Эфос: дитя фейри

На Полулунных островах никогда не случалось Янтарного Дня. По календарю он, конечно, был, но двух солнц на небосводе не наблюдалось, что не могло не радовать малочисленных жителей. Вместо того, чтобы прятаться по домам и не вылезать из купелей, в которые Безликие рекомендовали подбрасывать тающий на глазах лёд, местные устраивали гуляния с кострами, тем более что деревьев для растопки было полным-полно.

Об островах ходило много баек: что сгинуть здесь можно, едва зайдёшь в лес; что племена устраивают жертвоприношения круглый год и не терпят гостей с большой земли; что на Полулунных обитает невидимый народ, который запудрит мозги и заведёт в самую чащу, где чужак будет лежать переломанной куклой на болоте и желать, чтобы его поскорее нашло дикое зверьё. Местная живность тоже была пугающей: когтистой, клыкастой и вечно голодной. Даже при встрече с безобидным ежом, как гласила молва, путник рисковал остаться без пальцев. Лес, который плотно обволакивал туман, звал к себе. Где-то в глубине его мерцал огонёк, притягивающий чужаков, словно ночных мотыльков, но куда ни отправься – повсюду мокрые стволы деревьев и склизкий перегной, кричащие: «убейся, сломайся, покалечься». А легенды добавляли, что, когда Боги сотворяли мир, они припрятали самых отвратительных созданий именно здесь.

Люди всех рас и сословий не раз предпринимал попытку сунуться на Полулунные, но царившее вокруг буйство моря непременно топило корабли возле берега, не оставляя исследователям шансов. Ненастная погода коконом охватывала острова, губя чужаков, но внутри, как в «глазу бури» было слишком тихо и безмятежно, что лишь усиливало страх незваных гостей. Те единицы, которые чудом возвращались на материки, как раз и привносили в мир слухи о местных ужасах.

Вполне возможно, что Фейт стала первой, кто решил здесь остаться добровольно. Не так страшат все эти байки, когда в Теракире императорские элементали танцуют вокруг хоровод смерти: сжигают заживо её соратников-мятежников, вмуровывают в землю, душат и высасывают влагу из тел, оставляя после себя высушенные мумии, а потом высокоранговые Девятки на службе у короны поднимают падших, заставляя повторно убивать тех, с кем Фейт бок о бок провела последние года.

На грани собственной смерти, когда девушка уже видела край савана Серой Тени, она сумела исчезнуть. Просто растворилась посреди бойни, моля об одном: пусть ни одна живая душа её не найдёт, бездушных – тоже видеть не желает. Все великие идеи, которые преследовала их армия (воинственный кружок по интересам), разбились об отряд элементалей. Фейт хотелось прожить долгую и спокойную жизнь, а она ввязалась в мутные схемы по цареубийству и спасению мира, наслушавшись чепухи про пророчества и избранности.

Только эта убогая избранность на протяжение всей истории ни к чему хорошему не приводила! Обычно чародеи могли крутиться только в пределах своего типа магии и жили при этом припеваюче, но у любого правила есть исключение. Девушка запросто могла вспомнить несколько ярких примеров: Проклятый (пусть Тень не примет его душу), Дилиан Хакки (что б его Хаят побрал), нынешний император Анвира (в целом, пусть тоже сгниёт где-нибудь поскорее), Фрей Гейр (предыдущий любимец фейри, поэтому нельзя клясть его вслух), Фейт Гилмор. История знала и других, только вот Боги словно уравновешивали их дар тем, что не давали прожить достаточно, чтобы об избранных узнал мир.

Фейт сама не до конца понимала, какое чудо отнесло её именно на Полулунные, прямиком в призрачные руки (лапы, отростки, щупальцы – там не разберёшь) фейри. С подобными ранами люди не выживают, сколько бы Безликих ни трудились над спасением, и всё же невидимый народец обладал совершенно иными методами лечения, а именно – никакими. Они не могли коснуться или наколдовать что-то, а только нашёптывали способы выкарабкаться. Если твоя воля достаточно сильна, то ты ухватишься за любую соломинку, даже за советы, которые противоречат всем современным формулам магии.

