Эффект Манделы

С тобой я мир обрëл в разгар войны, -
в объятиях смерти я бывал немало.
Ни с кем ещë мы не были родны, -
ничто ещë меня так не сближало.

И словно в доказательство вины, -
всë моë тело испещряли шрамы;
рубцы чесались и зудели швы,
как черви вились и въедались в раны.

Я помнил, как ногтями впился в жердь,
когда одной ногой стоял в могиле.
На волоске от жизни, глядя в твердь, -
я выбирался, веря своей силе.

Я помню повреждëнные тела,
сплетëнные конечности в Геенне.
Когда сознанье поглотила мгла, -
я потерял надежду на спасенье.

Где ты была тогда, любовь моя, -
когда я слыл в немом оцепенении?
Всë это время я лишь ждал тебя -
в своëм аду, мгновенье за мгновеньем.

Ну где же ты теперь, душа моя? -
Со мной погребена в сладком забвенье.
Лишь девственная плоти красота -
дарует мне теперь успокоенье.

С тобой я обретаю вновь себя,
как будто я сбежал из заточенья; -
что не убило, то зовëт меня, -
И я вернусь без капли сожаленья.

***

Это доселе незнакомое чувство, сродни жамевю [феномен восприятия, когда что-то кажется незнакомым или непонятным, антономично дежавю] пронзало до кончиков пальцев. Я помню стелящийся туман над талой водой, привкус железа на языке, режущее безмолвие, нарушаемое карканьем чёрных птиц, и безымянную… могилу. Никто не пришёл на её похороны. Её похоронили в закрытом гробу, потому что нечего было хоронить, буквально нечего. Не было даже урны с прахом. Всё, чем она была, всё, кем её считали, кануло в Лету в этой промерзшей почве, потому что не осталось никого, кто помнил бы её, кто называл бы её по имени. Летиция… Сколько раз я повторяла его ночами, словно молитву, боясь забыть, ведь тогда она бы умерла окончательно. Казалось, всё, чем была я сама, сузилось лишь до этого имени. Я цеплялась за него так, словно от этого зависела моя жизнь. Я повторяла себе, что пока помню, она продолжает жить внутри меня, но, чтобы сохранить её целиком, я помнила не только её имя. И каждый раз, стоило мне закрыть глаза, я возвращалась в тот день, в день, когда все её забыли. Это была моя камера хранения, мой «якорь воспоминаний».

***

- Итак, приступим, - сигнал, знаменующий начало записи, вырвал меня из размышлений,

- Имя пропавшей, - на мгновение повисла тишина, нарушаемая мерным пиканьем полиграфа и жужжанием настенной лампы под белым потолком комнаты допроса полицейского управления. Я откинулась на спинку стула, размяла порядком затекшую шею, пытаясь прикинуть сколько уже торчу здесь, а может я… мешкалась (?), отчего бы, от нерешительности (?), нет, слова с трудом слетали с дрожащих губ, потому что произносить их было слишком больно:

- Летиция Ламберт.

- Откуда знаете пропавшую?

- Лету.

- Простите?

- У неё есть имя, я вам его назвала, ещё раз повторить? Обращайтесь к ней по имени. В конце концов, она же не кусок мяса, а человек.

- Мне напомнить вам процедуру допроса?

- Да, напомните офицер, почему я здесь, к чему весь этот фарс? Вам следовало бы провести инструктаж ещё до начала теста. Всё, что вы спрашиваете сейчас, уже изложено в письменном заявлении о пропаже. Я расписала всё досконально, в малейших подробностях, нет нужды это повторять.

- Ранее я ознакамливал вас с правилами, но вы не слушали.

- Да всё я слышала, просто толку от этого «ноль». Делайте уже свою работу и ищите её наконец! А вы, чем вы заняты вместо этого? Не понимаете, что мы теряем время? Первые 72 часа – самые важные в пропаже человека. У неё уже осталось чуть меньше 48-ми, а у вас по-прежнему «голяк». За это время надо найти хоть что-нибудь, пока её след окончательно не исчез. Я могла бы уже быть на полпути в аэропорт, а не прохлопать весь день впустую, служивые.

