Эффект тройняшек

Это было несправедливо — отправлять в Архив Максима — но пожилая учительница решила наказать только его, хотя именно Пашка начал первым. Он подставил подножку — и Макс растянулся между партами, как подрубленное дерево, больно ударившись об угол, а его слуховые аппараты разлетелись по сторонам. Кто-то, кажется, это был Пашкин брат, наступил ему на руку, расплющив пальцы до треска костей. Максим видел искривлённые лица и желтоватые кривые зубы, которые, он был уверен, клацали одно и то же слово.

«Уродец».

Прозвище прилипло к нему похлеще старого колючего репейника с самого первого дня в приюте, когда воспитательница, представляя его ребятам в большой игровой комнате, то ли по глупости, то ли специально сказала: «И не обижайте новенького, его некому защищать — у него ни братьев, ни сестёр нет». Максим помнил, как вытянулись лица мальчишек и девчонок: сначала удивлённо, став похожими на неправильно растянутую букву «О», а потом расплывшись в не сулившей ничего хорошего улыбке.

Так и сейчас. Ощетинившаяся идиотскими ухмылками толпа наступала со всех сторон, мелкими тычками и пинками раззадоривая себя и других. Близнецы Ивановы одновременно схватили Максима за руки и потянули вверх, выворачивая плечевые суставы до щелчков. Голова его безвольно повисла: он знал, посмотрит в глаза обидчикам — будет больнее. Лучше побыть бессловесной грушей для битья. За годы в приюте он хорошо это выучил.

Пашка ударил со всего размаха по ушам, и Максим ослеп от боли. Давление проникло дальше по слуховому проходу нарастающей бесшумной волной и зажгло болью улитку и бесполезный слуховой нерв. Следующий удар был в челюсть, и рот наполнился уже привычным коктейлем из крови и слюней. Мальчик успел сделать вдох, но воздух сразу же вылетел из лёгких с ударом под дых. Слёзы брызнули из глаз. Пустые, рефлекторные, говорящие «Всё, я уже плачу, что вам ещё надо?», и поэтому раздражающие. Из-за них Максим мог едва видеть, всё превратилось в единую тёмно-серую абстрактную картину с ярко-красными пятнами галстуков. Гул, далёкий, неразборчивый, нарастал.

Руки ещё больше выкрутили и завели за спину, вытянув Максима по стойке смирно. Пашка и его брат переглянулись и одновременно кивнули оскалившись. В руках братьев что-то блеснуло. Нож? Кастет? Горькая тошнота от страха подкатывала к самому горлу. Рвануть из класса? Нет, лучше упасть на колени и молить о пощаде, окончательно распрощавшись с остатками гордости. Гордости? Максим грустно усмехнулся и сразу же одёрнул себя: Пашка ненавидел, когда он улыбался. Макс поднял глаза на обидчика и попытался сделать вид, что рот просто искривился от боли, но было поздно. Рука замахнулась для очередного удара…

И взялась за плечо, сильно встряхнув Макса. Его освободили, и кто-то всунул в ладонь слуховые аппараты. Толпа быстро разбредалась, и все рассаживались за парты. Максим обернулся и увидел учительницу, беседующую с Пашкой. Она убирала невидимые пылинки с формы и что-то говорила.

— … Раз ты говоришь, что он просто упал, тогда почему на твоих руках ссадины, Павел? — успел услышать Максим, вставив наушники.

