Эффект гнезда

Ключ входил в скважину так, словно его там не ждали. Глеб нажал сильнее, и замок отозвался серией тяжёлых, маслянистых щелчков — звук был глубоким, сухим и окончательным, как у сейфового механизма. Когда дверь нехотя поддалась, Глебу показалось, что он вскрыл не квартиру, а герметичный склеп.

Из глубины прихожей пахнуло холодом, застоявшимся воском и старой бумагой. Пыль не летала в воздухе, она лежала на поверхностях плотным слоем, похожим на дорогую серую ткань, которая обволакивала каждый изгиб старой мебели.

Глеб переступил порог. Под подошвой кроссовка паркет отозвался коротким, скрипом. Глеб физически ощутил, как пространство вокруг него напряглось, словно квартира проводила изучение нового человека. Его рост, его вес, его рваное дыхание.

Алина вошла следом. Она не стала включать свет сразу. Она замерла в полумраке, и Глеб заметил, как странно она держит спину вычурно прямо, почти торжественно.

— Здесь нужно будет всё переделать, — Глеб попытался сбросить оцепенение, голос прозвучал неестественно громко. — Выкинуть эти шкафы, шторы. Дышать как будто нечем.

Алина не ответила. Она подошла к столику у зеркала и едва заметным, почти ритуальным движением поправила бронзовую статуэтку гончей. Повернула её на пару градусов, выравнивая по невидимой оси.

— Не торопись, любимый, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Квартира должна к тебе привыкнуть. Тут всё... на своих местах.

Она посмотрела на него через зеркало. В тусклом свете её взгляд показался Глебу чужим. В нём не было сочувствия к его усталости, только холодная внимательность к тому, насколько правильно он сейчас стоит в кадре. Глеб потянулся к выключателю, но на секунду замер: ему показалось, что, если он зажжёт свет, он увидит, как его собственная тень на паркете легла не тем углом, которым должна.

Глеб шёл по комнатам, и звук его шагов казался ему каким-то вызывающим, почти кощунственным. Это не было похоже на осмотр собственного жилья — скорее на нелегальную экскурсию по закрытому музею, из которого только что вынесли тело смотрителя.

Он зашёл в кабинет. Высокие книжные шкафы из морёного дуба подпирали потолок, выстроившись вдоль стен, как почётный караул. Корешки дорогих книг — тиснёная кожа, золото, тусклое серебро — стояли в идеальном строю, без единого перекоса. Глеб протянул руку, чтобы вытащить одну из них, просто из чувства протеста, но пальцы замерли в паре сантиметров от полки. Показалось, что книги смотрят. Не глазами, а самой своей неподвижностью, требуя, чтобы он выпрямил спину и перестал шаркать пятками по паркету.

— Всё идеально, — процедил он сквозь зубы. — Как он любил. Чёртов перфекционист.

Раздражение вспыхнуло в груди, как изжога. Глеб подошёл к массивному письменному столу. На зелёном сукне лежал кожаный бювар, стоял чернильный прибор и лампа с зелёным абажуром. Каждая вещь здесь на своём месте. Стул стоял под выверенным углом к столу. Пепельница была вычищена до блеска, будто в ней никогда не лежал пепел.

Глеб почувствовал, как его собственное тело начинает сбоить в этой стерильной среде. Он ощущал себя как грязное пятно на холсте. Хотелось выругаться, бросить ключи на стол, нарушить этот симметричный ад, но рука сама собой потянулась поправить край бювара, который сдвинулся на долю миллиметра.

— Глеб, ты в кабинете?

Глеб отдёрнул руку от стола, словно его поймали на краже.

— Просто смотрю, — крикнул он, борясь с желанием оправдываться.

Он посмотрел на массивные напольные часы в углу. Маятник за стеклом замер в мёртвой точке. Глеб знал, что стоит их завести и время в этой квартире окончательно запустит свой невидимый режим. И здесь нельзя будет просто «быть».

В ванной было тесно, пахло сырым мелом и застарелым одеколоном «Саша». Зеркало в тяжёлой раме пошло тёмными пятнами по краям, из-за чего отражение Глеба казалось фрагментарным, словно собранным из разных кусков. Он включил воду; она пошла не сразу, сперва выплюнув в раковину струю рыжей, ржавой жижи, а затем выровнялась в тугую ледяную нить.