- Мисс, вы забываетесь.

- Нет, забылись здесь вы, ха! – вырвался нервный смешок, - Вы все просто выкинули её из головы, как в сраном розыгрыше на 1 апреля.

- Тогда почему вы её помните? Это мы и пытаемся выяснить. Мы рассмотрели ранее поданное вами заявление, опросили знакомых и родственников пропавшей, и, как обнаружилось, никто, кроме вас, её не знает, очевидцев нет, свидетелей тоже. У неё словно нет прошлого, ни имущества, ни документов, даже фотографий… Только ваше заявление о пропаже подруги. Хоть понимаете, как это выглядит? Как лжесвидетельство, вы что-то явно не договариваете, мисс, мы пытаемся это выяснить.

- Нет, как то, что кое-кто некомпетентен. Вместо того, чтобы заняться делом, вы читаете мне нотации и проверяете на вменяемость? Вот уж точно «Бюро находок».

- Да, и от ваших ответов зависит окажем ли мы вам содействие в поисках или задержим до выяснения обстоятельств. У вас рейс послезавтра, советую сотрудничать.

- Это угроза, детектив? Всерьёз пытались вскрыть меня этим тупым инструментом, пригрозив, что снимете с рейса? Ха, что ж, но я уже здесь, детектив, так что может перейдём к сути? Вы хоть знали, что у неё фотофобия? Её глаза были слишком чувствительны к свету и ей приходилось всё время носить солнцезащитные очки, чтобы избежать головокружений или, того хуже, не словить обморок. Что, теперь я развеяла ваши подозрения? Вы бы знали это, если бы прочли заявление. Как можно дальше иметь с вами дело при таком-то уровне «профессионализма»?

- Я понимаю, вы злитесь, вам некуда больше обратиться, но я хочу, чтобы вы знали, что мы на вашей стороне. Мисс Грейн, Этель, - наши взгляды встретились, - я хочу помочь. Мы обязательно разберёмся во всём вместе, обещаю держать вас в курсе расследования, а пока нам нужна ваша помощь. Важна каждая деталь, как вы и сказали. Так как давно вы знакомы с мисс Ламберт?

- В вас наблюдается некая диссоциация, детектив. То, как вы убеждаете, ведёте допрос.. - словно два человека в одном теле. Плохой и хороший коп, м? - Обычно этим занимаются двое. Где же ваш напарник, детектив? Стоит сейчас по ту сторону стекла и носа не кажет? Это он вам вопросы накидывает, как список продуктов в супермаркет?

- Мисс, если вы не прекратите паясничать…

- И что вы сделаете, выпишите мне штраф?

- Если вы так настаиваете…

- Ладно, проехали..., - я вскинула руку, прервав следователя, и устало выдохнула, сжав переносицу и на мгновение зажмурясь. И без того зудящая головная боль продолжала нарастать, левый висок пульсировал так, что уши заложило. Последствия бессонной ночи давали о себе знать, должно быть моя бесполезная попытка снизить градус напряжения выглядела до нелепого смешно. И всё-таки кофе на краю стола, предусмотрительно оставленное детективом, манило своим запахом и обманчиво обещало избавление. Отпив из кружки, я поддалась реминисценции:

