Эффект Игнатьева

Кабинет профессора Игнатьева утопал в мягком свете осеннего заката. Пыль, взметавшаяся с потрепанных переплетов «Журнала высшей нервной деятельности», танцевала в рыжих лучах. Василий Петрович отложил перо – он все еще делал заметки вручную, в толстую тетрадь, – и взглянул на часы. Скоро должна была прийти Анна.

Она приходила раз в месяц, как по расписанию. Сначала – сдержанная и печальная, потом – отчаявшаяся и плачущая, теперь – с холодной, отстраненной вежливостью. Каждый ее визит был как глава из учебника по социальной нейрофизиологии, который профессор никак не мог заставить себя закончить.

В дверь постучали.

– Входите, Анечка.

Она вошла, сняла пальто, села в знакомое кресло. В ее движениях была усталая элегантность, купленная деньгами мужа.

– Здравствуйте, Василий Петрович. Как ваше давление?

– В пределах нормы для монумента эпохи, – усмехнулся профессор. – Рассказывайте. Как Толя?

«Толя» – это был уже не Толя. Это был доктор Анатолий Михайлович Кириллов, руководитель отдела когнитивного моделирования в «Кортексе», ведущей нейротех-корпорации. Но для Игнатьева он навсегда остался тем самым восторженным аспирантом с горящими глазами, который мог часами рассказывать о сложности строения мха или синаптических связей в гиппокампе.

– Закрыл еще один проект, – без интонации сказала Анна. – Что-то связанное с оптимизацией алгоритмов для трейдинга. Получил бонус. Купил детям по новому планшету. Самому дорогому.

– А сам? Радовался?

Она посмотрела в окно, на багровеющее небо.

– Он не «радуется», Василий Петрович. Он оценивает эффективность вложений. Принес эти планшеты, поставил на стол, сказал: «Вот. По техническим характеристикам это лучшее на рынке. Частота обновления экрана позволит снизить нагрузку на зрительную кору». Саше семь лет, он хотел показать отцу свой рисунок – космический корабль. Анатолий взглянул и сказал: «Перспектива нарушена, и пропорции неверны. Ты должен развивать пространственное мышление». Саша расплакался.

Профессор закрыл глаза. Он помнил другого Анатолия – того, который тащил в лабораторию охапку осенних листьев и восторженно кричал: «Василий Петрович, посмотрите на эту палитру! Это же чистый биохимический симфонизм!»

– А наука? Интересуется хоть чем-то, кроме своих прикладных алгоритмов?

– Читает только профильные дайджесты. Говорит, что тратить время на гипотезы без четкого коммерческого потенциала – нерационально. Фундаментальные исследования он называет «интеллектуальным бисером».

Именно Анатолий стал первым добровольцем. Когда их группа обнаружила зоны взаимного торможения в островковой коре – «узел страсти» и «узел холодного расчета» – и нашла способ временно «переключить» мощность с одного на другой, он рвался в бой. «Представьте, Василий Петрович! Мозг, свободный от сентиментов! Чистая логика, чистая скорость анализа! Мы совершим прорыв!» Игнатьев отговаривал. Говорил о цене. О том, что восторг – не помеха, а топливо. Но молодость и жажда славы были сильнее.

Опыт был признан успешным. Аналитические способности Анатолия на тестах взлетели на 146%. Но «временное» переключение, как выяснилось, вызвало необратимое изменение нейропластичности. «Узел страсти» не просто затих. Он атрофировался за ненадобностью.

– Он подал на развод, – тихо сказала Анна, и в ее голосе впервые за этот вечер дрогнула струна. – Официальная причина – «расхождение в жизненных стратегиях». Мне оставил квартиру, машину, назначил щедрое содержание детям. Все по закону и рационально. Без единой эмоции, как будто удалил ненужный файл.

Она ушла, когда стемнело. Василий Петрович не зажег свет, он сидел в темноте, и перед ним проходили тени. Тени бывших коллег, один за другим согласившихся на «апгрейд», прекрасных исследователей, превратившихся в блестящих инженеров от науки, решателей конкретных задач, строителей идеальных мышеловок, которым было абсолютно все равно, зачем ловить мышь.

Он подошел к окну. Город зажигал огни – холодные, светодиодные. Ни один из них не напоминал ту теплую, дрожащую лампу, под которой он, молодой, читал работы Павлова, переживая каждую страницу как откровение.

Его следующая книга так и останется недописанной. Некому будет ее читать. Новое поколение ученых, лишенное способности удивляться красоте спирали ДНК или элегантности уравнений Максвелла, превратило науку в служанку технологий. Они открывали, но не познавали, создавали, но не творили. Фундамент, лишенный страсти, превратился в прах.

Последняя запись в его тетради была сделана на следующее утро, дрожащей, но четкой рукой:

«Мы думали, что отсекли шелуху чувств, чтобы получить чистое зерно разума, но не поняли, что отсекли корень. Разум без изумления, без той безумной влюбленности в тайну мироздания – это просто высокоэффективный процессор по переработке данных в полезные действия. Он даст вам лучший телефон, более быстрый автомобиль, более точное лекарство. Но он никогда не задаст вопрос “почему?” просто потому, что вопрос прекрасен. И когда умолкает последний фанат, замирает последнее сердце, бьющееся чаще от красоты гипотезы, наука как явление духа – умирает. Она продолжается как ремесло, но свет в окнах ее чертогов гаснет. Я, кажется, последний, кто еще помнит, как они сияли. И этот свет уходит со мной».

Профессор Василий Петрович Игнатьев умер тихо, через неделю, во сне. От старости. Его тетрадь нашли раскрытой на этой странице.

Больше записывать в нее было некому.