Глеб открыл шкафчик над раковиной. Среди аптечных пузырьков и засохших кусков мыла лежал старый станок отца — тяжёлый, из нержавеющей стали, с насечкой на рукоятке. Глеб хотел достать свою дорожную косметичку, но рука, словно подчиняясь давно заученному чужому жесту, сама потянулась к отцовской бритве. Пальцы обхватили холодный металл с пугающей точностью.

Он нанёс пену, глядя в свои глаза — в этом свете они казались темнее. Первый взмах был уверенным. Второй — резким. Глеб на мгновение отвлёкся, засмотревшись на то, как пар от воды оседает на зеркале, и почувствовал знакомый укол боли под челюстью.

— Чёрт...

Он замер, ожидая, что сейчас по пене поползёт красная струйка, пачкая воротник футболки. Но крови не было. Глеб придвинулся ближе к зеркалу. Из аккуратного разреза на коже торчал крошечный ворсистый хвостик. Глеб коснулся его пальцем, думая, что это прилипла нитка от полотенца или скопившаяся пыль. Он потянул. В глубине челюсти раздался едва слышный, сухой скрип, как если бы кто-то натянул струну внутри старого дивана.

Он вытянул нитку полностью. Длинная, около трёх сантиметров, она была жёсткой и чуть курчавой. Это была шерстяная ворсина — тяжёлая, серовато-коричневая, с характерным блеском. Цвета обивки того самого кресла в кабинете.

Он посмотрел в раковину. Там, в белой пене, не было ни капли красного. Только холодная вода и его отражение.

Глеб вышел из ванной, прижимая ладонь к челюсти. Место пореза не болело, но там ощущалась странная онемелая плотность, будто кожу изнутри подбили ватином. В спальне горел только торшер с тяжёлым матерчатым абажуром. Алина стояла у распахнутого платяного шкафа. Из недр шкафа пахнуло нафталином и сухой лавандой — запахом матери Глеба. На кровати лежало платье. Тёмно-синее, из плотного шёлка, с глухим воротником и мелкими пуговицами.

— Алина, ты чего? — Глеб попытался улыбнуться. — Это же можно сказать музейный экспонат.

Алина не обернулась. Она расправляла складки на юбке с пугающей точностью. — Вещи в чемодане слишком... шумные, — тихо сказала она. — Они здесь как будто не к месту.

— Зачем оно тебе? Оно пахнет старостью.

— Вещи, которые мы привезли... слишком шумные, — прошептала она. — Они здесь как будто бы лишние.

Она взяла платье, и Глеб замер, ожидая, что она скроется за дверцей шкафа, но Алина начала переодеваться прямо перед ним. Её нагота в тусклом свете торшера казалась отлитой из матового воска, совершенной и бесстыдной в своей неподвижности. Она натягивала шёлк на холодные изгибы бёдер с пугающей, гипнотической медлительностью.

Глеб хотел отпустить циничную шутку, но слова застряли в горле. Тёмный воротник платья обхватывал шею Алины так плотно, что казалось, она перестала дышать. Но она не выглядела задыхающейся.

— Чай уже заварен, — Алина прошла мимо него. Глеб не услышал шороха её шагов. Слышен был только сухой, благородный хруст шёлка.

***

Ночь не принесла покоя. Глеб лежал под тяжёлым ватным одеялом, которое давило на грудь, словно могильная плита. Сначала раздался щелчок. Сухой и ритмичный.

Затем скрип.

Скрип. Пауза. Скрип. Пауза.

Звук шёл из коридора. Пять шагов туда, пять шагов назад. Ритм был точным, ровно через каждую секунду. Как по метроному.

— Алина? — шёпотом позвал он. Рядом послышалось ровное, глубокое дыхание. Алина спала, вытянувшись на своей половине кровати так прямо, будто её приклеили к матрасу.

Глеб встал. Босые ноги коснулись холодного паркета — скрип в коридоре мгновенно прекратился. В прихожей было пусто, только лунный свет превращал зеркало в тусклое серое пятно.

— Просто дом старый, — пробормотал он. — Усадка. Сквозняки.

Он вернулся в постель, но стоило затылку коснуться подушки, как коридор ответил: Скрип. Пауза. Скрип.

Глеб натянул одеяло до подбородка. Мозг послушно подсказал: «Ты просто переутомился». Он заснул под этот метрономный ритм, убеждая себя, что завтра начнёт здесь новую жизнь.