- Мы, как бы это сказать, подруги детства, выросли в одном приюте. Мы были очень близки, пока её не удочерили. Она была хороша собой, - стройная, высокая, выразительные черты, поэтому её забрали первой. Я была сложным подростком, поэтому от меня вечно отказывались, и я переезжала из дома в дом, как гастролёрша. А впрочем, я всегда была неприкаянной, нигде не приживалась. Даже после её отъезда мы продолжали обмениваться письмами, встречаться на выходных, время от времени перебиваться подработками в местных Дайнёрах [тип ресторана быстрого обслуживания, внешне напоминающий вагон-ресторан поезда]. У нас не было семьи в привычном понимании, и мы нашли друг в друге некий суррогат родства, но образовавшаяся связь оказалась намного глубже, чем мы могли представить. В семьях, в обычных семьях, дети учатся любить тех, кто подавляет их силой, опытом, авторитетом. В приюте всё было по-другому. Для брошенных любви не существует. И чем раньше мы бы это поняли, тем проще было бы там выжить. Если ребёнок видит Бога в лице родителя, мы видели Бога в лице воспитателя и из кожи вон лезли, чтобы получить его благосклонность и внимание, - такова фигура взрослого в глазах ребёнка. Они начали с наших имён. Имя – подарок, означающий любовь, и, первым делом, подобные лживые символы надлежало уничтожить. А мы и были рады стереть единственное, что осталось нам от тех, кому мы были не нужны. Хотя, и без того, многим сиротам биологические родители не дали имён, всё по той же причине, - от привязанности – только боль. И мы были в числе безымянных. Воспитатели, вместо имени, присваивали нам порядковые номера по дате нашего рождения, так было проще всего, но, если даты совпадали, составляли «номер» из месяца и года. Мы с Летой родились в один день – 12-го декабря (Святая Дюжина), тогда нас стали звать иначе. В тайне ото всех мы нарушили табу привязанности и придумали друг другу имена. Она была первой, кто назвал меня Этель.

- Насколько вы были близки? Как сёстры или…

- Хотите знать, были ли мы любовниками? Детектив, эту связь не назовёшь просто эмоционально близкой или доверительной, которую обычно порождает в нас чужое прикосновение. Была ли я влюблена? Безусловно, но с ней я чувствовала родство. Она проникла куда глубже, чем способна плоть. Она была в моём разуме, а я в её. Знаете, почему я не хожу в церковь, не смотря на то, что меня вырастил и воспитал церковный приют? Дело не в том, что я не верю в Бога или в ужасе замираю перед его патерналистской фигурой, грозящей нам пальцем через тысячелетия. - Бог может слушать, но не может исполнить. Только человек способен воплотить что-то в жизнь, поэтому и спасти себя каждый должен сам. Свобода воли, как никак. Свободный человек свободен и в клетке. И она была для меня таким человеком, я… молилась ей. Теперь понимаете какого рода это отношения, а, детектив? – он молча кивнул:

- В таком случае перейдём к обстоятельствам. Когда вы видели её в последний раз?

- Надеюсь, что не последний, детектив, очень надеюсь. Это было 17 декабря. Мы ушли рано, до рассвета. Ей нужно было успеть на самолёт, я вызвалась её подбросить. Всю дорогу мы дурачились, вспоминали былое и слушали Пэтси Клайн. Заехали на заправку «Mountain Dew», купили завтрак и направились прямиком в аэропорт. По прибытии мы просидели в зале ожидания около получаса. Как объявили рейс, она направилась на предполётный контроль. Мы простились, и её фигура растворилась в толпе на вершине эскалатора. Я смотрела её вслед, как она отдаляется, поднимаясь всё выше, понимала, что не могу пойти за ней, но не хотела отпускать. И тогда, словно разделив мою тревогу, она обернулась, но у неё было такое выражение лица, словно… ей было жаль... А потом она так горько улыбнулась, словно прощалась навсегда. Это её выражение лица всё не выходит у меня из головы. Момент, когда что-то сломается предсказать невозможно, но когда-нибудь это неизбежно произойдёт. А когда это случится, смятение и боль сожрут тебя изнутри живьём. Столько не успел сказать, столько не успел сделать... Если бы знал, что этот миг последний – вцепился бы в него и не отпускал. Если бы это только было в твоей власти, если б ты мог на это повлиять, если бы… Но как известно, история не любит сослагательного наклонения. Везёт тем, кто не знает, когда часы остановятся, но именно это лишает их ощущения жизни. И мы продолжаем обманывать себя, снова и снова, уверенные, что всё, что было, повторится вновь, что у нас есть ещё немного времени. Ага, как же… Ведь время – это иллюзия, так необходимая нам, чтобы получить контроль. Ещё один гвоздь в крышку гроба, но всё, что ты делал – это ходил по кругу, топтался на одном месте и всё чего-то ждал, пока жизнь просачивалась сквозь пальцы и проходила мимо. Столько упущенных возможностей, столько ошибок, а в конце только жалость к самому себе. Как горько… прямо как этот кофе или привкус пепла на языке.

