Её выходной

Я сейчас подумал, что она сталкерит меня.

Сначала-то думал: галлюцинация после аварии. Мозг выдал «дополнительный канал восприятия», как говорится в умных книгах.

Но потом понял: это просто Она.

Та самая, только не с каноничной косой, а со стаканчиком мороженого. Иногда — с фруктами. Всегда — с улыбкой.

Я попал под машину в прошлом году. Она первая подошла к месту ДТП.

Было очень больно, но… Я всё ещё дышал. И, видимо, поэтому получил… бонус.

А врачи сказали: мол, чудом выжил.

Теперь я вижу Её, когда Она рядом.

А Она иногда появляется утром, садится напротив и, будто старшая сестра, говорит:

— Слежу, пьёшь ли ты свою жизнь до дна.

И улыбается. И смеётся, глядя, как я снова не знаю, благодарить её или злиться.

Я вздрогнул, как всегда.

Каждый раз, когда Она появляется, я всё равно вздрагиваю — будто впервые. Вообще-то ничего удивительного: моя девушка спит в другой комнате, я на кухне грею чай, а тут — Она…

Входная дверь не скрипнула. Она ею не пользуется.

На ней — то самое чёрное платье, в котором будто шумит ветер, даже если окна закрыты.

У подола ткань розовеет — не то от восхода, не то от смущения самой зари, пойманной в её шаг… У нас такой расцветки невозможно добиться, но Её платье — словно гиф-анимация утренней зари!

— Ты опять сквозь стену, да? — бурчу, наливая кипяток в кружку. — Дверь ведь придумана не просто так.

— Дверь? — Она делает вид, что задумывается. — О, это то дребезжащее прямоугольное устройство, которым вы любите хлопать, когда злитесь?

— Ага. Ещё им можно предупреждать живых о своём приближении.

— Я стараюсь, — невинно улыбается Она. — Просто иногда ты выглядишь так, будто тебе нужна компания раньше, чем ты успеешь это понять.

Я ставлю вторую кружку на стол.

Она опускается на стул напротив, ловко поправляет выбившуюся прядь волос. У Её платья на плечах по одной и группами гасли блёстки. Кажется, они символизируют звёзды.

— Кофе или чай?

— Чай, конечно. Кофе — для тех, кто надеется прожить ещё один день.

— А ты не надеешься?

— А-ха-ха! Я надеюсь, что сегодня будет прекрасный день!

Чайник свистит, как всегда не к месту.

Я размешиваю сахар. Она наблюдает, как ложка описывает круги.

— Два кусочка, — замечает Она. — Ты всё ещё держишься за сладкую жизнь.

— А ты всё ещё следишь, сколько я кладу?

— Конечно. Это часть моей работы: наблюдать, как вы цепляетесь за вкус.

Я усмехаюсь.

— Ну и как там на твоей работе?

— Всё как всегда, — отвечает Она, вытягивая ноги под столом. — Люди уходят, врачи ругаются, священники спешат. Иногда кто-то вспоминает, что обещал «встретиться на небесах», и я тихо хихикаю: я-то знаю, что адреса не совпадают.

Она наклоняется ближе и шепчет:

— Но сегодня у меня выходной.

Я моргаю.

— Повторишь?

— Выходной, — улыбается Она, чуть кокетливо. — В течение целых суток никто не умрёт. Даже ты можешь расслабиться.

— Как-то тревожно звучит.

— Тебе всё тревожно звучит, — мягко говорит Она. — Пойдём куда-нибудь. Погуляем.

— А если кто-то упадёт с крыши?

— Встанет, отряхнётся. Ну, может, сломает себе что-нибудь. Но не умрёт. Сегодня же Мой выходной.

Она откидывается на спинку стула, смотрит в окно.

Там — небо, осень и те самые лёгкие облака, которые почему-то выглядят так, будто сейчас заплачут.

Она вздыхает.