***

Глеб проснулся за мгновение до того, как молоточек старого будильника дёрнулся, чтобы ударить по медному куполу. Он открыл глаза и уставился в потолок, на тяжёлую лепную розетку. В голове пульсировала одна ясная мысль: «Сегодня. Всё выкинуть сегодня». Он планировал вызвать грузчиков, заказать контейнер для хлама и содрать эти пыльные обои до самого бетона.

Он рывком откинул одеяло и встал. Но вместо того, чтобы пойти за телефоном, его ноги сами привели его к окну. Руки, не спрашивая разрешения, ухватились за край тяжёлой портьеры. Глеб с ужасом заметил, что не просто раздвинул штору, а совместил её край с едва заметной светлой полосой на паркете — с точностью до миллиметра. Так, как это делал отец каждое утро в течение тридцати лет.

— Какого хрена… — пробормотал он, отдёргивая руки, словно обжёгся.

Он прошёл в гостиную, твёрдо решив устроить беспорядок. Но на пути ему попалась книга, лежащая на кофейном столике чуть наискосок. Глеб почувствовал физический зуд под кожей, почти тошноту. Его пальцы сами собой, словно на шарнирах, потянулись к корешку и выровняли книгу по обрезу стола.

— Я не он, — выдохнул он в пустоту комнаты. — Слышишь? Я не он!

Злость закипала, но тело оставалось пугающе дисциплинированным. Глеб подошёл к дивану и хотел швырнуть подушку на пол, но поймал себя на том, что взбивает её, придавая ей идеально прямоугольную форму. Каждое его движение было выверенным и… чужим.

Алина уже была на кухне. Она стояла у плиты в том же синем шёлковом платье. Глеб заметил, что на столе уже стоят две чашки, и ручки обеих повёрнуты строго на «три часа».

— Ты видела? — Глеб вошёл на кухню, тяжело дыша. — Я только что выровнял долбаную книгу. И подушку. Я даже не думал об этом, руки сами…

Алина обернулась. Она выглядела удивительно спокойной, её лицо казалось разглаженным, без привычных утренних припухлостей под глазами.

— Это просто порядок, Глеб, — ответила она голосом, в котором не было ни капли удивления. — В этом нет ничего страшного. Квартира помогает тебе найти место вещам. Разве плохо? Садись завтракать.

Она поставила перед ним тарелку. Яичница была идеальной формы, желтки располагались строго по центру, как два неподвижных глаза. Глеб посмотрел на свои руки — чистые, с аккуратно подстриженными ногтями, которых он не трогал с прошлой недели. Он хотел ударить кулаком по столу, но вместо этого аккуратно взял вилку, зажав её именно так, как требовал этикет.

***

Комната тонула в густом, как патока, лунном свете. Глеб чувствовал, как тяжёлые шторы отсекают звуки города, оставляя их в абсолютном, звенящем вакууме. Здесь не было сирен, криков или шума шин — только их дыхание, которое в этой тишине казалось чем-то инородным.

Он коснулся плеча Алины. Её кожа была прохладной и какой-то неестественно ровной. Глеб притянул её к себе, накрывая её губы своими, и ощутил странную, тонкую прохладу, исходившую от её кожи. Алина отозвалась глубоким, прерывистым стоном. Увлечённый её порывом, Глеб перехватил ладонью её горло. Нежно, но властно, как она всегда любила. Он чуть сжал пальцы, ожидая почувствовать под ладонью живое, сумасшедшее биение пульса, но почти не ощутил его. Глеб надавил сильнее, но шея Алины лишь упруго поддалась под его рукой, напоминая тугую, бесчувственную резину.

Глеб открыл глаза. В мертвенно-бледном лунном свете ключицы Алины казались вырезанными из цельного куска благородной древесины, покрытого тончайшим слоем матового лака.

Она подавалась вперёд и возвращалась назад с пугающей точностью, словно её суставы работали на безупречных шарнирах.

Он в ужасе попытался замедлиться, сбить этот механический ритм, отстраниться, но её тело вернуло его в нужный темп с неумолимой, гидравлической силой доводчика двери. Его движения больше не принадлежали ему. Глеб чувствовал, как его собственные суставы начинают работать со странным ритмом, подстраиваясь под её такт.

***

После той ночи Глеб бродил по квартире, как заведённая кукла. Ноги будто сами несли его по выверенным маршрутам, а руки то и дело порывались что-то поправить. На перекрёстке коридора и спальни он замер.

