Единство

Павел пришёл в себя, услышав осторожные шаги. Кто-то неумело пытался проскользнуть у него за спиной.

Он обернулся. Лена, дежурная медсестра. Небольшого роста, обычно бойкая и улыбчивая, сейчас она прячет глаза. В руках белый пластиковый стул. Наверное, принесла с поста. Кажется, хочет что-то сказать, потом просто ставит стул и уходит.

Павел снова прижался лбом к стеклу. Оно было ещё теплое. Сколько он вот так простоял? Освещение в коридоре было ярче, и чтобы разглядеть пациента в палате, пришлось прикрыть глаза ладонями.

Палата. Пару месяцев назад совет колонии пришёл к выводу, что использовать аппараты жизнеобеспечения и расширенного мониторинга при заражении нецелесообразно. В лучшем случае удавалось продлить агонию на пару часов. Большинство же инфицированных просило их отпустить. Пока могли просить.

Освобождённое от всего оборудования помещение казалось огромным. Стандартную кровать тоже убрали, теперь пациентов оставляли на складной каталке. Всё равно это ненадолго.

Павел взглянул на планшет. Основная телеметрия передавалась медицинским браслетом. Температура, пульс, давление. Сатурация. Падает. Пока не критично. Но это пока. Наверняка лёгкие уже заполняются жидкостью. Разбудить, заставить принять сидячее положение? Зачем? Пусть поспит. Если ей повезёт — она не проснётся, когда придёт боль.

Кто-то пару месяцев назад предлагал оборудовать палату для заполнения азотом. Быстрый и безболезненный уход. Павел не был уверен, что смог бы открыть вентиль. Даже когда там был другой пациент. А теперь в палате Майя. Его Майя.

Даже на узком ложе больничной каталке такая маленькая и хрупкая. Через три месяца ей бы исполнилось семь. Рядом с девочкой лежит потрёпанный плюшевый медведь — любимая игрушка. Здесь у детей не так много игрушек. Эта останется с ней до конца. Никто не рискнёт прикоснуться к вещам, которые могут нести заразу. Медведя положат вместе с ней, когда… Сколько тел он уже упаковал в герметичные пластиковые мешки? А её — сможет?

***

Должно быть, он на какое-то время отключился, откинувшись на спинку пластикового стула. Негромкий стук по стеклу вернул Павла к реальности.

За прозрачной преградой в полумраке палаты стояла Майя. Кожа её светилась изнутри слабым голубоватым светом. Так случалось со всеми заражёнными. Мицеллярная сеть паразита проникала во все органы, но почему-то особенно плотно скапливалась под кожей. Вот только светящиеся тела обычно были уже… телами. Павел бросил взгляд на планшет. Двенадцать часов с момента регистрации симптомов. Обычно смерть наступала через десять. Но браслет пациента транслировал абсолютно нормальные жизненные показатели.

Голос, едва слышный из-за стекла.

— Папа. Я кушать хочу.

***

Павел ещё раз тщательно осмотрел защитный костюм и аккуратно поместил его в бокс. Он видел, что у смотрового стекла палаты его ждёт Ли Хуан, руководитель колонии, с парой помощников. Говорить с ними не хотелось. Ничего хорошего он им не скажет.

Вздохнув, он закрыл дверцу бокса и вышел из карантинного тамбура. Хуан встретил его своей дежурной мягкой улыбкой.

— Как себя чувствует ваша дочь, доктор?

— На удивление хорошо. — Павел пожал плечами. — Судя по показаниям браслета, критические показатели были часов через шесть после появления симптомов. Температура поднялась до сорока, потом пошла на спад. Датчики на медбраслете не дают полной картины, но другой аппаратуры в палате не было.

В голосе Павла прозвучал укор, и Хуан устало потёр переносицу, не переставая, впрочем, улыбаться.

— Я вернул приборы мониторинга на место. — Павел кивнул на смотровое стекло. — Не стал ждать вашего распоряжения. Решил, что это будет целесообразно. Первый случай выздоровления. Буду наблюдать...