— Я не хотел говорить вам, но, наверное, как хороший гражданин, должен, — Пашка притворно вздохнул и украдкой посмотрел на Макса. — Он опять стал задираться, говорил, что мы все неполноценные, раз связаны друг с другом, а потом полез драться. Мы с братом только защищались, — как же елейно он пел! Даже дрожь в голосе добавил, будто сейчас расплачется! Козёл…

— Максимильян! Я вынуждена вас наказать в очередной раз! — выслушивать вторую сторону? А зачем? — Отправитесь в Архив после уроков. А сейчас всё успокаиваемся и записываем тему уроку: «История советской генной инженерии», — мел заскрипел по доске. — Как вы все знаете, сто лет назад, когда Советы пришли к власти, остро встал вопрос поднятия количества народонаселения. Врачи внедрили использование гормональной терапии, благодаря которой у женщин стали появляться исключительно двойняшки. Учёные, изучая таких детей, обнаружили уникальную ментальную связь — это и назвали «Эффект двойняшек». Для её развития по всей стране построили приюты, как наш, куда с самого рождения попадают все дети. Сейчас эффект приносит Союзу огромную пользу, давая возможность бесперебойно работать предприятиям. Пара братьев или сестёр делят жизнь пополам, меняя друг друга на рабочем месте, постоянно обогащая себя и двойняшку новыми знаниями и умениями. Но как учёные подчинили сложную сенсорную систему человека? Давайте разбираться…

Выкрученные руки отказывались работать и просто висели плетьми, на тыльной стороне ладони остался отпечаток кулака, а язык нащупал новый скол на зубе. В голову Максима закралась мысль, что ребятам этого уже мало. Их злоба росла быстрее кулаков, и сегодня это подтвердилось. Когда-нибудь они его просто убьют. Дожить бы до конца дня.

— Вот тебе ключ-карта, только не потеряй её, — в конце уроков учительница протянула ему белый пластиковый прямоугольник, но не спешила выпускать его из рук. — Максим, тебе уже тринадцать лет, через несколько лет ты покинешь наш приют и отправишься в большой мир… И если тебе кажется, что там будет проще, скажу сразу — не будет. Здесь ты находишься среди пары десятков двойняшек, с которыми ты никак не можешь найти общий язык. А там их будут сотни тысяч. Только представь себе это.

Максим хорошо себе это представлял, умножая сегодняшние несчастья на те самые сотни тысяч. Но ведь всему есть предел. Так ведь?

— Если ты хочешь, я могу связать с одним знакомым, он заведует разработкой полезных ресурсов где-то за полярным кругом. Работа тяжёлая, конечно, зато спокойно относятся к одиночкам. Их там довольно много, правда, из-за естественных причин, если ты понимаешь, о чём я…

Те, кто потерял брата или сестру. Несчастные люди, лишившиеся части сознания, и теперь словно зомби выполняющие самую простую работу: бери больше — кидай дальше и желательно в условиях Крайнего Севера. Максим иногда думал, может, и его брат погиб во младенчестве? Он не знал, что было хуже: иметь мёртвого брата и не знать о нём или не иметь никакого вовсе. И то, и то делало его одиноким.

Из раздумий его вырвала фраза учительницы:

— И карту отдашь утром, понял?

— А вы не будете следить за моим наказанием?

— Сестра приболела, я лучше с ней посижу. Да и знаю я, ничего ты там не натворишь. Там лежит стенгазета начатая, как закончишь — можешь быть свободен.

Архив был жутковатым местом, Максим слышал, что здесь исчез мальчик, и его так и не нашли, брат пошёл за ним и тоже пропал. Ещё говорили, что старую учительницу придавило стеллажом с книгами, и теперь эти книги, пропитанные её кровью, так и стоят на полках, ожидая новую жертву.