— Видишь, как красиво всё живёт. Иногда мне даже обидно, словно я мешаю.

— А ты НЕ мешаешь?

Она усмехается. Не насмешливо, а просто от веселья.

— Конечно, нет! Я — не мешаю. Это ваши мысли обо Мне мешают вам.

Я смотрю на Её руки — обычные, тёплые, только ногти чуть прозрачнее нормы.

Она тянется к своей кружке, делает глоток.

— Горячо, — шепчет Она, улыбаясь. — Хорошо, что горячо.

— Не обожглась?

— Не могу. Но притвориться люблю.

Поначалу-то я думал, что у меня крыша поехала.

Но именно чай эти домыслы опроверг — после Её визитов мне приходилось складывать в посудомойку два комплекта чайных кружек.

Я даже как-то смартфоном записал видео: вот на столе две кружки, которые я только что поставил и наполнил чаем, и вот кружка с другой стороны от меня уже пустая, и чайная ложечка лежит с другой стороны от той, где я её положил!!!

Поэтому теперь я думаю, что у меня после аварии открылся Третий глаз.

На видео Она не попала, но чая в кружке больше нет, ложечка передвинута — это на видео есть!

И сам я вижу Её.

Мы вышли из дома вместе, как старые знакомые, которым вдруг нечего доказывать. Она была обута в симпатичные чёрные туфли на невысоком каблуке. Редкие листья, упавшие на асфальт, провожали Её вихривым танцем.

— Ты время остановила? — с надеждой спросил я.

Ведь в квартире осталась моя подруга. Если проснётся и увидит, что меня нет, то выяснения отношений не избежать.

Она звонко рассмеялась.

— Если время остановить в выходной день, то исчезнет весь его смысл, — сказала Она.

— Куда ты хотела бы пойти? — спросил я.

— Туда, где интересно. Туда, где жизнь бурлит! — ответила Она.

— Эм… — я задумался. — Где жизнь бурлит, мы узнаём из новостей. Но наши новости обычно состоят из «горячих» новостей. Где-то война, где-то теракт, где-то бытовая поножовщина.

— Неа, — отмахнулась Она. — Не в Мой выходной. Ты же мужчина — придумай, куда бы сводил девушку, чтобы было интересно.

— Погоди-погоди, — остановился я. — Ничего не пойму. Как это работает? Покажи сначала сама хоть пару примеров.

— Ой… — недовольно скривила губки Она. — Просто признайся, что тебе нравится телепортация со Мной, ха-ха!

Она взяла меня под руку и…

На улице какого-то города видна оцепленная зона. Сирены, жёлтая лента, крики, команды через громкоговоритель. Полицейские переговаривались в рации, держа оружие наготове.

Я уже хотел отвести Её в сторону, но Она только улыбнулась:

— Не бойся. Подготовка к теракту была выявлена вовремя и сейчас — финальный аккорд.

Мы остановились в тени здания. Из подъезда вывели мужчину в наручниках в плотной группе полицейских. Всё выглядело странно упорядоченно: никто не закричал, не сорвался, не выстрелил. Даже голуби на карнизе не вспорхнули.

— Видишь? — тихо сказала Она. — Обычно в таких сценах кто-то не успевает выжить. Случайная пуля, сердечный приступ, снайпер, нервный палец.

Она кивнула в сторону задержанного.

— А сегодня всё иначе. Автомат даст осечку, взрыватель потеряет контакт, у водителя-маньяка заглохнет мотор, переговорщик вдруг вспомнил, что у него растёт сын, и решил не рисковать.

— И… никто не умрёт?

— Не сегодня, — Она пожала плечами.

На мгновение Она замолчала, наблюдая, как полицейские рассеиваются, кто-то улыбается, кто-то закуривает.

— Видишь, как красиво люди справляются, когда уверены, что всё ещё можно исправить, — сказала Она тихо. — А теперь пойдём, не будем мешать ответственным людям отрабатывать спасение мира. В парке, наверное, ещё не все листья опали.