— Если вы говорите о выздоровлении, — из-за спины Хуана выступил Фрэнк, глава отдела снабжения, — зачем был нужен защитный костюм?

— Я предположил, что в палате могут быть споры паразита.

— И они там есть?

— Прибор зафиксировал споры в воздухе. Концентрация высокая. Конечно, для более точного ответа мне нужно…

— Проще говоря, — перебил Павла снабженец, — она заразна.

Все, не сговариваясь, посмотрели сквозь стекло. Майя сидела на краю кровати, пытаясь покормить медведя остатками вишнёвого желе. Палата теперь была ярко освещена, но даже это не могло скрыть свечения у девочки под кожей.

— Ну, входить без защитного костюма я не рекомендую. — Павел мрачно посмотрел на собеседника. — Но останавливать вас не буду.

Хуан примиряюще поднял руки.

— Доктор, а вам удалось определить, почему течение болезни так отличалось от обычного?

— Как я уже сказал, данных у меня немного. Я бы предположил, что дело в возрасте. Судя по всему, иммунная система отреагировала не так бурно, как у взрослых. Плюс способность к восстановлению у детей выше. Помните вирусную инфекцию Varicella Zoster?

Хуан вопросительно поднял бровь.

— Ветряная, или куриная оспа. Дети переносят легко, а взрослого может и убить. Я только предполагаю, конечно, тут мы столкнулись не с вирусной, а с грибковой инфекцией. Но организм, похоже, реагирует сходным образом.

— Вот только после ветрянки выздоравливают, а не становятся носителями смертельной заразы, — Фрэнк снова не удержался.

Павел устало усмехнулся.

— Выздоравливают, верно. И становятся носителями. Этот вирус остаётся в организме, просто в обычных условиях себя не проявляет.

— Фрэнк, мы все сейчас переживаем за Майю, — Хуан повернулся к помощнику, голос стал чуть жёстче, — Я понимаю твоё беспокойство за судьбу колонии, но уверен, что доктор Макаров держит ситуацию под контролем. Первый выживший после заражения — подумай, какие перспективы это открывает для всех нас.

Фрэнк отступил, но лицо его оставалось напряжённым. Руководитель колонии вернулся к Павлу.

— Поверьте, мы всем сердцем с вами. Когда я услышал, что ваша дочь пошла на поправку, это был один из счастливейших дней в моей жизни. С момента приземления так уж точно.

Он выдержал паузу.

— Если вам понадобится помощь — в работе, в уходе за дочерью — ваши запросы в приоритете. Просто скажите.

***

Через сорок часов после заражения Майя начала угасать. Сначала она просто стала меньше двигаться — сидела на кровати, обнимая медведя, смотрела в окно. Потом перестала доедать порции. Он принёс ей любимое вишнёвое желе — она съела две ложки и отодвинула тарелку.

— Не вкусно? — спросил он.

Майя покачала головой.

— Оно вкусное. Но какое-то пустое.

Анализ крови показал лёгкую анемию. Дефицит нескольких микроэлементов. Он добавил в рацион витамины, железо, магний. Майя послушно всё принимала, но лучше не становилось.

Свечение под кожей угасало. Она всё чаще лежала, свернувшись калачиком, не отзываясь на его голос. Павел перебрал все возможные причины. Вторичная инфекция? Анализы чистые. Отторжение симбионта? Но тогда должна была начаться лихорадка, воспаление. Просто медленное, необъяснимое угасание. На третьи сутки Майя заговорила.

— Папа, — голос её был слабым, едва слышным. — Можно я выйду?

Павел замер у стекла.

— Выйдешь? Куда?

— Наружу. — Она подняла голову, посмотрела на него. Глаза блестели — от слёз или от болезни, он не мог понять. — Мне нужно наружу. Туда, где трава.

Он не понял. Не поверил. Температуры не было, но, может, симбионт влияет на мозг?

— Потерпи ещё немного, солнышко. Я найду, как тебе помочь.