Одно успокаивало: здесь было по-настоящему тихо. Это была не гулкая тишина, как когда Максим снимал слуховые аппараты, давящая на барабанные перепонки, будто ты на дне моря, и не опасная тишина в ночи, которая предшествует очередному избиению; его впервые за долгое время окружала ласковая и осторожная вуаль спокойствия, подсвеченная закатным солнцем. Оно проникало через узкое длинное окно у самого потолка, и мелкая пыль кружилась в его лучах. Деревянные шкафы пахли старым лаком и морилкой. Когда-то зелёная дорожка ковра заглушала шаги разгуливающего между стеллажей Максима, возможно, в первый раз ощутившего безопасность. Ребята точно сюда не сунулись бы, ужин пропускать себе дороже, да и тащиться ради того, кто и так к ним вернётся к утру для новой порции издевательств — пустая трата времени. Поэтому он делал то, чего никак не мог представить — получал удовольствие. Он с интересом стал рассматривать желтоватый ватман и подготовленные материалы. Стенгазета была одной из тех, что вешали перед приездом комиссии: «Наши выдающиеся выпускники!» Рядом лежала стопка журналов «Наука и техника», «Прогресс для молодёжи» и «Современная инженерия», в которых и полагалось этих выпускников искать.

Максим пролистал один журнал, второй, третий… Пестрящие лозунгами и числами — одно больше другого — статьи были как на подбор скучными и неочёмными. Как будто кто-то нарезал несколько десятков воодушевляющих речей государственных лидеров, перемешал их с задачками по математике, где у каждого школьника по тридцать килограмм яблок, и налепил сверху цветные графики и таблицы ужасного качества. Несколько из них Максим всё же откопировал: они были о неком Смельцове О.В., который помогал детям из этого приюта и работал здесь нейрологом, укрепляя связи между братьями. Внизу страницы была чёрно-белая фотография Смельцова, обнимающего пару ребят лет десяти. Оба мальчика широко улыбались, один придерживал на голове шлем с проводами, а второй держал огромный пульт. Максим перелистнул страницу, но статья о Смельцове сменилась на статью про гигантские тыквы, отгоняющие насекомых. Он присмотрелся: страницы, похоже, склеились, пришлось бережно их разъединять. Между ними лежал тетрадный лист, исписанный с обеих сторон от руки. Максим вчитывался в текст, но не понимал ни слова: медицинские термины, научные формулы и зарисовки инженерного аппарата. Он разобрал только одну фразу в самом начале: «Объект — тройняшки Ярыгины (мальчика Ярыгина М. изолировать на верхних этажах (инвалид по слуху)), поместить в подвальный комплекс „Приют 2С“, далее работаем по схеме…»

Максим откинулся на стуле и сжал разрывающуюся голову руками: у него есть сёстры? Это ведь он — Ярыгин М., да и приют их называется «Свет Союза», явно идёт речь про него. Подвальный комплекс? Его сестёр держали там? Могут ли они там быть сейчас?

Он вскочил, и стул с грохотом отлетел назад. Нервно прошёлся туда-сюда. Закусил ноготь. Опять вернулся к листку и пробежал глазами ещё раз, будто не веря, что он только что прочёл. Провёл пальцем, читая по слогам фамилию. Я-ры-ги-ны. Нет ошибки. Может ли быть такое? Неужели?..

Он опустился на пол, прислонившись к стене. Сердце билось так сильно, что стучало о рёбра. В голове всё перемешалось, но вдруг — встало на свои места.

«Я не урод. У меня есть семья. Меня не бросили».

«Я должен найти их. Прямо сейчас».

Вопроса, где же вход в подвальный комплекс, даже не возникло: в приюте есть только одна дверь, к которой подходить было запрещено. Не просто «нельзя», а большое красное «запрещено» через старый трафарет, где буквы сливаются в страшных алфавитных чудовищ. Открывалась она, правда, только электронной карточкой, но таковая у него как раз была под рукой. Главное, чтобы подошла.

Ближе к полуночи Максим выбрался из Архива. Он настроил слуховые аппараты на самую высокую чувствительность, чтобы успеть спрятаться от дежурных, проверяющих тишину в коридорах и комнатах. Медленно он пробрался до первого этажа и подошёл к металлической двери.

Внутри всё вопило и требовало открыть эту дверь, несмотря на логику и правила. Прижав к себе тот самый тетрадный лист, словно щит, который способен его защитить, Макс прислонил карточку к считывателю. Короткий писк — и огонёк загорелся зелёным, приглашая войти. Посмотрев по сторонам, мальчик скользнул внутрь. Дверь бесшумно закрылась за ним, погружая его в абсолютно иную реальность.