Глеб опустился на колени. Одна из паркетных плашек сидела чуть выше остальных. Он подцепил её ногтем, и доска неожиданно легко вышла из паза. Под ней не было пыли или строительного мусора — там, в идеально чистой нише, лежал узкий рулон пергамента, перехваченный старой канцелярской резинкой.

Развернув его, Глеб почувствовал, как к горлу подкатывает холод.

«План обслуживания семьи (Модель: Наследник)»

Глеб лихорадочно пробежал глазами по строчкам. Даты. Время. Столбцы с пометками: «Температурный режим», «Расход энергии», «Эмоциональный фон».

«07:15 — Пробуждение. Синхронизация с ритмом дома».

«08:00 — Завтрак. Фаза принятия порядка».

«23:30 — Техническая притирка узлов (Близость). Проверка прочности каркаса».

Его затрясло. Он нашёл сегодняшнее число. Против времени «14:00» стояла короткая, сухая пометка:

«Фаза №4: Меланхолия. Глубокое погружение в воспоминания. Необходима для фиксации образа».

Глеб посмотрел на настенные часы. Стрелки неумолимо сближались на цифре двенадцать.

13:58.

13:59.

— Хрен вам, — прошептал он, пытаясь встать. — Я не буду... я не чувствую никакой меланхолии. Я злюсь! Я в ярости!

Он хотел швырнуть рулон в стену, но ровно в 14:00 его рука бессильно опустилась. Гнев не просто ушёл — он испарился, оставив после себя вязкую, тяжёлую серую пустоту. Глеба накрыло волной такой густой и неоправданной печали, что он просто сел на пол, прислонившись к холодной стене. Перед глазами поплыли образы детства, которых он никогда не помнил: запах старого пальто отца, скрип этой самой двери, вкус горького чая.

Он сидел и плакал — тихо, ритмично, ровно столько минут, сколько было отведено в таблице. Он понимал, что это не его слёзы.

Глеб вскочил на ноги, задыхаясь от унижения. Слёзы плановой меланхолии ещё не высохли на щеках, но в голове горело холодное упрямство.

— Эпизод отрицания, значит? — прошипел он, глядя на пустую нишу в полу. — Ну, посмотрим.

Он не стал надевать куртку. Он схватил ключи, выскочил в прихожую и рванул на себя тяжёлую дверь. Замки лязгнули, отпуская его, и Глеб почти бегом бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени. По плану в это время он должен был «изучать архив в кабинете». Он чувствовал триумф.

Он вылетел из подъезда в серые сумерки двора. Но стоило ему отойти от дома на сотню метров, как реальность начала вязнуть.

Сначала зазвонил телефон. На экране высветилось «Алина», но, когда он снял трубку, там была тишина, наполненная сухим треском, похожим на шорох старых обоев. Потом в коленях появилась странная, ватная слабость. Ноги стали тяжёлыми, как у дубового стола, суставы словно начали «заедать», требуя смазки.

Мир вокруг стал плоским. Прохожие двигались как-то слишком плавно, их лица казались недорисованными, а звуки города доносились словно через слой ваты. Глеб пошатнулся, схватился за фонарный столб и почувствовал, что металл под пальцами — холодный, безжизненный и подозрительно гладкий, как лакированный пластик.

— Нет... я не вернусь... — прохрипел он.

Но в следующую секунду в кармане что-то остро кольнуло. Он сунул руку в брюки и вытащил за кольцо ключ от квартиры. Металл был раскалённым, он буквально прожигал ладонь. Глеб вскрикнул, выронил ключ, но тот не упал на асфальт, а потянул его руку назад, к подъезду, словно магнит. Слабость стала невыносимой, перед глазами поплыли серые пятна.

Через десять минут он обнаружил себя стоящим в прихожей. Дверь за спиной закрылась с тем самым окончательным, сейфовым звуком.

Глеб, пошатываясь, подошёл к тайнику под паркетом и дрожащими пальцами развернул пергамент. Его взгляд упал на нижнюю часть страницы, где чернила казались ещё влажными.

«14:30 – Эпизод отрицания. Попытка дезертирства. Допустимое отклонение: 115 метров. Возврат осуществлён через распад тела.».

Глеб выронил список. Его «бунт» был не просто предсказан — он был необходим для проверки контроля.

Глеб стоял перед зеркалом в ванной, тяжело опираясь руками о края раковины. Его мутило после «прогулки», а суставы всё ещё ныли, словно их залили клеем. Он посмотрел на своё отражение. Порез под челюстью затянулся, но на его месте осталась идеально ровная, белёсая линия.