Но помочь он не мог. Ещё через двенадцать часов Майя уже почти не двигалась. Дыхание стало поверхностным. Пульс слабый. Павел стоял у стекла, сжимая планшет так, что пальцы побелели, и не знал, что делать. Все анализы были в норме. Организм не боролся ни с чем. Он просто… останавливался. Как механизм, которому не хватает топлива. «Мне нужно наружу». Абсурд.

Павел медленно поднялся. Прошёл в подсобку. Достал защитный костюм. Надел его методично, механически — проверил каждый шов, каждое соединение. Шлем. Перчатки. Автономный запас воздуха на два часа. Потом вошёл в палату. Майя лежала неподвижно.

Он осторожно поднял её на руки — она была лёгкой, почти невесомой. Голова безвольно откинулась ему на плечо. Коридор. Шлюз.

Планета встретила его тишиной и светом. Небо было чёрным — луны ещё не взошли. Но земля под ногами светилась. Сине-зелёное мерцание разливалось во все стороны: мхи, лишайники, грибы, похожие на коралловые рифы. Всё живое здесь было частью одного организма, одной сети, которая простиралась под поверхностью планеты.

Павел опустился на колени. Положил Майю на мягкий ковёр из светящегося мха. Сначала ничего не происходило. Потом он увидел. От земли поднимались тончайшие нити — белёсые, почти прозрачные. Они тянулись вверх, к телу девочки. И навстречу им, от её кожи, спускались такие же нити. Мицелий. Симбионт. Нити соприкоснулись. Майя вздохнула — глубоко, судорожно, как утопающий, вынырнувший на поверхность. Её тело дёрнулось. Свечение под кожей вспыхнуло ярче.

Павел с трудом поборол в себе желание оборвать белёсые волоски, выдернуть дочь из жадной хватки чужой планеты. Нити оплетали её руки, ноги, лицо — не сдавливая, не впиваясь, просто… касаясь. Соединяясь. Пульсируя в такт её дыханию. Он видел, как свет возвращается под кожу. Через несколько минут Майя открыла глаза. Посмотрела на отца. Улыбнулась.

— Папа. Я же говорила. Мне здесь хорошо.

Павел не мог ответить. Он сидел на корточках в громоздком защитном костюме, смотрел на светящуюся дочь, лежащую на чужой земле среди живого света.

— Папа? — голос Майи был ясным, почти весёлым. — Ты плачешь?

Павел моргнул. Внутри шлема было влажно.

— Нет, солнышко. Просто… запотело стекло.

Он осторожно поднял дочь на руки. Нити мицелия легко осыпались, превратившись в мерцающую пыльцу. Майя прижалась к нему. Сквозь костюм он не чувствовал её тепла, но видел лицо — живое, ясное, счастливое.

— Можно я ещё приду сюда? — спросила она.

Павел кивнул.

***

Главный купол колонии был забит до отказа. Кто-то принёс складные стулья из столовой, кто-то стоял у стен.

Павел нашёл место в третьем ряду, чуть сбоку. Обычно он пропускал такие мероприятия.

Со своего места он хорошо видел импровизированную трибуну — обычный стол, за которым расположились Хуан и ещё двое членов совета. Анна Штайнер сидела в первом ряду, спина прямая, лицо спокойное.

Фрэнк стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди.

Хуан негромко постучал ладонью по столу.

— Благодарю всех за то, что пришли. Я понимаю, насколько важен для нас этот разговор. — Он выдержал паузу, оглядывая зал. — За последние две недели в колонии произошло три случая заражения детей симбионтом. Майя Макарова, шести лет. И близнецы Штайнер, Лиза и Макс, семи лет. Мы все ещё на Земле осознавали, что наша экспедиция — прыжок в неизвестность. И были готовы ко всему. Но дети — наше слабое место. Мы не готовы ко всему для наших детей. Цель сегодняшнего собрания — рассказать о происходящем, честно и открыто.

Он кивнул Павлу.

— Доктор Макаров ведёт наблюдение. Павел, не могли бы вы...