Место казалось заброшенным. Длинная лестница вниз была усеяна облупившейся штукатуркой и краской, и при каждом шаге раздавался хруст. Свод очень тускло освещался аварийными лампами. Одной рукой Максим придерживался за стену, чтобы было хоть что-то понятное при спуске в неизвестность. Понемногу он стал различать гул работающих машин и характерное щёлканье мигающих ламп.

Ц — Цик — ууу — ц — цик — ууу.

А если там кто-то есть? Задержавшиеся допоздна работники или ночные сторожа? Максим остановился у поворота, вжавшись в стену, и силился отыскать в мешанине механических звуков хоть какие-то признаки присутствия живых. Ни шагов, ни разговоров, ни храпа охранников — тишина. Пронизанная электричеством и затхлостью тишина.

Максим вышел из-за угла и увидел широкую металлическую арку, идущую по стенам и потолку. Рядом висел плакат: «Проход под работающей аркой только с нормальной ментальностью!», изображающий молнию, бьющую в голову незадачливому человеку. Нормальная его ментальность или нет, Максим не знал, но всё же рискнул пройти под металлическим сводом. Сканеры или не работали, или решили пропустить его. Теперь Максим мог осмотреться получше. Пыльные коробки, столы, заваленные старой техникой и спутанными проводами, боксы со стеклянными шприцами и аккуратными шариками ваты стояли везде, будто все бросили свои дела и просто исчезли. Поначалу боявшийся, что его могут поймать, сейчас он уже был вполне уверен, что здесь давным-давно никого не было. И его это огорчало. Мысль, что его сёстры могут быть здесь, таяла так же стремительно, как и страх быть обнаруженным.

Пустые кабинеты, смотровые, комнаты с оборудованием для диагностики, игровые. Максим бродил среди помещений, не зная, что делать дальше. Неужели всё бессмысленно? Он зашёл в очередную комнату, судя по множеству столиков и плакатам с весело кушающими кашу детьми, столовую. И встал в ступоре: в самом углу, за низким столиком сидела девушка, которая — если бы не длинные волосы и более тонкие черты лица — выглядела в точности как Максим. Она по-детски держала ложку и выуживала из стеклянной банки куски мяса. Потом она пальцами собрала остатки и жадно облизала их причмокивая. И только потом увидела Максима.

Она, казалось, даже не испугалась, скорее, заинтересовалась. Нелепо встала с низкого стульчика и подошла к нему. Липкими и пахнущими тушёнкой руками она осторожно дотронулась до его лица и стала рассматривать, поворачивая в разные стороны. Она выглядела очень серьёзной, серо-зелёные глаза изучали каждую его черту. Особенно её расстроила распухшая после утренней драки губа: она укоризненно посмотрела на него и покачала головой. Сам же Макс не мог даже двинуться.

— Ты… ты же моя сестра, да? — только и прошептал он.

— Похоже, что так, — улыбнулась девушка. — Меня зовут Сéкунда, это значит вторая. Похоже, ты опять нас нашёл.

— Нас? То есть вы здесь всё втроём так и живёте? — голос обретал уверенность. — Но как? Тут же больше никого нет, как вы…

— Едим консервы, их тут завались. Прима, наша старшая, много читает, а Терция, младшая, в основном бегает по коридорам, если ей становится скучно, — махнув рукой, ответила девушка. Выглядела она абсолютно беззаботной, чего нельзя было сказать о Максе. У него в голове творилась жуткая мешанина.

— Погоди, ты сказала «опять»? — наконец собрав мысли, спросил Макс.

— Ну да, я же, наверное, просто сплю, и ты, как обычно, пришёл ко мне во сне. Сегодня, правда, ты выглядишь иначе, чем обычно. Какой забавный сон, — она рассмеялась и, взяв Макса за руки, отошла на пару шагов и сделала пару танцевальных па, напевая себе под нос.

