Её зовут Возмездие! Протокол активирован.

Музыка в «Атоме» была не просто громкой. Она была физической субстанцией, тяжёлой и вязкой, что обрушивалась на грудную клетку сокрушительным прессом басов, заставляла вибрировать кости и вышибала из сознания все мысли, кроме самых примитивных. Это был не звук, а оружие массового поражения, призванное оглушить, ослепить, подчинить. Стробоскопы, словно вспышки эпилептического безумия, выхватывали из кромешной тьмы обрывки реальности: искажённые экстазом маски лиц, блеск потной кожи, неестественно широкие зрачки, сигаретный дым, закручивающийся в причудливые спирали под низкими потолками. Воздух был густым, почти бульонным коктейлем из дорогих духов, дешёвого дезодоранта, пота, сладковатого дыма от кальянов и подспудного, животного запаха похоти и страха.

Мира парила в этом безумии, словно акула-призрак в мутной, перенасыщенной жизнью воде. В её обтягивающем чёрном платье без единой блестки или стразика, на практичных, но элегантных каблуках высотой ровно в семь сантиметров (оптимально для бега и удара) не было ничего лишнего. Ничего, что могло бы зацепиться за чью-то руку, привлечь ненужное внимание вычурностью или, наоборот, кричащей скромностью. Она была тенью, призраком, одним из многих служебных персонажей, чьи лица сливались в одно безликое пятно для тех, кто приходил сюда тешить своё тщеславие.

Но её глаза, холодные и гиперинтеллектуальные, работали как камеры высокого разрешения с тепловизором и системой автоматического распознавания лиц. Они сканировали зал, игнорируя пьяный вздор, выискивая единственную цель в этом калейдоскопе порока. И вот он.

Дима «Змей». Наркодилер с репутацией мокрой, но ядовитой тряпки и ухмылкой дохлой гиены. Он восседал в полузакрытом ложе, отделённом от основного зала невысокой бархатной верёвкой, один из его охранников — громила с шеей буйвола — массировал ему плечи, другой стоял неподалёку, безучастно наблюдая за толпой пустыми глазами наёмного быка. Змей что-то шептал своему помощнику — тощему типу в очках с хищным выражением лица, и его глаза, маленькие и блестящие, как у грызуна, бегали по залу с параноидальной частотой, выискивая мнимых врагов или потенциальных клиентов. Затем быстрым, отработанным до автоматизма движением он сунул маленький прозрачный пакетик с белым порошком в рыхлый грунт у основания огромной декоративной пальмы в массивной кадке.

«Логово своё облюбовал. И метку оставил. Как щенок», — пронеслось в голове Миры. Внутренний голос был спокоен, почти скучающ, как у библиотекаря, переставляющего книги по алфавиту.

Она двинулась к его ложу, её походка была естественной, немного уставшей, как у человека на восьмом часу смены, мечтающего о диване. Поднос с напитками был подобран идеально — достаточно полный, чтобы выглядеть правдоподобно, но не перегруженный, чтобы им можно было легко и быстро маневрировать. Бокалы позвякивали в такт её шагам, создавая идеальный звуковой фон.

— Дерзкий коктейль для дерзкого джентльмена? — сказала она, подходя к Змею, её голос был приятным, мелодичным, но начисто лишённым каких-либо заигрывающих или подобострастных интонаций. Голос-инструмент.

Он обернулся, его глаза, маслянистые и быстрые, скользнули по ней с ног до головы с оценкой товара, не скрывая циничного интереса.

— А у тебя что есть, красотка? Что-нибудь покрепче? — он осклабился, демонстрируя неровные, желтоватые зубы.

В этот момент, ровно как она и планировала, Мира «споткнулась» о воображаемую неровность на полу. Поднос с напитками полетел вперёд с обманчивой неловкостью, обливая дорогую, явно брендовую рубашку Змея липкой, шипящей смесью джина, тоника и чего-то ярко-красного и сладкого.

— Ах ты, дрянь паршивая! — взревел он, вскакивая с кресла и смахивая со своей одежды лёд, кусочки лайма и вишни. Его лицо исказилось гримасой чистой, неподдельной ярости. — Смотри, куда прёшь, слепая корова! Ты знаешь, сколько это стоит?!

— Ой! Простите, пожалуйста, тысячу раз простите! — залепетала Мира, делая испуганные, по-настоящему растерянные глаза и тут же начав вытирать его пиджак и брюки маленьким полотенцем с подноса. — Я сейчас всё уберу, всё вычищу! Это я нечаянно!