Павел поднялся. Развернул планшет.

— Во всех трёх случаях критическая фаза была преодолена в течение десяти часов, после чего симбионт прижился. Дети живы и, по медицинским показателям, здоровы. Температура, давление, общие анализы крови — всё в норме. Дыхательная функция не нарушена. Физическая активность на уровне здоровых детей того же возраста. — Он сделал паузу. — Свечение мицелия под кожей сохраняется. Концентрация спор в выдыхаемом воздухе — высокая. Дети остаются носителями и потенциально заразны для окружающих.

Гул прокатился по залу. Кто-то из родителей в заднем ряду что-то выкрикнул.

— То есть они — угроза, — Фрэнк оттолкнулся от стены. — Три заражённых ребёнка, которые распространяют смертельную инфекцию. И мы держим их в медотсеке, внутри защитного периметра. Дышат одним с нами воздухом. Полагаетесь на фильтры? Ну так я вам напомню — они не на сто процентов эффективны. Не говоря уже о том, что их запас не бесконечен.

Павел медленно повернул голову.

— Они не больны. И не умирают.

— Но заразны.

— Да.

— Значит, угроза.

Павел глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться.

Анна встала. Не резко — плавно, собранно. Повернулась лицом к Фрэнку.

— Мои дети не угроза.

— Ваши дети, — Фрэнк сделал шаг вперёд, — заразились через четыре дня после Майи. В одно и то же время. — Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово. — Вы биолог, Анна. Вы изучали симбионт с первого дня. Скажите мне, какова вероятность случайного заражения двух детей одновременно?

Анна пожала плечами.

— Споры очень заразны, — сказала она спокойно. — Дети постоянно вместе. При контакте с одним источником вероятность очень высокая.

— Но остальные дети не заразились. Только ваши.

— Значит, экспозиция произошла, когда они были вдвоём.

— Да хватит уже врать, все знают, что вы сбежали сюда из-за ваших этических…

Взрыв голосов. Кто-то вскочил с места. Хуан снова застучал по столу и повысил голос.

— Фрэнк!

Анна фыркнула.

— Ох уж эта ваша несуществующая система социального рейтинга.

— Анна. Фрэнк. Я рекомендую найти лучшее применение вашему энтузиазму. — спокойный голос руководителя колонии каким-то образом легко перекрыл перепалку. — Я прошу вас, если желаете высказаться, обращайтесь к залу. Здесь представлен высший орган власти нашего маленького мира.

— Хорошо! — Фрэнк повернулся к колонистам. Голос его дрожал. — Я уверен, что присутствующая здесь Анна Штайнер намеренно заразил своих детей смертельной инфекцией.

— Теперь у них есть шанс жить на этой планете, — оборвала его Анна. — Не в куполе. Не за стеклом. Жить. По-настоящему. — Она повернулась к залу. — Посмотрите на Майю. Она выходит наружу каждый день. Час, два, три — сколько хочет. Дышит воздухом. Касается земли. Ей не нужен защитный костюм. Ей не страшны споры. Она — часть этого мира.

— Она мутант, — выплюнул Фрэнк.

Павел вскочил, но Анна его опередила.

— Она адаптировалась. — Голос её стал жёстче. — Как адаптировались все виды на Земле. Как адаптировались мы, когда спустились с деревьев, когда научились использовать огонь, когда вышли в космос. Эволюция, Фрэнк. Мы всегда менялись. Мы все — мутанты.

— Эволюция занимает тысячи лет!

— Ну, тут у нас появилась возможность немного ускориться. — Анна сделала шаг к нему. — Уложиться в одно поколение. Наши дети. Это будет их планета. Всё, что мы делаем, мы делаем для них. У нас одна судьба, одно предназначение. Заложить основание. И лечь костьми в это основание. Просто ты к этому не готов.

В зале внезапно стало тихо.

Потом, из середины зала, поднялся невысокий мужчина. Павел узнал его — Кайл Эрикссон, агроном.