— Это не сон, Секунда. Я действительно вас нашёл! Меня зовут Максим. Я всю жизнь думал, что один! Что я какая-то генетическая ошибка, раз родился без братьев и сестёр, но тут я разбирал документы и… В общем, вот он я! — он сделал пару шагов вперёд и крепко обнял девушку, но она начала упираться.

Она отступила на пару шагов назад и ущипнула себя, и её симпатичное лицо искривилось в гримасе страданий:

— Тебе надо уходить отсюда! Если ты — действительно ты, настоящий живой ты, тебе срочно надо отсюда уходить.

Где-то хлопнула дверь.

Секунда засуетилась.

— Пожалуйста, спрячься где-нибудь, я отвлеку их, а ты беги обратно, закрой все двери и забудь путь сюда, понял? — она говорила быстро и тихо, мельтеша взглядом по небольшой столовой. — Там за кухней есть холодильник, закройся в нём. И не спрашивай ничего! — она замахала на открывшего рот Максима и толкнула его в проём кухни. — Уходи!

Прочистив горло и пригладив волосы, она выскочила в коридор. Максим застопорился. Может, она хочет устроить остальным сёстрам сюрприз? Или поиграть в прятки? Осмотревшись по сторонам, он всё же последовал совету Секунды и укрылся в старом холодильнике в конце кухни. Защёлка была сломанная, поэтому он просто прикрыл дверь.

Звонкий голос Секунды был где-то далеко, даже выкрученные на максимум чувствительности слуховые аппараты не могли разобраться слов. Второй голос был высоким, на грани восприятия, очень вкрадчивым. Он строго допрашивал, явно перенимая интонации взрослых. Третий голос вклинился в разговор не сразу. Лающий, низкий, очень грубый. Его обладательница хрипло рассмеялась, а потом Максим услышал топот. Очень странный, как будто кто-то бежал на четырёх ногах. Этот звук приближался к нему, и он попытался закрыть дверь холодильника, но было поздно: дверь распахнулась, а на пороге стояло жуткого вида существо ростом около двух метров. Один ярко-зелёный глаз с вертикальным зрачком был ровно посередине лба. Всё лицо и тело были покрыты чёрной кудрявой шерстью. Уши, вытянутые, больше похожие на собачьи, прижимались к голове. Влажный красный язык свешивался изо рта.

— Мой нюх не обманешь, сестрица! — гавкнула она уже вбегающей на кухню Секунде. — Чужой запах! — она шумно втянула воздух около шеи Максима, что он отшатнулся. — Нет, не чужой…

— Прима, пожалуйста, выслушай меня… Отпустим его, а? — крикнула в проход Секунда. — Он тут совершенно случайно оказался, это правда, я же никогда тебе не вру!

В этот же момент Секунда согнулась, держась за голову. Глаза её закатились, а изо рта пошла пена. Она упала на пол и стала биться в припадке. Максим было рванулся к ней, но цепкая когтистая рука волосатого чудища схватила его и крепко сжала, не давая дёрнуться.

— Оклемается.

Если чудовище назвало Секунду сестрой, то получается, что это чудовище — и его сестра тоже. Как же… Терция! Младшая из них, а старшая…

В столовую зашла, нет, вплыла высокая фигура, замотанная в тряпки. Голова её была гладкой, как яйцо, длинные руки, слишком непропорциональные, были сцеплены в замок на уровне впалой груди. Но самым странным были глаза: два были как у всех, красивые, серые, как горный хрусталь. Третий — во лбу — был чуть прикрыт, но даже так он вызывал у Максима боль в голове и ощущение, что кто-то там копается.

Тонкие губы Примы расплылись в улыбке. Такой, какая обычно предшествовала длинному и изощрённому избиению.