Она повернулась к солнцу — и мне показалось, что его свет действительно стал чуть ярче.

— А война? — спросил я, когда мы свернули к парку.

Она подняла брови.

— Какая именно? Их сейчас, кажется, шесть активных, восемь замороженных и одна, которую вообще забыли отменить.

— Любая, — сказал я. — Допустим, враги договорились о перемирии, но приказ ещё не дошёл до солдат. Что тогда?

Она улыбнулась, и всё вокруг словно слегка дрогнуло.

Она права, мне нравится. Всё-таки телепортация — это чудо!..

Мгновение — и мы стоим уже не на аллее, а на пустыре, забитом техникой. По характерным очертаниям вижу: это не «наши».

Гул, запах солярки, сухой ветер, хлопающий брезент. Над нами висит сизое небо, по краю которого катятся тусклые разрывы — где-то далеко.

Рядом колонна грузовиков, усталые лица, ругань, чьи-то ботинки в грязи.

— Не пугайся, — сказала Она. — Здесь сегодня никто не умрёт.

Мы подошли ближе.

На площадке перед штабной палаткой спорили офицеры. Один держал планшет, другой кричал в рацию:

— Где боеприпасы? Где чертовы снаряды сорокового калибра?!

Не мой родной язык, но всё понятно… Как Она это делает?!

Из кузова грузовика выкатывают длинные стальные цилиндры, размером с человека. На боку — маркировка: 305 мм. Морская артиллерия. «Главный калибр».

— Пехоте, видишь ли, — тыча пальцем, прошептала Она, — привезли боеприпасы от крейсера, который списали лет двадцать назад. Мои поздравления логистам!

Я наблюдаю, как солдаты переглядываются, хохочут и матерятся, кто-то фотографируется на фоне огромного снаряда, для кадра пристраивая ручной гранатомёт, боеприпасы к которым оказались перепутаны с огромными снарядами.

Офицеры орут друг на друга, выясняя, кто виноват.

Она кивает, довольная.

— И вот так, — говорит Она, — по всей линии фронта. Затишье. Никто не наступает. Никто не умирает. Пока снабжение ищет правильные калибры, пока командование пишет объяснения, пока техника простаивает — мир неожиданно дышит.

— А потом? — спрашиваю я.

— Потом всё вернётся. Я же не могу отдыхать вечно. Но хотя бы день...

Она смотрит вдаль — там, где окопы превращаются в заросшие травой рвы.

— За один день без Меня иногда случается больше жизни, чем за месяц войны. Они ругаются, шутят, чинят моторы, пишут письма. Порой даже играют в футбол между позициями — можешь себе представить?

— Могу, — отвечаю я. — И знаешь, это всё как будто неправдоподобно…

— Именно, — усмехается Она. — Неправдоподобие — мой главный конкурент.

Ветер приносит запах сваренного кофе — кто-то разлил термос. Издалека доносится смех.

Она поворачивается ко мне, приглаживает волосы, как будто ей и правда важно, как Она выглядит.

— Пойдём дальше, — говорит Она. — Ещё пара интересных мест, где сегодня никто не умер. Чтобы ты сам увидел. Например, трагедия на свадьбе. Не как в вашем кино, но всё же.

— То есть трагедия всё-таки произойдёт?! — воскликнул я.

— Так-то да, — легко согласилась Она. — Но так вышло, что свадьба выпала на Мой выходной. Смотри, будет весело!

Я даже не уследил за очередной телепортацией.

Следующее место, куда Она меня притащила, оказалось шумным до невозможности.

Живая музыка, хлопки, тосты, детский визг — свадьба где-то на краю цивилизации. Воздух дрожал от жареного мяса, алкоголя и счастья.

— Здесь должно было быть весело, — сказал я, — но выглядит как поле эксперимента по групповому отравлению.