— Я... я хочу спросить. — Он говорил очень тихо, но слышал его каждый. — Если симбионт безопасен для детей до семи лет... может, стоит... привить остальных?

И тогда зал взорвался. Хуан поднял руки, призывая к тишине, но его никто не слушал. Фрэнк протолкнулся вперёд.

— Группа Свенсона, — он почти кричал, перекрывая гул, — работает над фунгицидом! Через два месяца, может, три — мы получим препарат, который уничтожит симбионт! Мы сможем очистить планету!

— Очистить? — Чей-то голос из задних рядов. — Ты хоть понимаешь, что это значит?

Павел обернулся. Говорил Дэвид Чон, ксенобиолог из команды Анны.

— Симбионт — это не отдельный организм, — продолжал Чон. — Это основа всей экосистемы. Мицеллярная сеть связывает все живые организмы на планете. Если мы уничтожим её...

— ...мы спасём колонию, — закончил Фрэнк. — Мы не можем бесконечно бороться с этой... этой плесенью на планетарном уровне! У нас просто не хватит ресурсов!

— Мы устроим экоцид планетарного масштаба, — крикнул Чон. — Мы превратим планету в пустыню, уничтожим экосистему, которая существовала миллионы лет, ради горстки приматов, не готовых меняться? На Земле у нас не вышло устроить массовое вымирание, но здесь — получится.

Голоса в зале постепенно стихли, внимание сосредоточилось на центре зала.

— Ты предлагаешь убить детей, — тихо сказала Анна. — Моих детей. Дочь Павла.

Павел всё ещё стоял. Он слышал, как бьётся его сердце. Видел лица людей в зале — перепуганные, злые, растерянные. Видел Хуана, который сидел за столом, сжав виски руками. Видел Фрэнка, упрямо сжимавшего кулаки.

— Я думаю о колонии. О нас всех. Предлагаю спасение для всех. Для всех наших детей. Для подростков! — Его голос стал тише. — Не всем повезло родиться вовремя.

— Не всем, — устало сказал Хуан. Он поднялся. — Я понимаю твою позицию. Моей старшей дочери уже десять. Сейчас нам нужно время. Время собраться с мыслями. Изучить данные. Понять, что происходит с детьми.

Он посмотрел на Павла.

— Доктор Макаров продолжит наблюдения. Группа Свенсона продолжит работу над фунгицидом. Пока — пока мы ничего не решаем. Ни о прививках. Ни о применении препарата. Ничего.

— Но...

— Ничего, — повторил Хуан жёстко. — Выбор нужно делать обдуманно. Нам всем нужно время. Никто из вас не хочет завтра жалеть о решениях, сгоряча принятых сегодня. Поймите, что бы мы ни решили — обратной дороги не будет.

Он обвёл взглядом зал.

— Собрание окончено.

***

Кабинет Ли Хуана, раньше по-деловому стерильный, сейчас больше напоминал жилое помещение. Хозяин колдовал в углу над небольшим сервировочным столиком.

— Я знаю, у нас тут в ходу кофе, но я всё же рискну предложить вам чай. Мало кто готов разделить со мной эту мою слабость.

Павел опустился в гостевое кресло у стола.

— А я, к вашему удивлению, не откажусь. Дома мы пили много чая.

Хуан водрузил на столик поднос с посудой.

— Вот, красный. Вы, наверное, больше привыкли к такому.

Доктор кивнул и взял чашку. Задумчиво покатал её в ладонях. Попробовал.

— Хороший чай. Не буду вас мучить. Всё прошло хорошо, несмотря на мои опасения по поводу старшей. Можете с ними увидеться в любое время.

Хуан кивнул, задумчиво глядя в чашку. Его пальцы осторожно поглаживали тонкий фарфор.

— Спасибо. А дети остальных колонистов?

— Всё стабильно. Пока у них есть контакт с основной массой симбионта — они отлично себя чувствуют. Не болеют. Вообще ничем. Кстати, есть некоторые соображения по поводу повышения порогового возраста. Тогда мы сможем охватить вообще всех детей колонии.