- Так вы говорите, видели её больше месяца назад?

- Сложно видеться с человеком, который вечно пропадает в командировках. Лета работала искусствоведом, организовывала выставки, рисовала сама. В Дрейвене она была проездом, остановилась в отеле Барклай. Мы провели вместе две недели. Она собиралась взять отпуск и отправиться в арт-турне по городу Каркассон в регионе Окситания на юге Франции. Я давно не видела её такой взволнованной, она была увлечена. Каждый чем-то одержим, вы в курсе? И это был её способ достигнуть катарсиса, сатисфакции, сублимации. Инициатором поездки выступил некий Луиджа Стикс. Они познакомились на выставке. Говорят, он – известный коллекционер, во всяком случае в узких кругах ценителей искусства его имя на слуху, хоть он и не часто появляется на публике.. Такие предложения, как от него, - большая редкость, для многих художников это шанс всей жизни, она не могла поверить своей удаче и пребывала в замешательстве, а впрочем самоедство всегда было неотделимой частью её натуры. Получить покровительство такого человека всё равно, что получить признание, это то, к чему она стремилась всю жизнь. И факт того, что он пригласил её в этот тур и вызвался быть гидом доказывал её исключительность, избранность и уникальность. Он хотел заказать у неё несколько картин. А та, что привлекла его внимание на выставке… это была еë картина и на ней, Лета изобразила… меня.

- Когда это случилось? Как вы поняли, что мисс Ламберт пропала?

- Чуть больше суток назад. Она говорила, что вернётся через месяц, летела трансатлантическим рейсом NW237 на борту самолёта Boeing727-51. Я ждала её в аэропорту 17 февраля, но она так и не появилась. Я пробовала звонить, но ответа не последовало. Тогда я обратилась к службе безопасности. Они проверили список пассажиров, но её фамилии среди зарегистрированных на рейс не было. Я опешила, не поверила им на слово, попросила показать мне записи с камер, всматривалась в лица пассажиров и встречающих, но её среди них не было. Тогда я решила отправиться туда и сама всё выяснить, но следующий вылет до Каркассона ожидался только через 3 дня, раньше никак, даже чартерным или техническим рейсом. Ну разве не иронично? Все как сговорились, что даже нелëтные погодные условия вставляют мне палки в колëса. Я не могла найти себе места, - неизвестность сводит с ума похлеще одиночества. Я не привыкла сидеть без дела и полагаться на случай и вернулась в отель Барклай, зашла в её номер, чтобы всё проверить. Я знала, что она вернётся и номер пустовал до её прибытия, я проплатила его на месяц вперёд. Там могло остаться что-то, чего я не заметила, я перевернула там всё вверх дном, но ничего такого не нашла, всё было на своих местах, как и прежде, за исключением одного… Когда на ресепшене я спросила администратора о Лете, она в замешательстве посмотрела на меня и сказала, что не помнит такого постояльца. Я попросила журнал регистрации, нашла записи месячной давности и показала ей, но в ответ она лишь разозлилась, сказала, что я проплачиваю этот номер последний месяц, а до этого просто подписывалась чужим именем, что это мошенничество и недобросовестное предоставление персональных данных, в тот же день она выселила меня. Мне поспешно пришлось паковать вещи, благо у Леты их было немного. Я уехала раньше, чем приехала полиция, и подумала, раз уж вы всё равно найдёте меня, мне стоит навестить вас первой, ну и затем я написала заявление о пропаже, а на следующий день вы вызвали меня и решили допросить.

- Но, как вы и сказали, мисс Ламберт в Дрейвене была проездом, а Отель Барклай довольно поточное место, ежедневно там заселяются и выселяются десятки людей, многие останавливаются лишь на пару ночей, проездом, как и ваша подруга. Администратор тоже человек, к тому же в возрасте, она ненадëжный свидетель, она не может помнить всех.