Он снова взял станок. Ему нужно было это сделать — сбрить эту чужую, жёсткую щетину, вернуть себе контроль хотя бы над собственным лицом. Но когда он поднял подбородок, его взгляд упал на воротник рубашки.

Из шва на ткани торчала длинная серовато-коричневая нитка — точно такая же, какую он вытянул из себя вчера. Но Глеб ясно помнил: эта рубашка была новой, он купил её в торговом центре неделю назад. На ней не могло быть этих ниток.

Он потянулся, чтобы оборвать её, но пальцы соскользнули на кожу шеи. И там, прямо под линией челюсти, он нащупал это.

Глеб рванул ворот в стороны, едва не вырвав пуговицы. В зеркале, под тусклым светом лампы, он увидел шов. Тонкий, безупречно ровный кант шёл от уха вниз, скрываясь под ключицей. Это не был шрам. Скорее кант кожаной обивки, вшитый прямо в его плоть.

— Нет… нет, нет… — зашептал он, хватаясь за торчащую из рубашки нитку.

Он дёрнул её.

Мир перед глазами на мгновение погас. Глеб не почувствовал боли — это был глубокий, вибрирующий гул, отозвавшийся где-то в недрах квартиры. Словно он потянул не за нитку в одежде, а за структурную деталь самого дома.

Ему показалось, что вместе с ниткой из его плеча тянется что-то бесконечно длинное, уходящее сквозь пол, сквозь перекрытия. Чем сильнее он тянул, тем громче становился сухой скрип дерева в гостиной. Нитка выходила из кожи бесконечно, тугая и жёсткая, пахнущая нафталином и пылью.

Глеб в ужасе отпустил её. Нитка мгновенно, со свистом, втянулась обратно под кожу, оставив на поверхности лишь крошечный ворсистый хвостик.

Он посмотрел на свои ладони. Кожа на подушечках пальцев стала сухой и ровной, утратив отпечатки. Теперь на них проступал едва заметный рисунок — текстура древесного спила.

Глеб медленно облокотился на холодный кафель стены.

***

Глеб стоял в ванной, и свет единственной лампы казался теперь не тусклым, а направленным — как в витрине. Он всматривался в зеркало, пытаясь найти там себя.

Подбородок стал массивным, квадратным, словно его вытесали из цельного бруска дуба и тщательно ошкурили. Кожа на щеках натянулась, утратив естественную пористость; теперь она имела ровный, матовый оттенок дорогого лака. Но страшнее всего были губы. Раньше подвижные, склонные к ироничной ухмылке, теперь они застыли в прямой, бесстрастной линии — именно так поджимал губы отец, когда читал лекции или проводил экзамены.

— Это не я... — прошептал Глеб.

Слова выдавились из горла с трудом, звук был сухим, без обертонов, будто внутри него вместо голосовых связок завибрировала старая мембрана. Взгляд в зеркале больше не принадлежал тридцатилетнему мужчине. На Глеба смотрели глаза, лишённые влажного блеска — застывшие, глубокие, полные той самой холодной внимательности, которая всегда его пугала в отце.

Глеб дрожащими пальцами вытащил из кармана смартфон. Объектив камеры не может врать. Он навёл камеру на себя.

На экране смартфона лицо выглядело ещё «идеальнее», чем в зеркале. Современные алгоритмы улучшения портрета, столкнувшись с его новыми чертами, сошли с ума: они сглаживали кожу до состояния полированной кости, выравнивали симметрию глаз до микронной точности. На снимке не было Глеба. Там был парадный портрет покойного профессора в его лучшие годы, обработанный до состояния безупречного идола.

Глеб сделал серию снимков, меняя ракурсы, но результат был один: смартфон фиксировал не живого человека, а манекен. Идеально сбалансированный, симметричный предмет мебели в форме мужчины. Глеб попытался улыбнуться или хотя бы оскалиться в камеру, но мышцы лица не отозвались. Кожа натянулась с едва слышным скрипом, и на экране отобразилось всё то же неподвижное, тяжёлое лицо отца, застывшее в вечном, окончательном одобрении.

— Наследник соответствует спецификации, — проскрежетал звук в его голове.

Глеб в ужасе отшвырнул телефон. Он посмотрел на свои ладони, где вместо линий жизни проступал древесный спил, и его прошила внезапная, ясная до боли догадка. Кожа его нового лица была один в один как обивка кресла в кабинете. Тот же оттенок, тот же матовый блеск. Этот кожаный трон — это и есть настоящий «профессор», его материальное сердце, которое теперь выкачивает из Глеба жизнь, чтобы набить ею свои подушки.