— Терция, ты знаешь, кого ты поймала? Нашего брата. Старшего. Отпусти-ка его! — Максим, не понимая сам, как, подошёл к Приме. — Дай я взгляну на тебя поближе, — она наклонилась, и её третий глаз приоткрылся шире: мозг Максима будто замёрз, и теперь Прима считывала его через прозрачную поверхность ледяной корочки. — Столько боли в тебе, брат. Столько горя. А хочешь, мы поможем тебе разобраться с твоими обидчиками? Мы в этом профи.

— Да! Профи! — Терция зашлась в громком лае.

— Только выведи нас отсюда…

— Я… Я не думаю, что могу, то есть… — говорить было тяжело, язык еле ворочался, а мысль терялась.

— Конечно, ты можешь! — уверила его Прима. — Давай покажу кое-что, чтобы ты был в нас уверен, — её глаз, матово-серый, без единой прожилки, распахнулся, и Максим увидел.

Увидел то, что лучше бы не видел никогда. Как Терция догоняла докторов и разрывала им лицо когтями, вгрызаясь длинными зубами в горло. Кровь склеивала её шерсть и капала на пол. Единственный зелёный глаз торжествующе смотрел на горы трупов у входной арки. Прима же забавлялась, заставляя работников ломать себе руки и ноги, вырывать зубы, доводила их до сумасшествия, насылая галлюцинации.

— Нет! — крикнул Максим в который раз, но только сейчас его голосовые связки подчинились. — Я не такой! Я не выпущу вас отсюда! — он махнул головой, и один из наушников вылетел. Да и чёрт с ним.

— Жаль, брат. Очень жаль. Терция, давай начну я?

— После тебя он станет неинтересным овощем!

За перепалкой Прима ослабила хватку, и Максим почувствовал, что снова может шевелить руками и ногами. Он стоял совсем близко к двери и если он…

Ничего не получится, нет. Он опустил голову и упал на колени. Сёстры даже не заметили. Жуткая Терция догонит его в два счёта и откусит голову своими зубищами. Слёзы, не пустые, а настоящие, слёзы отчаяния наполнили его глаза. Вдруг он понял, что больше не слышит их перепалки, а слышит только тихую мелодию. Он оглянулся. Секунда лежала на боку и напевала детскую песенку.

Засыпай, сестричка старшая,

Закрывай свои глаза,

Пропадёт из мира страшное,

Унесёт всё зло коза…

Прима уснула прямо на стульчике, а Терция свернулась у её ног клубочком. Секунда стала отступать в коридор, Макс последовал за ней. Она пела и пела, пока они не дошли до арки.

— Что это было? — отдышавшись, спросил Макс. — Как это… Что?

— Это сложно объяснить, — Секунда завела его в один из кабинетов и плотно закрыла дверь. — Ты же знаешь про эффект двойняшек? Эта связь, она как бы… более сложная. Это даже не связь, а материя, которая перетекает из одного разума в другой. Обычно это удаётся только с родственной материей, но Приму научили видеть чужую. И использовать её. В пять лет она поглотила почти всё сознание Терции. Не специально, конечно…

Секунда замолчала. Она натянула рукава сильнее, и Максим почувствовал, как тяжело ей это переживать заново.

— Поэтому Терция не похожа на человека?

— Да. Побочный эффект. Но и ему нашли применение. Её обкалывали стероидами, превращая в животное. Натаскивали, как собаку.

— А ты?

— А я была, что называется, контрольным образцом, — она грустно ухмыльнулась, и Максим заметил пробежавший по её лицу испуг, так знакомый ему.

— Покажи мне.

— Не стоит…

— Покажи.

Секунда молча задрала рукава. Красно-фиолетовые синяки и следы от укусов были везде. Максим осторожно перевернул ладони тыльной стороной: на пальцах не было ногтей.

— Это ничего, это только когда им становится скучно, — она нервно улыбнулась. — Сейчас главное, чтобы ты отсюда ушёл невредимым.