— Не спеши с выводами, — отозвалась Она. — Тут, по идее, сегодня должен был погибнуть жених.

— Что?!

— Не из-за Меня, — добавила Она быстро. — Я не вмешиваюсь в такие мелочи. Просто банальная статистика: фейерверк, утечка газа, пьяный водитель. Но, как видишь, Я отдыхаю. Так что всё идёт замечательно.

Мы стояли у края поля, где поставили шатёр. Под ним, как водится, танцевали. Тамада в пиджаке цвета мятного мороженого орал в микрофон:

— А теперь — сюрприз от жениха!

Жених, полный парень с трясущимися руками, потянулся к пульту фейерверков.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Он же сейчас...

— Да, — спокойно подтвердила Смерть. — Вот это оно. По сценарию — взрыв, дым, паника, четыре трупа, один герой в газетных заголовках. Но — не сегодня.

Жених нажал кнопку.

Раздался хлопок — и всё погрузилось в дым.

Все замерли. Я уже почти инстинктивно прикрыл голову руками.

Из облака вылетели... мыльные пузыри.

Сотни, тысячи. Радужные, переливающиеся, некоторые размером с арбуз.

Толпа ахнула, а потом взорвалась смехом.

Кто-то закричал:

— Да это вместо фейерверков! Он всё перепутал!

Жених стоял растерянный, а потом засмеялся вместе со всеми. Невеста обняла его и поцеловала — громко, со звуком, будто хлопнула пробка шампанского.

И в этот момент солнце пробилось сквозь облака, подсветив всю эту мыльную вакханалию.

Она наблюдала, и глаза у неё блестели.

— Видишь, — сказала Она тихо, — мир в Мой выходной — это не просто безопасно. Это нелепо, смешно, несуразно… и потому живо. Трагедии превращаются в фарс.

Я вздохнул.

— А Ты, конечно, не можешь сделать его таким навсегда?

Она усмехнулась:

— Конечно, нет. Не волнуйся, завтра всё вернётся на круги своя: у кого-то на кухне взорвётся чайник, у кого-то сорвётся с крючка люстра. Если неприятность может случиться, она случится. Но не в Мой выходной.

Она посмотрела на пузырь, пролетевший мимо. Он отразил её лицо, искривлённое, но всё ещё прекрасное.

— Хотя знаешь, — добавила Она, — может, стоило бы брать выходные почаще.

Мы сидели на лавке у фонтана — уже после свадьбы где-то там, после шума, в мягком послеполуденном воздухе.

— Как ты всё успеваешь? — спросил я.

Она показала Свой перстень. Серебряный, с чёрным камнем. Камень был не просто чёрным — он будто поглощал свет, но изнутри шёл тихий гул, как если бы тысячи струн вибрировали сразу.

— Не «успеваю», — поправила Она. — Я просто есть там, где заканчивается движение. Это — моё свойство.

Она чуть наклонила ладонь — и камень вспыхнул фосфоресцирующими искрами отражённых лучей солнца.

— Этот кусочек антрацита — Мой data-book, как говорите вы. Пятьдесят карат чистой кристаллической решётки. Сколько в нём атомов — не сосчитаешь. И каждый колеблется. Мириады крошечных вибраций. И каждый атом синхронизирован с каким-нибудь человеком. Когда хоть один останавливается — Я рядом.

— И сегодня они тоже колеблются? — спросил я.

Она улыбнулась.

— Сегодня особенно. Ни один не замирает. Все живут, все дрожат, будто поют хором. В Мой выходной ни один атом не смеет остановиться. Я не позволяю.

Камень звенел тихо, почти неслышно, но этот звон чувствовался кожей. Он был всюду — в шорохе деревьев, в пульсе фонтанной воды, в дыхании города.

— Слышишь? — сказала Она. — Это и есть жизнь. Когда всё вибрирует без конца.

Она поднялась со скамьи.