— Пока оно там стоит, я буду превращаться в него, — прохрипел Глеб, срываясь на бег.

Глеб решил, что кресло должно исчезнуть. Он ждал сопротивления, ждал, что дубовый каркас срастётся с полом, станет неподъёмным, но когда он схватился за подлокотники, его едва не отбросило назад.

Кресло было подозрительно лёгким, словно оно было сделано из спрессованной пыли. Глеб поднял его одной рукой — огромный, тяжёлый на вид монстр не весил ничего.

Он вынес его к мусорным бакам во дворе, чувствуя себя глупо и сюрреалистично: он нёс массивный антиквариат через лестничные пролёты, как огромный воздушный шарик.

Алина стояла в дверях квартиры, сложив руки на животе поверх синего шёлка. Она не пыталась его остановить, не кричала. Она лишь молча провожала его взглядом своих неподвижных глаз, и в этом молчании Глебу почудилось снисходительное ожидание — так смотрят на ребёнка, который пытается выплеснуть море чайной ложкой.

Соседка, курившая у подъезда, проводила его взглядом, но Глеб не увидел в её глазах удивления — только ту же плоскую, матовую пустоту, что была в Алине. Он бросил кресло у контейнера и бегом вернулся назад, захлопнув дверь на все задвижки.

Алина всё так же стояла в прихожей. — Ты зря тратишь силы, Глеб, и сильно устал — тихо произнесла она, когда он, тяжело дыша, прошёл мимо. — Пора спать.

***

Всю ночь ему снилось, что он стоит в пустом пространстве, а его позвоночник медленно превращается в винтовую распорку, удерживающую потолок.

Утром он вошёл в кабинет.

Кресло стояло на своём месте. Те же резные ножки, вросшие в ворс ковра, та же потёртая кожа, те же латунные гвоздики. Глеб подошёл и в оцепенении положил ладонь на сиденье. В центре была глубокая вмятина, повторяющая контуры тела.

Кожа кресла была горячей. Не просто тёплой от солнечного света, а сохранившей живой, лихорадочный жар человеческого тела, которое только что его покинуло.

Глеб посмотрел на свои ладони — они были ярко-красными, пульсирующими, как после тяжёлого термического ожога. Хотя он всю ночь провёл в спальне, в своей кровати, его кожа горела от трения и давления.

— Ты не можешь выкинуть часть себя, Глеб, — раздался за спиной голос Алины.

Она стояла в проёме, и Глеб заметил, что её руки теперь всегда согнуты под одним и тем же углом, как у фарфоровой куклы на полке.

— Ты не понимаешь, — прохрипел он, чувствуя, как красные пятна на руках начинают темнеть, превращаясь в коричневую текстуру кожи. — Оно живое. Оно греется мной!

— Оно не живое, — мягко поправила Алина. — Оно на своём месте. Как и ты. Иди в кабинет. Сегодня день окончательного монтажа.

Она развернулась и ушла в сторону кухни. Бесшумно, словно катилась по рельсам. Глеб остался один в кабинете, глядя на свои руки, которые на глазах теряли человеческий вид. Жар в ладонях стал невыносимым, он обжигал изнутри. Ему стало страшно.

Он вбежал на кухню. За окном сгущались серые, плотные сумерки, но свет в комнате не горел. Она двигалась в темноте с грацией отлаженного конвейера. Глеб замер в дверях, глядя, как она накрывает на стол.

— Садись, — произнесла она, не оборачиваясь. — Спешка портит вкус, а порядок лечит душу.

Глеб вздрогнул. Это была фраза его матери. Мать произносила её каждый вечер, когда отец задерживался в университете. Те же интонации, та же мягкая, но мёртвая наставительность.

— Алина, посмотри на меня, — Глеб сделал шаг вперёд, его босые ноги теперь издавали при ходьбе сухой, костяной стук. — Что ты сейчас сказала? Ты хоть понимаешь, чьи это слова?

Алина расставила тарелки. Ручки чашек — строго на три часа. Ножи — параллельно краю скатерти. Она повернулась к нему, и Глеб увидел, что её лицо в полумраке окончательно утратило мимику. Оно стало маской, безупречным эскизом.