Её движения были быстрыми, суетливыми и абсолютно точными. Пока он бушевал, тыча коротким, толстым пальцем ей в лицо, а охранники смотрели то на него, то на неё, не зная, смеяться или немедленно применить силу, её правая рука с платочком мелькнула у основания пальмы. Мгновение — и пакетик с кокаином исчез в складках влажного полотенца, а на его месте в грунте оказался абсолютно идентичный, припасённый ею заранее, с быстродействующим нервно-паралитическим ядом «Тихушник», разработанным для бесшумных и «естественных» ликвидаций.

«Дядя учил: грязь нужно убирать так, чтобы не испачкаться. Самый элегантный удар — тот, который никто не увидел. Жаль, он не предупредил, что придётся работать барменом-жонглёром», — промелькнуло у неё в голове, в то время как её рот продолжал извергать поток подобострастных извинений.

— Да пошла ты к чёрту со своими извинениями! Убирайся к хуям, пока я тебе рожу не разбил! — окончательно взбесился Змей, отталкивая её руку.

— Сразу, простите ещё раз! Сейчас всё будет убрано! — Мира, подобрав разбитые стаканы и пустой поднос, быстро ретировалась, растворяясь в толпе с видом запуганной мышки.

Она отнесла поднос на кухню, выбросила осколки в мусорный бак, а пакетик с настоящим наркотиком, не глядя, спустила в раковину, включив на полную мощность воду. Её работа, по сути, была сделана. Теперь — фаза наблюдения.

Змей, ворча и отряхиваясь, вернулся к своему ложе. Его помощник что-то говорил ему, явно успокаивая. Через пару минут, оглядевшись с преувеличенной осторожностью, Змей снова потянулся к пальме. Нашёл свой пакетик. Самодовольно ухмыльнулся, поглаживая его, как талисман. Отошёл в более тёмный угол, приглаживаемый взглядом охранника, чтобы «прочистить нос» и поднять свой упавший после конфуза авторитет.

Мира наблюдала за ним из тени массивной колонны, медленно попивая ледяную воду из пластиковой бутылки, которую взяла на кухне. Её лицо было каменной маской безучастности. Она мысленно отсчитывала секунды, зная точное время действия яда. «Пять… четыре… три… две…»

Змей резко выпрямился. Его рука, только что подносившая пакетик к носу, схватилась за горло. Ухмылка сменилась гримасой первобытного ужаса и полного непонимания. Он начал судорожно, с присвистом, хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Его глаза, широко раскрытые от паники, метались по сторонам, безумно пытаясь найти того, кого можно обвинить, того, кто это сделал. Но с ним не было никого. Только он, его грехи и невидимая, безмолвная рука возмездия.

Он рухнул сначала на колени, издавая хриплый, булькающий звук, а затем на пол, беспомощно дёргаясь в такт оглушительной музыке, которая теперь казалась зловещим саундтреком к его агонии. Кто-то из гостей заметил и закричал, высоко и истерично. Музыка резко оборвалась на полуслове, включился ядовито-белый свет, обнажая уродство ночного клуба, его грязный пол, испуганные, некрасивые лица, разлитые напитки. Началась паника.

Мира, притворяясь испуганной и растерянной, как и все вокруг, двинулась к служебному выходу, протискиваясь сквозь толпу, которая металась, не зная, куда бежать. Её миссия была завершена. «Мусор» был «вынесен» тихо, эффективно и без лишнего шума.

«Цена на коктейли здесь завышена до неприличия. За такие деньги яд должен был подействовать ещё в прошлом четверге, а не заставлять меня наблюдать этот дешёвый спектакль», — последняя сухая, циничная мысль пронеслась в её голове, прежде чем служебная дверь с тяжёлым щелчком закрылась за ней, наглухо отсекая оглушительный шум, суету и запах страха.

Снаружи её ждал прохладный, почти ледяной ночной воздух, пахнущий дождём и асфальтом, и её верный чёрно-красный мотоцикл, припаркованный в тёмном, грязном переулке по соседству. Единственный свидетель, который никогда не болтал лишнего, не задавал вопросов и всегда был готов к новой дороге. Она завела его, и низкий, мощный рёв двигателя стал единственным звуком, имевшим для неё какой-либо смысл в этой бессмысленной ночи.