— Ну, пойдём? Пока все живы, можно позволить себе чай и прогулку по набережной. Сегодня — тот день, когда Меня никто не дождётся!

Она рассмеялась и крутнулась вокруг оси. Юбка Её платья начала розоветь.

Мы пили чай в маленьком парковом кафе.

Она медленно мешала ложечкой сахар в чашке — не потому что Ей нужно было, а потому что Ей нравилось это движение, этот блеск на поверхности.

И вдруг Она — застыла. Распахнула глаза, и радужка будто вспыхнула огнём.

— Нет! Нет! НЕТ!

— Что-то случилось? — я завертел головой, пытаясь увидеть неприятности.

Неприятностей вокруг видно не было.

— Бежим! — Она вскочила из-за стола. — Одна женщина спрашивает у врача… не пора ли применить эвтаназию.

Я хотел пошутить: мол, вот ведь парадокс, в Её выходной и такая неожиданность, ай-яй-яй. Но потом увидел, что у Неё дрожат пальцы.

— Ты... боишься? — спросил я несмело.

Она помолчала. Потом всё-таки сказала:

— Я не боюсь чьего-то конца. Я боюсь чужой спешки. Когда люди думают, что конец — это помощь. Что боль можно выключить, как лампочку.

Телепортация…

Она посмотрела в окно, туда, где среди медицинских приборов лежал человек и суетились врачи в белых халатах.

— Я ведь не убийца. Я свидетель. Я прихожу, когда всё уже сказано. А эвтаназия — это как вырвать книгу из рук автора, пока он пишет последнюю строку.

Я смотрел на Неё, а Она — только на человека в больничной палате.

— Я люблю, когда человек живёт до точки, — сказала Она. — Даже если это больно. Иногда самое прекрасное слово рождается именно в этой боли.

Она прикоснулась пальцами к стеклу.

— Сейчас этот человек сочиняет стихи, — сказала тихо. — Для той, кого он любит. Они оба думают, что Я рядом. Они… правы. Но пока он не закончит — Я не посмею войти.

И злобно выкрикнула:

— А вот она!.. Она думает, что сделает ему лучше, если прервёт его боль! Но — не сегодня!

Всё произошло стремительно.

Молодая медсестра уже держала шприц, старший врач кивнул: эвтаназия, добровольное согласие, всё оформлено.

Сигнал тревоги прервал врачей. Из динамиков раздалось:

— Внимание, срочная реанимация! Требуется помощь в третьей палате!

Дежурный врач, выругавшись, сорвался туда. Остальные побежали следом.

Палата опустела.

У двери осталась только женщина, вышедшая из палаты вслед за врачами. Она дрожала, глядя на пульт, на мигающую кнопку.

— Он страдает… — шептала она сама себе, теребя наброшенный на плечи халат посетителя больницы. — Сказали, просто нажать…

Женщина ещё раз обернулась на коридор, по которому убежали врачи, и вошла в палату.

— Просто нажать, — шептала женщина. — Потерпи, сейчас боль прекратится. Просто нажать…

И тогда моя Спутница бросилась следом.

— НЕ СМЕЙ!!!

Она схватила женщину за рукав, развернула на месте и влепила ей звонкую пощёчину.

Женщина отпрянула, хватаясь за своё покрасневшее лицо.

— Да вы!.. Вы ещё кто?!

Моя Спутница не отпускала руку женщины.

— Чёртова свобода воли… никак её не алгоритмизировать, — злобно прошипела Она сквозь зубы. — Ненавижу, когда вы думаете, что делаете доброе дело, и торопите Меня!

— Что?! — женщина попыталась стряхнуть хватку. — Вы кто? Вы врач? Все документы одобрены, безболезненная смерть была гарантирована…

— В его мучении рождаются стихи о любви, — сказала Она. — О любви к тебе! А ты хочешь его прервать, стерва?!

Она снова замахнулась.

