Единым росчерком пера

Большие напольные часы гулко ухнули одиноким ударом, и под его басовитое эхо действительный тайный советник Иван Александрович Заборовский в шестой раз за последние полчаса подошел к ростовому зеркалу. Придирчиво осмотрев отраженного в нем двойника, поправил шейный платок с кружевной оторочкой и разгладил лацканы сюртука, но в итоге все равно остался недоволен – уже три года, как он сменил военную форму на гражданское платье, а любой цивильный наряд по-прежнему смотрелся на нем, как седло на корове.

Заборовский со вздохом отошел от зеркала и остановился у стола, на котором яблоку негде было упасть: в центре стояли бутылки и графины; их окружали блюда с тарамой и хориатико; вдоль края плотным кольцом выстроились чаши с кефтедесом и сувляки. Все эти угощения, знакомые любому греку, во Флоренции обошлись не дешево. Но Иван Александрович о потраченных деньгах не жалел, ибо через двадцать… нет, уже через десять минут предстояло ему принимать известных на все Средиземное море греческих корсаров Ламбро Качиони, которых Петербург желал любой ценой склонить к войне против турецкого султана.

Заборовский нервничал. Пожалуй, в самые опасные минуты своей военной жизни он не волновался так сильно. Даже под Шумлой, когда на его потрепанный в боях авангард из пяти батальонов неслась орда в пятнадцать тысяч янычар, не ощущал бригадный генерал Заборовский нервной дрожи в коленях и предательской слабости рук, одолевших его теперь, посреди тишины и спокойствия. Оно и понятно. Волею судеб он оказался на другой войне, где победа добывалась не в пороховом дыму под лязг стали и вой картечи, а за обеденным столом, под звон бокалов и тихий стук серебряных приборов. И сегодня его ожидала в этой войне первая битва.

Заборовский отошел к окну и, прикрыв глаза, помогая жестами, начал в очередной раз повторять заготовленную речь. Однако не успел он закончить пышное приветствие, как в гостиную плывущей балетной походкой вошел секретарь Синегубов: невысокий, узкоплечий от природы он выглядел еще мельче и тщедушнее в тесном облегающем камзоле и шёлковых чулках на ногах-спичках, а пышный парик в три ряда завитых буклей, из-за которых голова смотрелась неестественно большой, лишь усугублял первое впечатление.

— Как? Уже? – Взволнованно спросил Иван Александрович.

— Что уже? – Секретарь остановился и в удивлении вскинул брови. – А-а-а, паз анкор. Гости еще не явились. Да вы не переживайте, Иван Александрович. Же рёгрет, у людей это категории не в че́сти приходить вовремя.

— Так пошто тревога?!

— Тревога, простите? А-а-ах, да, понимаю. Военный жаргью. Трудно избавиться? Понимаю.

Заборовского передернуло от снисходительной улыбки секретаря.

— Онорэ Иван Александрович. – Синегубов достал из подмышки большую папку. – На нашу миссию возложены и другие задачи. Можно, бьен сюр, назвать их повседневными, но оттого они не становятся менее апорто. Им тоже нужно уделять внимание. Приходится.

— Что, обязательно прямо сейчас? Перед боем?

— Понимаю вашу досаду. Но ля фер эт, нарочный с диппочтой в Петербург убывает через час, и нам необходимо отправить с ним несколько бумаг, которые требуют вашей синьятюр. И поскольку, предстоящий конференсьё вполне может продлиться несколько дольше… А следующая окказьёон будет только через месяц…

— Ладно, ладно, давай. – Заборовский раздраженно махнул рукой и размашисто, чеканя каждый шаг, прошел в угол гостиной, где рядом с диваном притаился маленький письменный столик. Сев, Иван Александрович открыл большую шкатулку, достал чернильницу и вооружился пером. – Ну, чего ковыряешься?

— Бьен сюр, это не займет много времени. Так, начнем с этого. Ля комптэ о тратах миссии за минувший ля муа. Вот здесь подпишите. Так-с. – Посол небрежно выводил внизу каждого листа размашистый вензель. Секретарь бережно принимал подписанный документ и тут же протягивал следующий. – Ля рапо́рт о встречах с посланниками других стран. Ага. Ля листл волонтеров, завербованных за последний ля муа. Вот и все. Осталась одна незначительная паапье. Даже стыдно вас беспокоить такой эн пти. Но решить вопрос без вашего участия никак не получается.

— Что там?

— Тю вуа. Один французский офицер по́дал прошение и настойчиво требует, чтобы оно было рассмотрено на самом высшем уровне. Наглый, настырный тип. Э пропромон парле, меня предупреждали о его несносном характере, но я и подумать не мог, что весь этот комеди-и зайдет так далеко. Он осаждает меня и говорит, что не успокоиться, пока не получит ответ лично от обассадьё. То есть вас.

— И чего хочет?

