к Старику Шут подползать,

“Ты можешь сделать их иными?
Не утруждайся отвечать,
В тебе и так крупицы жизни.
Способен ты лишь наблюдать,
Как все тут тонут в липкой жиже.
Ведь ты уже давно все знаешь,
Что мы идем вниз по спирали,
Что будет дальше, угадаешь,
Чтоб голос зря не надрывали?”

Шут поднес ухо к Старику,
И на пергамент наступил,
Чернильницу тут же пролил.

“Смотри, я создал красоту!
Не то, что буковки твои,
Мое творение живое,
Не сосчитать его слои,
Не важно что оно кривое.

Но я отвлекся, уж прости,
Похоже плохо воспитали,
Давай вернемся к пропасти,
Перед которой мы все встали.
Ты уже был на ее дне,
И даже выжить умудрился,
Так что же ждет там в глубине,
Чему у Тьмы ты научился?”

Старик подняв взгляд свой пустой,
Воззрился им на Короля,
Что-то шепча сам про себя,
Язык застыл… Старик немой.

“А можно громче, чтобы все,
Тут наконец узнали правду,
Ну как не стыдно же тебе,
Играть в молчанку. Ждешь награду?
Ты все улики уничтожил,
Историю переписал,
Язык чернилами наполнил,
Случайно чтоб не рассказал:
Как была изгнана из замка,
Его наивная душа,
Как выстроили вокруг рамки…
Вокруг пустого Короля.”

Шут спрыгнул на пол со стола,
И подошел впритык к престолу,
И словно продолженье к слову,
Раздался стук от кулака.
Посыпались на ноги крошки,
Как тот песок, что утекает,
Сколько осталось? Кто же знает,
В тупик ведут эти дорожки.

“Ну что ж, остался Генерал,
Со всем моим неуваженьем,
Я объявляю, что финал,
Замкнет цепи порочной звенья.”

Шут подбежал к кинжала ножнам,
И пальцами по ним провел.

“Могу поспорить - он остер,
А вытащить его мне можно?”

Воин смерил Шута взглядом,
Хорошего не предвещая,
И вместе с тем, как бы случайно,
По шапке наградил ударом.
Раздался жалостливый звон,
И Шут по полу покатился,
За ножку стола ухватился.

“Всю жизнь я буду дураком!”

Смеялся так, что аж затрясся,
И поправляя бубенцы,

Как гении или творцы,
Изящно с пола он поднялся.

“Вот то, что я в тебе искал,
Весь этот гнев… в груди пожар?

Лишь ты один себе не лгал,
И принял Тьму, как будто дар.
Ты должен был хранить покой,
И защищать, любой ценой,
Все то, что создал наш Король,

И укрывал тут за стеной.
Но ведь защита - это скучно,
И щит гораздо тяжелей,
Чем та, сверкающая мутно,
Сталь прокаленная мечей.
И по наитию слепца,
Решил пора искать врагов.
Им оказалось нет конца,
Ты в окруженьи их следов.
Все то, что было не удобно,
Что выбивалось из рутин,
Ты доводил, вполне упорно,
До вида проклятых руин.

Скажи, на сколько кровь сладка?

Что отражают перед смертью,
В мольбе пощады их глаза?
Готов столкнуться с правды дверью?

Я открываю - заходи,
Ты пуст уже давно внутри,
Ну же, ответь мне, не молчи -
Давно ли чувства так глухи?
Ты так привык что есть приказы,
И все легко на них списать,
Что не почувствовал заразы,
И не успел ее прогнать.
Я соболезную твоим,
Забытым чувствам на дне Тьмы,
Ты к нашей жизни стал глухим,
Хоть голоса наши слышны.”

Кинжал покинул ножны с свистом,
И замер в направлении Шута,

“Как надоела мне улыбка,
Особенно, когда столь близко,
Ее я вижу у тебя.
Пора заканчивать твой фарс,
Все это лишь слова Шута,
Они не потревожат нас.
Вы почему еще сидите,
И позволяете ему,
Плести интригу… ну, очнитесь,
Он порождает эту Тьму!”

Он поискал своих соседей,
Что занимали один стол,
И не нашел в себе же слов -
От них остались только тени.

“Ну наконец-то ты увидел,
Эта кончина тебя ждет,
Сюда с одной я целью прибыл -
Все неживое вновь умрет”

Кинжал упал на пол без звона,
Он утонул средь бархата,
В пергаменте же от пера,
Были написаны слова.

“Прости Король, мы все пытались,
Тебе лишь только помогать.
Но как и ты, мы не рождались,
Могли нас только создавать.
Когда-то замок был прекрасен,
В нем преломлялись все лучи,
Рождая бесконечность красок…
Да, был прекрасен, но пустым.
Лишь Трон пульсировал в нем жизнью,
И этим замком управлял.
Но дрожь земли раздалась снизу,
Течение времен прервав.
И когда замок пошатнулся,
Отбились краешки стекла,
Из спячки Трон своей вернулся…
И первой создана Она.
Ее желанье лишь одно -
Беречь сей замок от всего,
Что отразиться может плохо,
И повредить стены его.
Она себе создала пару,
Используя Трон как сырье,
Она была тогда так рада…
Вот так вторым был создан Он.
Но то, что создано без цели,
Само ее себе найдет.
И Он считал, что замок - цепи,
Он их разрушит для Нее.
И вот однажды в час ночной,
Пробрался Он к остаткам Трона,
Тот все пульсировал, живой…
Раздался звук, словно у грома.
Не стало ритма от биенья,
Сердца, что в замке проросло,
Не принесло это спасенье,
Желаемого для Него.
Она пришла к Трону на шум,
Но от него одни осколки,
Ветер сквозь щели стен подул,
Тьмой растворяя ее контур.
Остался Он только один,
И с ужасом осознавая,
Что Он теперь Король Руин,
Закрыл глаза свои, рыдая.
Чтоб бремя это облегчить,
В меня вложил он свою память,

Чтоб сердце свое не нести,
Он создал после Генерала.
А когда сны стали кошмаром,
Он разделил свое сознанье,
Советник принял его раны.
Но не сбежать от наказанья...
Я не считал времени бег,
Но постепенно забывал,
О том далеком страшном дне,
Когда Король все потерял.”

Король отбросил тот пергамент,
И в страхе стал искать Шута,
Он не заметил блеск клинка,
Что приближался к нему сзади.
В последний раз услышал звон,
От тех стеклянных бубенцов,
Рана его была сквозной,
И брызнула из нее кровь.

“Мертвы теперь твои творенья, -
Шут поклонился Королю, -
Вот-вот придет к тебе забвенье,
Но я ни капли не грущу.“

“Скажи лишь мне, Она жива…?”
Вопрос к Шуту от Короля,
Сопровождается слезой,
“Та, кого знал?.. Перед тобой.”