Но тут уже я придержал Её руку.

— Стой, стой! Успокойся! Ты слышишь его? Тогда дай и ей услышать.

Женщина замерла. Слёзы блестели на ресницах. Она ничего не понимала, кроме того, что каждый миг отсрочки процедуры эвтаназии продлевал время боли её умиравшего супруга, лежавшего на больничной кровати.

Чуть отведя взгляд, Она стиснула кулак.

— Но он сам просил, чтобы не мучиться! — взвизгнула женщина.

— Прикоснись, — тихо, но решительно велела Она, выпуская руку женщины из своей хватки.

Глаза женщины заметались между Ней и её супругом. Потом женщина нерешительно потянулась к больничной кровати и коснулась мужчины, лежавшего на ней.

Щёлкнуло.

Не от боли — от искры. Мгновение, когда два мира столкнулись: жизнь, желающая конца, и смерть, желающая жизни.

Женщина отшатнулась, ошарашенная.

Моя Спутница тоже дрожала — впервые за день.

— Проклятая свобода воли, — повторила Она. — Невозможно просчитать добро, когда оно причиняет зло. Ненавижу!

Женщина ухватилась за мужчину двумя руками, несколько раз резко вздохнула и вдруг разрыдалась.

Шагнув ближе, Она коснулась женщины и едва улыбнулась.

— Видишь? Он всё ещё сочиняет строки о любви. Всё ещё жив.

Я пристально смотрел на Неё. В Её глазах было не равнодушие — отчаянная нежность.

— Когда он закончит, Я Сама подложу листок в его завещание, — говорила Она плачущей женщине. — Ты же не запомнишь ни строчки в таком состоянии. Но ты прочтёшь и узнаешь, что была безмерно любима.

Она улыбнулась едва заметно.

— Вот ради таких строк Я и терплю Свою работу.

— Кто вы?! — сквозь слёзы спросила женщина. — Вы… экстрасенс?

Она хмыкнула и отпустила руку женщины.

— Теперь выйди, — мягко сказала Она. — Он закончит сам. И тогда Я приду. Только тогда.

…Мы шли по мосту, Она ела мороженое, медленно, словно пробовала саму идею холода.

В парке дети продолжали гонять мяч, пары сновали между ресторанами и другими заведениями. На перекрёстке мяукал кот, звенели стаканы в уличной кафешке, молодые люди танцевали под старую песню, где слова давно стёрлись, но ритм остался. Она смотрела на них, как художник на недописанную картину. Она улыбалась — и выглядела живее всех вокруг. Махнула рукой коту, и тот вдруг заурчал громче, будто откликнулся.

Дома я налил нам по чашке чая, и мы сидели, пока за окном не стемнело окончательно.

— Завтра на… работу? — спросил я. — Этот человек… завтра умрёт?

— Ненавижу свою работу, — вздохнула Она, глядя на тлеющие огни города. — Ну а что делать?

Я смотрел на Её платье, оно почернело до лифа, а на юбке уже сияли бисеринки звёзд.

— Ну, спасибо за чудесный день, — улыбнулась Она.

— Когда тебя ждать в следующий раз? — спросил я.

— Дурак! — Она хихикнула. — Меня не надо ждать, Я сама приду. Когда-нибудь потом. Не спеши. Пей свою жизнь до дна!

И Она вышла в закрытую дверь.

Вот блин, никак не привыкну.

Потом я хлопнул себя по лбу и поискал глазами обувь своей подруги. Женской обуви в прихожей не было. Подруга ушла. Вот блин.

Я зашёл в комнату, уселся за компьютер, тыкнул «пробел», выводя его из спящего режима… и тут заметил зарядник от смартфона подруги.

Есть шутка, что дом там – где зарядка от твоего мобильника.

Значит, вернётся!

Подскочил с глупой, но довольной улыбкой, и пошёл споласкивать чайные чашки.

23 декабря 2025 г.