- Это ваше личное или профессиональное мнение, детектив? Такова официальная версия следствия? Знаете, это даже смешно. Ваше невежество поражает. Говорите так, словно давно уже для себя всë решили и только и ждëте подтверждения своим догадкам, но похоже я не вписываюсь в вашу карикатурную канву. Довольно подозрений, я сыта этим по горло, придумайте что-нибудь новенькое или с фантазией совсем туго? У нас маленький город, детектив, все, кто здесь бывают, не задерживаются надолго. Каждый, кто когда-либо останавливался здесь, бежал от чего-то или прятался, что ж, у всех свои секреты, но никто никогда бесследно не исчезал. Кому, как ни вам, знать об этом. И подумайте вот о чём. Я поняла бы, если бы мисс Гарсиа воспринимала Лету, как очередного постояльца, но они были знакомы лично, задолго до её заселения в Отель; более того, это Грейс выделила Лете апартаменты. Барклай построен в готическом стиле, это довольно аутентичное место, наполненное антиквариатом. Начиная от антуража, заканчивая мелочами, - всё там соответствует ремеслу семьи Гарсиа, потому что Грейс и её семья – реставраторы и оценщики, не раз прибегавшие к помощи Леты в организации аукционов. Будучи знакомыми так близко, вплоть до делового партнёрства… просто выкинуть всё это из головы, возможно ли это, детектив? Или снова скажите, что я спятила?

- У вас бывали проблемы с алкоголем, провалы в памяти, бывало, что по утру ничего не помнили и просыпались в неизвестном месте? Возможно, сказались ваши прошлые приступы сомнамбулизма.

- К чему вы клоните, детектив? Подозреваете меня из-за моего нестабильного прошлого? Так вот чем вы занимались?! Копали под меня, вместо того, чтобы искать Лету? А я сижу тут, как дура, душу изливаю. С меня достаточно! Если хотите меня арестовать, - валяйте; оу, но у вас же нет оснований для моего задержания, не так ли?

- Мы обязаны проверить все версии…

- Вы можете и дальше валять дурака, но неужели вы не понимаете, что всё это, абсолютно всё как-то неразрывно связано с мужчиной по имени Луиджа. И я выясню это с вашей помощью или без.

- Мисс Грейн, постойте, допрос ещё не…

- Этот разговор закончен, - я хлопнула дверью и покинула участок, направившись в аэропорт. Настал мой черёд покинуть этот проклятый город, которого нет на картах. Вот уж не думала, что когда-нибудь уеду и что это будет так просто. Правда ли это так или это стоило мне всего? Я бегу всю жизнь, а здесь задержалась, и вот что в итоге из этого вышло. Мне казалось, что время здесь течёт иначе, для меня оно и вовсе остановилось, как для насекомого, застывшего в смоле. Но больше здесь ничего не осталось, только забвение и тьма. Я так устала убегать, а Лета – была моей тихой гаванью, но я поняла это слишком поздно, когда уже потеряла её, когда мне стало по-настоящему некуда возвращаться. И если она ещё жива, если ещё там и дышит, я найду её во что бы то ни стало, найду и больше никогда не отпущу.

***

Однако одно обстоятельство не даёт мне покоя с тех пор, как я вошла в комнату допроса, - предчувствие чего-то постороннего присутствия, непрошенного гостя по ту сторону затёненного стекла, пристально наблюдающего за мной. Брр, противно, аж до мурашек! Паранойя или инстинкт, а может, всё это заговор… Но, несмотря на яркий свет, я вижу его, вижу его насквозь... Ох, если бы у меня и правда были глаза на затылке... Я знаю наверняка, настанет день, когда мы встретимся лицом к лицу, и между нами больше не будет никаких мнимых и видимых преград, и тогда я... схвачу его за горло и затащу за собой в Ад, в который он же меня отправил, ведь месть – это блюдо, которое подают холодным, а на моём пиру больше горечи, чем сладости.