Эффект Литвинского

Дождь за окном старого университетского корпуса стучал монотонно и настойчиво, словно отмеряя время, которого уже не вернуть. Капли сползали по мутному стеклу, искажая вид на оголённые ветви лип и пустынный кирпичный двор. В кабинете на втором этаже царил полумрак позднего осеннего вечера, и только на массивном дубовом столе горела лампа с зелёным абажуром, отбрасывая конус жёлтого света на разложенные бумаги.

Дмитрий Аркадьевич Литвинский сидел неподвижно, вглядываясь в строки курсовой работы. Пальцы, сухие и узловатые, с едва заметной, но унизительной дрожью, лежали на полях.

Текст был безупречен. Более чем безупречен — он был гениален.

Студентка Соколова, Анна, брала парадокс близнецов не как забавную теоретическую головоломку, а как фундаментальный вызов интуиции. Она писала о субъективности времени с пронзительной, почти болезненной чёткостью.

«Время, — вывела она каллиграфическим почерком, — это не река, текущая мимо наблюдателя. Это тропа, чья крутизна и протяжённость зависят от скорости путника. Мы носим свои часы в собственной плоти, и они тикают в ритме нашего движения».

Литвинский откинулся в кресле. Скрип дерева и кожи прозвучал громко в тишине. Боль в пояснице, тупая и знакомая, напомнила о себе. Он потянулся к стакану с остывшим чаем, и рука предательски качнулась, заставив фарфор жалобно звякнуть о блюдце. “Биологические часы”, подумал он с горькой усмешкой. Не идеальные атомные хронометры из мысленных экспериментов, а этот разлаженный, стареющий механизм. Пять лет назад он бы с лёгкостью просидел за этим столом до утра. Сейчас же тело требовало покоя, тепла, таблетки. Унижение плоти.

Шум за дверью вывел из размышлений. Приглушённые шаги, затем тихий, но отчётливый звук — сдавленное всхлипывание. Литвинский нахмурился. Кафедра пустела, оставались лишь редкие трудоголики да уборщицы. Вздохнув, он поднялся, преодолевая сопротивление ноющих суставов, и вышел в коридор.

Свет здесь был приглушён, длинная перспектива утопала в сумерках. Звук шёл из аудитории 214. Дверь была приоткрыта.

— Здесь кто-то есть? — голос Литвинского прозвучал сухо, по-профессорски.

Всхлипывание оборвалось. Профессор толкнул дверь.

Анна Соколова сидела на подоконнике в дальнем конце пустой лекционной, прижавшись лбом к холодному стеклу. Плечи слегка вздрагивали. Увидев вошедшего, она резко выпрямилась, смахнула ладонью по лицу. Следы слёз блестели на щеках в отсветах уличного фонаря.

— Простите, Дмитрий Аркадьевич. Я… я думала, здесь никого нет.

— Очевидно, ошиблась, — отозвался Литвинский, не двигаясь с порога. Неловкость сковала его.

Студенческие драмы были вне сферы его компетенции. Людские эмоции казались таким же хаотическим шумом, мешающим ясности мысли.

— Ваша работа. Она… выдающаяся.

— Спасибо, — прошептала Анна, не глядя.

Пауза затянулась. Дождь стучал по стеклу.

— Несмотря на выдающиеся способности, рыдания в пустых аудиториях - сомнительный способ празднования успеха, — произнёс Литвинский, пытаясь придать словам оттенок иронии. Но получилась лишь сухая констатация.

Анна повернула лицо к профессору. Глаза, широко распахнутые, казались в полумраке огромными, полными недетской боли.

— Это не из-за работы. Просто… снился сон.

— Сон?

— Кошмар. Одно и то же. Снова и снова.

Голос её окреп, в нём послышалась горечь.

— Они там… родители. Авария. Я не могу… не могу это контролировать. Просыпаюсь, а мир кажется ненастоящим. А сон — вот он, здесь, под кожей.

Литвинский молчал. Он привык иметь дело с абстракциями, с кривыми пространства-времени, с сингулярностями. Травма сознания была для него терра инкогнита, столь же чуждой, как и эти слёзы.

— Психотерапевт, — выдавил он наконец. — Существуют специалисты.

— Ходила. Таблетки помогают, но не исцеляют. Они просто приглушают.

Анна спрыгнула с подоконника.

Высокая, худощавая, в простом тёмном свитере, она казалась сейчас не блестящей студенткой, а потерянным ребёнком.