— Это правильные слова, Глеб. Они подходят к этому времени суток, — она поправила воротник своего синего шёлкового платья, и звук шёлка отозвался в ушах Глеба скрипом старой обивки.

— Алина, умоляю… — он схватил её за плечи, пытаясь встряхнуть, пробудить в ней ту девушку, которая ещё неделю назад смеялась над его шутками и ненавидела старую мебель. — Вспомни наш переезд. Вспомни, как мы хотели всё продать и уехать в Португалию. Вспомни меня! Я Глеб! Глеб!

Он сжал её сильнее. Под его пальцами плечи Алины не прогнулись — они отозвались тем самым сухим, древесным треском. Она не пыталась вырваться. Она стояла прямо, позволяя ему трясти себя, как шкаф, который пытаются сдвинуть с места.

— Португалия не вписывается в порядок, — ровно ответила она. В её глазах, ставших глубокими и неподвижными, как стеклянные линзы, не было ни страха, ни жалости. — Там слишком много солнца. Оно портит лак.

— Алина, очнись! Ты — человек! Ты моя жена!

Она чуть склонила голову набок, и этот жест был пугающе механическим.

— Я здесь для порядка, Глеб, — произнесла она, и в её голосе прозвучало некое подобие гордости. — Близость — это тоже часть комфортного быта. Если она не на своём месте, дом начнёт разрушаться. А я не допущу разрушения.

Она отстранилась. Её движения были лишены усилий, она просто переместилась в пространстве, как фигура на шахматной доске. Глеб понял, что не может «спасти» её, потому что спасать больше некого. Она больше не была его партнёром — она была элементом фурнитуры, обеспечивающим комфорт.

— Иди в кабинет, — мягко добавила она, указывая рукой в сторону тёмного коридора. — Твоё место пустует. Оно уже остыло.

Глеб бросился к окну в гостиной, надеясь увидеть там хаос — грязные лужи, кричащих детей, хоть что-то, что не подчиняется Плану. Он рванул на себя раму, но та открылась беззвучно, словно на идеально смазанных петлях.

Он посмотрел вниз, с четвёртого этажа.

Мир за стеклом был плоским. Улица напоминала дешёвую театральную декорацию: серые коробки домов вдалеке казались напечатанными на картоне, без теней и объёма. Небо над городом было однотонным, пыльно-серым полотном, лишённым облаков и движения воздуха.

«Это не может быть правдой», — подумал Глеб. — «Я просто выйду. Сейчас. Вниз по лестнице, через двор, к метро…»

Стоило этой мысли оформиться в его сознании, как мир за окном вздрогнул. Из серого ничто, словно из тумана, проступили детали. На асфальте проявились трещины. У подъезда возникла чёрная машина, и до Глеба донёсся звук захлопнувшейся дверцы. По тротуару пошёл человек в сером пальто, и Глеб готов был поклясться, что секунду назад этого человека там не было.

— Всё это... из-за меня? — прошептал он, и его пальцы впились в деревянный подоконник.

Он почувствовал, как дерево под его ладонями пульсирует.

Глеб отшатнулся от окна. Взгляд упал на «План обслуживания», всё ещё лежащий на полу.

«19:00 — Вечернее созерцание. Принятие неизбежности».

— Принятие? — Глеб оскалился, и звук его собственного голоса теперь окончательно напоминал треск ломающейся ветки.

— Нет… Если я — деталь этого дома, то я буду дефектной деталью.

Он медленно повернулся в сторону кабинета. Там, в полумраке, ждало тяжёлое, горячее кресло отца. Его трон.

Глеб пошёл на кухню. Его движения были дёргаными, он сознательно ломал ритм, шагал невпопад, спотыкался. Он схватил тяжёлый топорик для мяса — холодный, из настоящей стали.

— Я не он, — повторил он, и на этот раз слова прозвучали почти по-человечески. — Я — пожар в этой пустоте.

***

Глеб действовал быстро. В кладовой, за старыми банками с краской, он нашёл канистру растворителя — отец держал её для чистки каких-то деталей. Горючее пахло резко, химически, и этот запах был самым живым, что Глеб чувствовал за последние несколько дней.

Он разливал жидкость, не жалея. Пропитал тяжёлые бархатные шторы, облил кожаный бювар на столе, щедро плеснул на то самое горячее кресло, которое, казалось, вздрогнуло под холодной струёй.

— Ну что, проверим твою огнеупорность? — прохрипел Глеб.