Хуан встрепенулся, посмотрев на Павла с надеждой.

— Это было бы здорово! На самом деле то, что четверть детей по возрасту не подходит для прививки — огромная проблема. Провоцирует раскол. А что за соображения?

— Адаптация проходит легче в контакте с биосферой. С симбионтом. Он как будто помогает.

— Но вам нужно будет проверить эту гипотезу... Честно говоря, не представляю как. Ставить эксперименты на детях? Я не смогу этого допустить. Простите.

Павел залпом допил чай.

— Уже допустили. Даже настояли.

Хуан нахмурился, ожидая объяснений.

— Я предупреждал вас, что ваша старшая дочь может плохо перенести прививку. В какой-то момент показатели были критическими. И дети попросили вынести её наружу.

— Дети попросили?

— Да. Иногда они говорят хором. Звучит довольно жутко. Но это помогло.

Они помолчали. Павел задумчиво рассматривал пустую чашку, вспоминая свои записи. Он скрупулёзно заносил каждую аномалию в журнал наблюдений. «Когнитивный скачок», «телепатическая синхронизация», «нелокализованное самовосприятие». Сухие, безличные термины. А потом он надевал защитный костюм и шёл на игровую площадку, и Майя, не оборачиваясь, говорила: «Папа, ты сегодня очень устал». И он замирал, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Он радовался, что она жива и счастлива. Но он больше не мог понять, о чём она думает. Как она мыслит, как чувствует, как видит этот мир. Видит его. Граница между ними, та самая, что делает отца и ребёнка отдельными людьми, таяла на глазах. Он любил её больше жизни. И теперь боялся того, во что она превращалась.

— Я вам очень благодарен. — Хуан заново наполнил чашки. — Благодаря вам человечество всё же сможет освоить эту планету.

— Человечество... — Павел смотрел куда-то в пустоту. — Знаете, я всё больше задумываюсь о том, что мы сделали. Кого мы создали. Я уже говорил, что все привитые показали значительный скачок когнитивных способностей?

Хуан кивнул и Павел продолжил.

— Только это скачок не только вверх, но и куда-то в сторону. Я всё чаще замечаю какие-то странности. Иногда они что-то делают одновременно, не сговариваясь. Не только говорят хором, иногда один может говорить за всех остальных. Они чувствуют эмоции друг друга, могут безошибочно найти друг друга где угодно. Да они вообще не воспринимают физическое местонахождение как что-то важное. И физическое существование. Такое ощущение, что они одновременно... везде. Да, они смогут жить на этой планете. Но остались ли они людьми? Может, Фрэнк в чём-то был прав?

Хуан вдруг рассмеялся.

— Доктор, а что такое вообще человек? Вы же не говорите про видовую принадлежность — иначе у вас и сомнений бы не возникло. Вы о некоей эфемерной сущности, которая якобы наделяет нас особыми правами и привилегиями. В наличии которой мы отказываем другим приматам и искинам. Оставьте. Во мне сейчас борются две обезьянки. Одна из них кричит, что всё неизвестное, странное — опасно. Что мы должны бежать, прятаться или драться. Вторая защищает своё потомство, свой геном, и готова делать это любой ценой. Есть и третья, которая тихо плачет в углу, потому что я больше никогда не смогу обнять своих детей без защитного костюма. Но я человек. Потому что я не слушаю обезьянок.

Любая эволюция — адаптация к неблагоприятным условиям. Мы здесь сделали этот шаг. Обратно нам уже не вернуться. Но зачем возвращаться?

Павел кивнул и поднялся.

— Спасибо за чай, Ли.

Уже на пороге он обернулся.

— Вы знаете, я всё пытался понять, где здесь ошибка. Ошибка врача, отца, учёного. Но её нет. Есть только цена. И мы её уже заплатили.

Павел вышел в коридор и направился не в лабораторию и не к себе в каюту, а к шлюзу. Чтобы посмотреть, как его дочь играет под чёрным небом в свете, которого он никогда по-настоящему не увидит.