— Я нашла… кое-что ещё. Курсы. По осознанным снам.

Литвинский медленно моргнул.

— Осознанным… что?

— Осознанным сновидениям.

Когда ты понимаешь во сне, что спишь, и можешь управлять происходящим. Менять сценарий. Выходить из кошмара. Строить свои миры.

Она говорила быстро, с внезапным жаром.

— Инструктор, Марк, говорит, что это как стать режиссёром собственного бессознательного. Я записалась. Первое занятие завтра. Но я… боюсь идти одна.

Абсурдность ситуации нарастала. Дмитрий Аркадьевич Литвинский, доктор физико-математических наук, лауреат, человек, чьи уравнения обсуждали на конференциях в ЦЕРНе, должен составить компанию студентке на курсах по управлению снами? Это пахло шарлатанством, эзотерикой, полной профанацией.

— Мисс Соколова, моя область — объективная реальность. Точные измерения. Повторяемые эксперименты. Сны… это хаос нейронных импульсов.

— А разве квантовая механика — не о хаосе и вероятностях? — парировала Анна, и в её взгляде мелькнул знакомый по работе острый, аналитический блеск.

— Вы же говорили на лекции, что на фундаментальном уровне реальности — это поле возможностей. Сон… это ведь тоже поле возможностей. Только более личное.

Литвинский был ошарашен. Не дерзостью, а точностью попадания. Его собственные слова, обращённые против него.

— Это совершенно разные уровни…

— Я не прошу вас верить. Я прошу просто… быть рядом. Как наблюдатель. На первом занятии. Для поддержки.

Она умолкла, снова глядя в окно. — Иначе я, наверное, не решусь.

Молчание повисло в воздухе, густое, как предгрозовая атмосфера. Литвинский чувствовал, как та самая боль в спине напоминает о бренности физической оболочки. Он взглянул на свои руки, лежащие на спинке ближайшего стула.

Тихий тремор, едва уловимый. Знак упадка. Знак конца. А там, в этих бумагах на столе — формулы, описывающие время, которое можно растягивать и сжимать. Величие духа, запертое в слабеющем сосуде.

И внезапно, остро, до физической тоски, ему захотелось вырваться. Не из аудитории, а из этого неумолимого процесса. Из тисков собственной биологии.

— Где и во сколько? — спросил он, и собственный голос прозвучал чужим.

Анна обернулась. Удивление, а затем слабая, робкая улыбка тронула её губы.

— Завтра. Семь вечера. «Клуб „Онейрос“», на Профессорской улице, в старом особняке.

— «Онейрос». Бог сновидений. Претенциозно, — проворчал Литвинский. — Хорошо. Я зайду. Как наблюдатель. На пятнадцать минут.

— Спасибо, Дмитрий Аркадьевич. Огромное спасибо.

Литвинский кивнул, уже поворачиваясь к выходу. В дверях остановился, не глядя на Анну.

— И, мисс Соколова… Ваша аналогия с тропой. Она элегантна. Но не забывайте: какой бы извилистой ни была тропа для путника, для того, кто наблюдает со стороны, его часы всё равно отстают. Объективно. Это не метафора. Это закон.

Он вышел, оставив её в полумраке аудитории. Литвинский по коридору к своему кабинету, к своим формулам. В ушах, однако, звучали не уравнения, а её слова: «Стать режиссёром собственного бессознательного». Безумие. Чистейшей воды безумие.

Но разве теория относительности в своё время не казалась безумием? Разве квантовая запутанность не выглядела мистикой?

В кабинете Литвинский не сел за стол. Подошёл к окну, глядя на свой размытый отражением силуэт в чёрном стекле. Старое лицо, морщины, глубокие складки у рта. Тюрьма из плоти и костей.

Рука снова потянулась к стакану. Снова дрожала.

“Объективно”, подумал он, глядя на предательскую конечность. “Но что если изменить систему отсчёта? Что если… стать этим самым путником на своей собственной, извилистой тропе?”

Идея, смутная и чудовищная, лишь мелькнула на краю сознания, как далёкая вспышка молнии в ночи. Он отогнал её. Безумие.

Завтра. Курсы сновидений. Пятнадцать минут.

Он повернулся, погасил лампу, и комната погрузилась во тьму, нарушаемую лишь мерцанием города за окном.

Тьма, подумал он, очень похожа на ту, что царит за закрытыми веками. И в той тьме, быть может, тоже скрываются свои вселенные, свои законы, свои… возможности.