— Я не могу тебя здесь оставить! Ты моя сестра! — Максим, всю жизнь мечтавший о брате, не понимал, как такое возможно сотворить с родной кровью. Ненависть закипала в нём.

— А я не могу оставить их здесь. Они мои сёстры. Без меня весь ментальный треугольник распадётся, и они просто поубивают друг друга, а я не могу этого допустить, — она опустила голову и вздохнула. — Просто уходи отсюда. Уходи и не возвращайся. Забудь о нас.

Максим хотел что-то сказать, но осёкся. В ухе возник какой-то посторонний звук, помехи, в которых он еле-еле мог различить слова. Но Секунда молчала, она сидела на стуле, подтянув к себе колени. Выражение её лица умоляло Максима уйти.

Он сделал пару шагов к двери: помехи стали пропадать. Вспомогательный наушник, оставшийся в столовой, улавливал разговор двух сестёр и передавал его на главный. Жестом он подозвал Секунду и дал ей возможность слушать, неудобно изогнув шею. Она неловко прислонилась щекой к его щеке и прищурилась, разбирая слова.

–… упустили его! — рыкнула младшая.

— Он вернётся. Ради Секунды, этой уродины, вернётся, уверена. Так что не расстраивайся, сестрёнка, — голос Примы звучал утешающе, но Терция продолжала злобно рычать.

— Почему не сейчас? Они у арки, уверена! Мы ещё успеем!

— Потому что только добровольное присутствие Секунды доставляет мне удовольствие. Ты понимаешь только восторг очередного укуса, а мне нужно более сложное блюдо — её чистый альтруизм и долг. Вот что приносит мне наслаждение. Её наивная вера в ментальный треугольник — моя лучшая работа!

Терция фыркнула.

Секунда больше не хотела слушать, она села на пол, закрыв глаза ладонями, и так замерла. Не рыдала, не плакала. Просто застыла изваянием. Максим попытался приобнять её, успокоить, но та резко вскочила на ноги.

Её глаза покрылись поволокой, лицо приобрело вид маски: пустое и абсолютно неживое. Она вытащила слуховой аппарат из уха Максима, и он мог только смотреть, как она начала петь. Глаза его начали закрываться сами собой, Секунда подхватила его под руки и усадила на кресло. Последнее, что он увидел, как его сестра вышла из кабинета.

Пришёл Максим в себя, когда кто-то тормошил его за плечо. Он рывком поднялся на ноги и сразу же чуть не упал: голова ужасно кружилась. Напротив стояла Секунда. Она протягивала ему наушники.

— Давай и правда уйдём отсюда, — она кивнула на два рюкзака, сложенные у двери.

— А сёстры?

— Они в ближайшее время будут спать, — она уже накинула лямки рюкзака и теперь поправляла их.

— Ближайшее — это пара часов? — уточнил Максим.

— Ближайшее — это пара десятилетий, — улыбнувшись, ответила Секунда. — Так что, идём покорять огромный внешний мир?

— Да, да, конечно! — радостно ответил Максим. Он быстро надевал рюкзак. Ещё вчера он думал, что совершенно одинок, потом его чуть не убили его же две сумасшедшие сёстры, но сейчас он обрёл то, что так долго искал — свою родную кровь!

Они вышли из кабинета и двинулись к арке.

— Только тебе придётся выключить рамку, иначе я не смогу выйти.

— Конечно, без проблем, — он проскочил под металлической конструкцией и нашёл переключатель: индикаторы потухли, и Секунда, озираясь, как будто всё ещё не веря происходящему, прошмыгнула под ней.

Максим взял сестру за руку и повёл наверх. Она что-то мурлыкала себе под нос, и его страхи улетучивались, оставались там, в жутком подвале.

Мои слова звучат в тебе,

И ты совсем не замечаешь,

Как слушаешь меня в толпе,

Мои желанья исполняешь…