Эфириум Скорби

Это не дорога. Это — шрам на ландшафте, широкая, мёртвая долина, простирающаяся между острыми, как зубы дракона, скалами. Здесь не растёт трава, не ползают насекомые. Земля покрыта слоем мелкого, сухого пепла, который не лежит, а висит в воздухе густой, сепиевой пеленой. Этот пепел — не от огня, а от чего-то иного. Он впитывает звук, свет, надежду. Пространство здесь кажется выцветшим, лишённым насыщенных красок, словно мир в этом месте медленно превращается в старую, выгоревшую фотографию.

Над Тихим Путём царит вечный, гнетущий полдень. Лиловая луна, «Слеза Бога», висит в блёклом небе даже днём, отливая мертвенным сиянием. Солнце — тусклое, белесое пятно, не дающее тепла. Воздух абсолютно неподвижен. Ни малейшего ветерка. Тишина настолько плотная, что начинает звенеть в ушах — высокочастотный, невыносимый гул, который то нарастает, то спадает, но никогда не прекращается. Это «пение» самой аномалии. Иногда, без видимой причины, пепел под ногами начинает медленно вращаться, образуя мелкие, ленивые вихри, которые тут же рассыпаются. Дышать тяжело — не от нехватки воздуха, а от ощущения, что лёгкие наполняются не кислородом, а пылью времени и скорби.

Он двигался по пепельной равнине не как путник, а как призрак, нарушающий покой могилы. Его имя было Айлен, и он был изгнан из клана Тихой Пещеры, народа Скитальцев Бездны.

Его фигура под потертым плащом из тенеткани (материала, пожирающего свет) была неестественно худой и гибкой. Но не это бросалось в глаза. Это была его кожа. Сквозь прорехи в одежде виднелась плоть, похожая на застывшее молоко, смешанное с сажей. Она была полупрозрачной. Не красиво-эфирной, как у сородичей-фанатиков, а больной, тусклой. Под ней, словно ядовитые реки на глобусе умирающего мира, пульсировали и переплетались тёмно-синие, почти чёрные эфирные вены. Они светились неярко, с перебоями, будто неисправная неоновая вывеска.

Его лицо, скрытое в глубине капюшона, было бледной маской с острыми скулами и впалыми щеками. Губы — тонкие, бескровные, всегда слегка приоткрытые, будто он забыл, как их сомкнуть. Но главное — глаза. Широко посаженные, миндалевидные. Радужки — цветом полированного свинца, тусклые и безжизненные. А зрачки… зрачки были неестественно велики, даже в этом тусклом свете, и в их чёрной глубине, если приглядеться, мерещилось не отражение мира, а лёгкое, хаотичное мерцание, будто в его черепе тлели крошечные, синие искры.

Его руки, с длинными, костлявыми пальцами, были голы. На них не было ни единой царапины, только та же мерзкая полупрозрачность и сеть тёмных вен. Он был бос. Его ступни не оставляли на пепле отпечатков — лишь легкие, тут же исчезавшие вмятины.

Айлен не просто шёл. Он плыл сквозь пепельную мглу, каждый его шаг был беззвучен и точен. Но внутри него бушевала буря. Его эфирное чутье, дар Скитальцев, вывернутое наизнанку мутацией, впивалось в окружающее пространство, как в открытую рану. Он чувствовал не жизнь, а боль этого места. Отголоски давно забытых страхов, вибрации тишины, которая была громче любого крика.

И был голос. Не его. Чужой. Назойливый, как зубная боль в самом мозгу. Голос Элиара, призрака древнего инженера, чей клочок души был вшит в его собственную старейшинами в ходе безумного ритуала. Голос шептал:

«Близко… сталь и слёзы… зуб врос в утробу земли… ищи… или она найдёт тебя…»

Айлен сжал виски, но это не помогало. Голос был частью его. Наказанием за любопытство, инструментом для слепых старейшин, проклятием, которое вело его через этот ад.

Он ненавидел этот шёпот. Ненавидел свою прозрачную кожу. Ненавидел тусклый свет в своих венах. Он был ошибкой. И шёл исправить её, найдя артефакт, который, как обещал голос, мог выжечь Элиара из него, оставив лишь… пустоту. Или смерть. Его это уже не волновало.

Его взгляд, пустой и острый, как осколок стекла, выхватил из серой мглы странное образование: три ржавые балки, сросшиеся в неестественной геометрии. «Зуб».

Он сделал шаг вперёд, и пепельный ветер, которого не было, словно взвыл чуть громче в его израненном разуме.

Айлен замер в шаге от конструкции. Шершавая, покрытая чешуйчатой ржавчиной сталь казалась чужеродным наростом на этом выжженном теле земли. «Зуб». Он чувствовал его даже без голоса Элиара — слабое, ритмичное тиканье техномагнитного поля, едва уловимая вибрация, нарушающая монотонное гудение Тихого Пути. Для его искажённого восприятия это было как маяк в тумане из пепла.