Он чиркнул зажигалкой. Крошечный огонёк показался ему ярче солнца. Когда пламя коснулось шторы, оно не просто загорелось — оно торжествующе взметнулось вверх. Глеб стоял в центре кабинета, глядя, как огонь жадно «ест» пыльную ткань, как корчатся в огне страницы «Плана обслуживания», превращаясь в золотистый пепел.

Пожар разрастался быстро. Затрещали корешки книг, пуская в воздух искры. Воздух в комнате раскалился, но Глебу не было больно. Напротив, он чувствовал приятное, обволакивающее тепло, которое наконец-то пробилось сквозь его онемевшую, деревянную кожу. Жар возвращал ему чувствительность. Он чувствовал, как капли пота текут по лицу — настоящие, солёные, человеческие капли.

— Я — хозяин! — закричал он, перекрывая гул пламени. — Я выжгу это проклятье! Слышишь, ты, чёртов кукловод?!

Он видел сквозь пелену огня Алину. Она стояла в дверях, охваченная пламенем, и улыбалась. Её синее шёлковое платье превращалось в чёрные лохмотья, но она не двигалась. Глеб смеялся. Он чувствовал себя триумфатором, богом стихии, который разрушил систему, просто отказавшись быть её частью. Стены трещали, потолок чернел, и в этом хаосе Глеб наконец-то почувствовал себя свободным.

Он стоял посреди этого огненного ада, раскинув руки, и ждал, когда старые перекрытия рухнут, ставя окончательную, жирную точку в истории этой проклятой семьи. Его мысль была ясной и чистой: «Я победил. Я — это я».

Ощущение победы было настолько полным и убедительным, что Глеб закрыл глаза, подставляя лицо жару, готовый сгореть вместе со своей клеткой.

Но гул пламени внезапно стих. Наступила тишина — гулкая, вакуумная, стерильная.

***

С лестничной клетки донёсся гулкий стук каблуков и голоса. Алина торопливо поднималась по ступеням, ведя за собой людей. Дверь в квартиру распахнулась.

— Вы извините, что лифт заблокирован, — её звонкий, безупречно поставленный голос агента разносился по коридору. — Профессор всегда считал, что физическая нагрузка перед входом в дом позволяет предметам лучше считать данные гостей. Проходите, не стесняйтесь! Обувь можно не снимать, паркет здесь с функцией самоочистки.

Глеб услышал, как в прихожую неуверенно ввалились двое. Пахло свежим ветром и дешёвым кофе из бумажных стаканчиков.

— Эта квартира — замкнутая экосистема, — щебетала Алина, плавно проводя покупателей мимо зеркал прямиком к кабинету. — Профессор прожил здесь всю жизнь. Все его прототипы сохранились в идеальном состоянии. Вся мебель здесь — с искусственным интеллектом и модулями сохранения памяти, вроде они даже имеют личность!

Она распахнула дверь кабинета.

— А вот и наша жемчужина, — Алина сделала изящный жест в сторону кресла. — Флагманская модель-прототип, «Генератор Лояльного Быта» или ГЛБ-01, — с гордостью пояснила Алина, подходя ближе. — Это кресло с датчиками пульса и эмпатии! Искусственный интеллект полностью считывает ваши биоритмы.

Она положила свою идеальную, прохладную ладонь на подлокотник. Внутри кресла радостно щёлкнуло реле готовности.

— Правда, настройки системы давно не сбрасывались, — Алина доверительно понизила голос и слегка улыбнулась. — У них возможны небольшие сбои самоидентификации и регулировки температуры. Представляете, недавно наш утюг вдруг подумал, что он — снег! Просто потому, что в последний раз гладил зимний комбинезон… и всё залило ледяной водой... Но это всё мелочи, издержки старого софта.

Парень неуверенно шагнул к креслу, разглядывая матовый блеск кожи.

— Садитесь, попробуйте, — мягко предложила Алина. — Я недавно сама его испытывала, делала на нём массаж... Знаете, оно такое мягкое, тёплое. Когда вы садитесь, оно словно пытается обнять вас, и задушить в своих объятьях. Оно очень скучает без твёрдой руки.

Глеб смотрел, как чужой человек поворачивается к нему спиной и медленно опускается на его колени. Он почувствовал тяжёлый, живой вес. Запах чужого пота.

Глеб открыл рот, чтобы закричать. Чтобы предупредить их, чтобы сказать, что он живой. Но из его перестроенной гортани вырвалось лишь уютное, едва слышное урчание включившегося вибромассажа.