***

Рёв мотоцикла разрезал сырую, почти осязаемую ткань ночной тишины, разрывая её с той же безжалостной точностью, с какой скальпель рассекает плоть. Одно за другим, слепые окна пустующих домов в заброшенном пригородном посёлке молчаливо провожали черно-красную вспышку, мелькавшую между покосившихся заборов и заросших бурьяном участков. Последние пятьсот метров Мира преодолела с выключенными фарами, ориентируясь исключительно по памяти и призрачному свечению приборной панели, отбрасывавшему зелёные отсветы на её забрало. Её пальцы в перчатках лежали на рукоятках с врожденной уверенностью, тело инстинктивно повторяло каждый знакомый поворот, каждую кочку — это была её территория, её охотничьи угодья, каждый сантиметр которых был выучен до автоматизма.

Она замедлила ход, плавно подкатывая к невзрачному, приземистому дому с потрескавшейся серой штукатуркой и темной, почти черной кровлей. С виду — самое заурядное строение, чуть более ухоженное, чем соседские развалюхи, но намертво пропитанное аурой скуки и забвения. Казалось, сама безликость поселилась здесь намертво.

Мотоцикл замер у неприметных, но на деле — мощных стальных ворот, замаскированных под обшарпанный деревянный щит. Мгновение — и из темноты, на уровне её шлема, едва заметно щелкнуло и повернулось крошечное стеклышко, замаскированное под вентиляционную решетку. Ярко-красный луч лазера, тонкий, как игла, скользнул по её сетчатке, выхватывая уникальный рисунок вен.

Ворота бесшумно поползли в сторону, уступая дорогу, не издав ни скрипа, ни гула. Движение было плавным, почти живым.

— Мира, приветствую. Биометрическая верификация пройдена. Уровень угрозы: нулевой. За последние 24 часа зафиксировано 17 попыток дистанционного сканирования периметра. Все отражены. Включить протокол «Релаксация»? — спокойным голосом, лишённый эмоциональной окраски, но с идеальной дикцией заговорил Цербер — голосовой помощник.

Мира загнала мотоцикл внутрь и заглушила двигатель. Наступившая тишина была оглушительной, почти физически давящей. Она сняла шлем, встряхнула длинными тёмными, слегка влажными от ночной сырости волнами. Воздух пах дождём, холодной землёй и… озоном.

— Только если под «релаксацией» ты подразумеваешь «Кофе». Двойной эспрессо. И развёрнутый доклад на пяти листах о том, кто эти навязчивые мудаки и на чьей они «кукловодной ниточке», — проворчала она, расстёгивая молнию на своей кожаной куртке. Голос был хриплым от усталости и дороги.

— Процесс запущен. Предварительный анализ трафика и сигнатур указывает на принадлежность сканирующих устройств к частным охранным агентствам категории «Бета». Технический уровень — низкий. Вероятность связи с синдикатом «Тень» оценивается как минимальная, не превышающая 3,7%. И, Мира…»

Она уже сделала несколько шагов по направлению к двери дома, но на секунду задержалась, почувствовав нехарактерную паузу.

— Что еще, Цербер?

Легчайшая, почти человеческая модуляция появилась в электронном голосе, едва уловимая, но знакомая: — Приятного вечера.

Уголок губ Миры дрогнул в подобии улыбки, скорее похожей на гримасу.

— Ага. С твоим чувством юмора тебе бы стендапы читать. На похоронах.

Пока она подходила к входной двери, по пути её следования зажглась мягкая, теплая световая дорожка, выхватывая из темноты аккуратные гравийные тропинки и скрытые под ними стальные пластины с датчиками давления. Дом принимал свою хозяйку, мягко и ненавязчиво освещая путь, словно заботливый слуга.

Дверь была массивной, стальной, искусно замаскированной под старую, потрескавшуюся древесину. Она не щёлкнула замком, а издала тихий, удовлетворенный шипящий звук, когда биометрический сканер, встроенный в самую ручку, подтвердил уникальный узор её отпечатка пальца. Мира переступила порог своей крепости.

Дверь закрылась за ней с едва слышным щелчком, и прохладная, влажная тишина снаружи сменилась абсолютной, глухой, сухой и теплой тишиной внутри. Воздух был кристально чистым, прохладным и пахнущим едва уловимо озоном и лимоном — результат работы многоступенчатой системы фильтрации. «Цербер» поддерживал идеальный микроклимат, как хранитель древней гробницы.