Он присел на корточки, не касаясь земли коленями. Его длинные пальцы провели в сантиметре от холодного металла. Кожа на ладонях заныла — верный признак сильного остаточного заряда. Он закрыл свинцовые глаза, позволив внутреннему, испорченному чутью растечься. Мир вокруг окрасился в невидимые спектры: серо-коричневая агония самой земли, мертвенно-синие пятна застывшей эфирной энергии и… янтарное, ровное свечение, бившееся в такт, как спрятанное сердце, прямо внутри балок. Древняя, но не разлагающаяся техномагия. Замок.

Голос Элиара прошипел, будто от внезапной боли: «Там. Панель. Схема три-семь-ноль… по солнцу…» Внутреннее мерцание в зрачках Айлена вспыхнуло ярче, проецируя на сетчатку фантомный чертёж, вложенный ему в память.

Беззвучно выдохнув, он нашёл пальцами шов — идеально ровную линию, почти сросшуюся с ржавчиной. Приложил ладонь к холодной поверхности. Боль немедленно впилась в запястье и побежала вверх по руке, как будто его вены пытались вывернуться наизнанку. Цена. Он позволил тонкой струйке собственной, отравленной эфирной энергии — частичке того, что поддерживало его уродливую жизнь, — просочиться в механизм.

Внутри что-то щёлкнуло с сухим, костяным звуком. Затем последовал вздох — спёртый, маслянистый воздух трёхсотлетней изоляции хлынул наружу. Панель размером с книгу отъехала внутрь с тихим шипением, обнажив нишу, выложенную истлевшим бархатом.

Айлен замер, его дыхание застряло в горле. Внутри лежало не древнее орудие Аэтериев, не кристалл знания. Это была цилиндрическая капсула из матового серого сплава, бесшовная, сверкающая тревожной новизной. Ей не было и ста лет. И на её торце, словно клеймо, красовалась чёткая, бросающаяся в глаза эмблема: перекрещенные кузнечный молот и шестерня, заключённые в стилизованное солнце с лучами-трещинами.

Знак Синдиката Ковачей Пустоты.

Ледяная игла ужаса, острее любой физической боли, вонзилась Айлену под рёбра. Его видения никогда не приводили его к следам ныне живущих. Тем более к Ковачам. Грубым, оглушительным, чужеродным существам, чьи молоты и двигатели оскверняли священную тишину его подземного мира. Их технологии были громом среди ясного неба, хрипом механического лёгкого, пожирающим покой.

«Бери! Бери и беги!» — завопил в его черепе голос Элиара, но теперь в нём слышалась не уверенность, а паника. Это сбивало Айлена с толку. Призрак всегда был холодным и расчётливым.

Он уже протягивал дрожащую руку, чтобы схватить капсулу и раствориться с ней в ближайшей тени, когда мир содрогнулся.

Это был не звук. Это был РИТМ, прошедший сквозь кости, а не через уши. ТУМ-ТУЗЗЗ-ТУМ. ТУМ-ТУЗЗЗ-ТУМ. Размеренный, сокрушающий, слишком тяжёлый для чего-либо живого. Звук массивных поршней, гидравлики и непобедимой инерции. Он исходил не сверху и не снизу. Он исходил из-за гряды спекшихся камней, что возвышалась в сотне метров от него.

Инстинкт, отточенный в кромешной тьме катакомб и отшлифованный годами боли, сработал раньше мысли. Айлен не побежал. Он схватил капсулу (металл обжёг пальцы остаточным зарядом) и растворился.

Его тело потеряло плотность, стало сгустком дрожащего воздуха, чуть более тёмным пятном у самого основания ржавых балок. «Тенесклейка» — дар, ставший единственным убежищем. Длиться это могло недолго — десять, от силы пятнадцать секунд, прежде чем истощение вытолкнет его обратно в реальность, оставив с одышкой и кровавым носом. Этого должно было хватить.

Из-за каменной гряды выползло ЭТО.

Сначала показались «глаза» — не линзы, а два фарообразных прожектора, полыхавших не светом, а густой, ядовито-алой энергией, искажавшей воздух вокруг себя маревом. Затем угловатый, лишённый черт «череп» из бронепластин. Плечи, шире трёх человек. Существо шло на двух мощных, обратно согнутых ногах, оставляя в пепле глубокие, чёткие следы. За спиной оно волочило на толстых тросах дымящуюся канистру. Сторожевой Автоматон IV-серии «Недремлющий». Современная машина смерти Синдиката.

Айлен, невесомый и невидимый, наблюдал. Алые сенсоры выхватывали из серости контуры, скользили по ржавчине, замерли на открытой нише. Автоматон издал резкий, статический звук и замер, наклонив «голову». В его оптике промелькнули зелёные строки данных.

И в этот миг совершенной механической тишины раздался второй звук. Яркий, живой, начисто рвущий атмосферу мёртвой пустоши.

— Да чтоб тебя на части разобрало! Опять глючит! Калибровку сбило, как пьяного Бита с лестницы!

Голос был звонким, женским, сдобренным густой хрипотцой раздражения и… непоколебимой уверенностью в своей правоте.

Из-за той же гряды камней, откуда появился автоматон, выпрыгнула она.