— О, мон дьё. – Синегубов картинно закатил глаза. – Требует, чтобы ему сделали исключение и приняли в русскую армию в том же чине, без понижения.

— Не понял. Что за понижение? – Спросил Заборовский, мельком глянув на часы, которые показывали уже без трех минут назначенное время.

— Компрёне, вы еще не успели вникнуть во все дела, но по особому указу ее величества французских офицеров, что изъявили желание поступить к нам на службу, велено принимать на два чина ниже от того, в котором они служили во Франции. Эн фе ли тест, после известных событий – эвуа а вю казнь короля – они побежали к нам в таком количестве, что нашей армии столько просто не нужно. Он утрэ, вопрос денег имеет не последнее значение. Ха-ха, мон дью, да чтобы заплатить им придется продать все лапти, что имеются в России.

— И что французы? – Перебил Заборовский. – Соглашаются?

— Бьен сьюр, куда же им деваться? За последнее время, если не брать в расчет всякий эн пти, три полковника и даже один женераль. Вот такие люди смирили гордыню. А этот… Дир ля верите, он мне порядочно надоел. Я уже жён сэ па что еще ему парле ву. Но мои доводы не убеждают его в бесполезности задуманного аффэр. Он продолжает настаивать. При этом его поведение абсолютно не тождественно нормаль. Прэзанте, он даже пробовал меня побить, когда я…

— Побить? – Заборовский искренне хохотнул и, представив, как настойчивый офицер лупит Синегубова, осознал, что симпатизирует безымянному французу, даже немного завидует ему.

Но тут же приятная сердцу картина сменилась другой: Синегубов вручает французу подписанный Заборовским отказ. Фантазия живо нарисовала секретаря, его довольную рожу, презрительную улыбку и победный насмешливый взгляд, под которым гордый боевой офицер теряет осанку, бессильно роняет руки и опускает голову.

— Где прошение?

Синегубов хмыкнул.

— Жамэ дё ла ви, Иван Александрович. Сей опус не достоин и минуты вашего внимания. Оттон плю не стоит отвлекаться на него в такой момент. Перед столь ответственной конферансьё. Текст отказа я уже составил. Вам нужно только подписать.

Заборовский даже не взглянул на документ, который секретарь положил перед ним:

— Прошение! – спокойно, но настойчиво повторил он.

Улыбка исчезла с лица Синегубова:

— Хм, конфье муа, Иван Александрович…

На этот раз Заборовский остановил его жестом, протянув руку с открытой ладонью. Синегубов растерянно пожал плечами и достал из папки небольшой листок серой шершавой бумаги, мятый, с загнутыми углами и неровно сложенный пополам. Заборовский выхватил его из рук секретаря, торопливо развернул и побежал глазами по тексту, иногда шепча себе под нос:

— Ага. Ага. Артиллерист. Капитан. Наполеон Бонапарт. Понятно.

Заборовский положил прошение на стол и потянулся к перу. Секретарь замычал, пытаясь возразить, и при виде его смятения Заборовский улыбнулся. Наконец-то они поменялись местами. Весь последний месяц этот напыщенный индюк заставлял посла ощущать себя полной никчемностью. Взглядом, полным снисходительного превосходства; речами, которых Заборовский часто не понимал; и даже просто одним присутствием, когда на фоне его модных нарядов действительный тайный советник выглядел деревенским увальнем. Но теперь он поквитается. И пусть завтра из Петербурга в него жахнут картечью за самовольство, пусть даже отзовут со службы и отправят коротать остатки дней в глухой деревне. Пусть. Но прямо здесь и сейчас он все-таки щелкнет эту чернильную крысу по напудренному носу.

Заборовский решительно обмакнул перо, но, уже поднеся его к бумаге, заметил на острие небольшой сгусток. Он замешкался в поисках промокашки и в этот короткий миг все вокруг застыло, замерло, затаило дыхание в надежде на то, что длинную череду кровавых событий, в которых очень скоро на целых двадцать лет утонет вся Европа, прямо сейчас отменят всего одним росчерком пера. Но уже спустя мгновение сотни тысяч шестеренок разного калибра сдвинули колесо истории с места, и оно завертелось, как прежде.

Пока Заборовский пытался выудить из коробочки промокашку, в гостиную вошел лакей:

— Сеньор Ламбардо Качиони с друзьями! – Громко объявил он.

Побледнев от волнения, русский посол во Флоренции отложил перо, так и не подписав прошение неизвестного артиллериста французской армии Наполеона Бонапарта.

— Потом напомнишь. – Строго наказал он Синегубову, поднимаясь из-за стола.

Секретарь с подобострастным поклоном принял листок. Заборовский поспешил навстречу гостям и, глядя ему вслед, Синегубов язвительно хмыкнул:

— Да-да, ваше превосходительство, сьертенима напомню. – Тихо прошипел он, с хрустом комкая бумагу.

Петр Дубенко