Прихожая была минималистичной до аскетизма: пара матовых черных крючков для одежды, узкая полка для обуви, больше напоминающая выступ в стене. Ни коврика, ни зеркала, ни каких-либо декоративных безделушек. Мира скинула куртку, повесила её на крюк, поставила шлем на полку. Её движения были отработаны до автоматизма, но в них читалась усталость — не физическая, а та, что копится годами где-то глубоко внутри, за многослойной бронёй собранности, силы и вечной бдительности.

Она босиком прошла в гостиную. Та же аскетичная, почти монастырская обстановка: низкий широкий диван, покрытый серым тканным материалом, такой же низкий стол из черного матового стекла, огромный, темный экран монитора на стене. Ни ковров, ни картин, ни штор. Только на одной из стен, как иконостас, была встроена дорогая акустическая система — её единственная, тщательно лелеемая слабость, наследство дяди Виктора.

Мира направилась к кухне-нише, чтобы поставить кофе, но её взгляд, скользя по знакомым предметам, невольно упал на холодильник. Вернее, на единственное, что было на его идеально гладкой, матовой черной поверхности. Простой, потёртый магнит в виде мотоцикла, державший пожелтевшую, чуть заломленную фотографию.

На снимке — она, лет двенадцати, с беззаботно растрёпанной ветром челкой и широкой, настоящей, сияющей улыбкой, какой у неё не было уже много лет. Она сидела на бензобаке старого, потрепанного «Урала», а рядом, положив одну руку ей на плечо, а другую — на седло, стоял дядя Виктор. Высокий, крепко сбитый, с усталыми, но спокойными и невероятно добрыми глазами. Он не улыбался, но во всей его позе, в наклоне головы читалась безмерная нежность и уверенная сила.

Мира на мгновение замерла, глядя на фото. Её лицо, только что бывшее маской усталой отстранённости, смягчилось. На одну неуловимую долю секунды в глазах, обычно холодных и собранных, мелькнула тень той самой, беззаботной девочки. Она медленно, почти нерешительно, провела подушечкой пальца по пыльной поверхности магнита, смахивая невидимые частицы.

— Цербер, — тихо сказала она, отворачиваясь от холодильника и направляясь к кофемашине.

— Слушаю.

— Воспроизведи архив… запись V-17.

Несколько секунд тишины, а затем из скрытых динамиков, встроенных в стены и потолок, раздался голос. Мужской, с легкой, приятной хрипотцой, уставший, но твёрдый и невероятно родной. Голос Виктора.

— «…Помни, Мира, самая сильная броня — не укрытие, а знание. Знание слабости врага. Всегда изучай цель. Всегда имей запасной выход. Даже из туалета. Особенно из туалета. Мир полон сюрпризов, и большинство из них — неприятные. Лучший способ их избежать — предвидеть. Доверяй технике, но всегда проверяй вручную. И.… не забывай иногда просто смотреть на звёзды. Они напоминают, что всё это… — на записи слышен его тихий смешок, — суета.»

Кофемашина заглушающе взревела, выдавая порцию густого, чёрного эспрессо. Мира взяла небольшую керамическую чашку, её лицо снова стало непроницаемым, каменным. Но она не выключила запись. Сделав маленький глоток обжигающего, горького кофе, она прошла в гостиную и опустилась на диван, закинув ноги на стеклянную поверхность стола.

Она сидела так несколько минут, неподвижно, уставившись в тёмный, безжизненный экран монитора и слушая голос, который был для неё и отцом, и наставником, и самым большим укором, и единственным утешением.

Запись давно закончилась. Глубокая, давящая тишина снова заполнила комнату, нарушаемая лишь тиканьем часов. Мира поставила пустую чашку на стол, издала тихий, усталый вздох и, не раздеваясь, повалилась на диван боком, уткнувшись лицом в прохладную ткань спинки.

Снаружи её дом был нем, слеп и неприметен, как могила. Внутри он хранил её секреты, её невысказанную боль, её ярость и эхо единственного человека, которому она доверяла безраздельно. И пока «Цербер» бодрствовал, бесстрастно сканируя эфир и отслеживая каждое движение в радиусе километра, Мира на несколько коротких часов позволяла себе перестать быть тенью, чтобы просто забыться тяжёлым, без сновидений сном.