Фейт смутно помнила, как три года назад она вытаскивала крупицы силы со дна ядра под сводящий с ума шёпот, чтобы остановить кровь и упасть в небытие, залечить ожоги – свалиться в сон, срастить связки, кости – и снова в беспамятство. Приходилось пить воду из протекающего рядом ручья, собирать редкие ярко-красные ягоды с тех мест, куда дотягивалась рука, и передвигаться на локтях, когда еда заканчивалась. Когда проходил дождь, девушка лежала под струями и старалась дышать, сохраняя внутреннее тепло. Фейт не знала, сколько таким образом восстанавливалась и не до конца понимала, сумеет ли выжить. В какой-то момент стали слышны не только советы, но и ставки, когда она присоедиться к бесплотным фейри и на какую тварь будет похожа. Нынешняя Фейт даже была благодарна им, ведь описание многорукой, ползающей убогости без хребта и с сосущими хоботками вместо рта придавало некоторой мотивации выкарабкаться.

Увидеть чьё-либо лицо в призрачной деревне фейри стало сродни явлению Богов на землю, и оно не сходилось с характеристикой "дикие островитяне, приносящие жертвы". Мужчина-человек средних лет с многодневной щетиной, одетый по моде трехсотлетней давности: в светлых рубахе, штанах, кафтане и даже в ладных сапогах, был не меньше удивлён наличию самой Фейт. Глаза его округлились, губы задёргались, показывая то ли глубокий шок, то ли трепетание. Он рухнул на колени и положил впереди себя свёрток с чем-то ворочащимся и тяжело дышащим.

– Дитя фейри, прошу, помоги, – на грани немоты проговорил он.

Впервые после Теракира Фейт оглядела себя, оценивая, насколько дерьмово выглядит. Рёбра проглядывали в прорехах одежды (эти остатки вообще трудно было назвать одеждой), сосуды синей сеткой светились из-под полупрозрачной кожи, короткий чёрный ёжик волос, едва отросший после атак огневушек, безобразные ногти, покоцанные, обломанные, какие бы она никогда не позволила себе иметь дома, яркие шрамы, криво сросшаяся нога в районе голени (придётся повторно ломать). Вердикт: жива и ладно, но человек явно принял её за порождение невидимых уродцев.

– Молю, я оплачу любую цену, – добавил мужчина, прерывая самолюбование Фейт.

Девушка на негнущихся ногах подошла к свёртку. В одеяле был замотан, ожидаемо, ребёнок – уже не младенец, а нескольких лет отроду, горячий, беспокойный, с затянутыми белесой пеленой глазами.

– Что произошло? – сказала Фейт совершенно чужим, хрипящим голосом, прокашлялась и переспросила снова. – Я не гадалка, случилось с ним что конкретно?

– Говорят, что горячка головы. Наши знахари вылечить не смогли. Они долго старались, честно, но в итоге сказали, что остались считанные дни и мой сын спечётся, – пробормотал путник. – Я бы не пошёл в ином случае сюда. Клянусь, не пошёл бы! И не приведу никого другого! Лес меня пропустил, и я подумал, что смогу найти помощь.

Фейт вздохнула. Возможно, Боги оставили её в живых ради помощи полулунным племенам – кто б их знал. Она потянулась внутрь, к ядру, и магия, плескавшаяся на дне, откликнулась. Лечить кого-то другого было тяжело, ибо приходилось влезать в механизм души, копаться аккуратно, дабы случайно не разрушить и не убить.

– Сколько лет ребёнку? Раса? Тип магии? – так всегда спрашивала Рене. Фейт прекрасно понимала, что все эти данные влияют на нечто внутри, но никогда не вдавалась в тонкости вопроса – просто повода не было. Даже если не спасёт душу сегодня, то информация пригодится для будущего опыта.

– Это... – замялся человек. – Чародеев среди наших не бывает, дитя фейри. Человек он. Четыре года. Хосров.

Фейт заметно скривилась, услышав имя. Этого она не просила, потому что проще жить, не зная, как зовут люда, который, высока вероятность, умрёт у неё на руках. Лица стирались, а вот имена раскалённым клеймом отпечатывались в памяти.

Девушка раскрыла покрывало, и ребёнок вперился пустыми глазами в неё. Он не хныкал, будто уже смирился со своей участью, но попробовать вылечить его стоило. Со всех сторон сразу же полетели шепотки, объяснявшие, как лучше достигнуть очага болезни, куда стоит приложить руки и какой знак нарисовать на детской груди. Ей повелели выпустить кровь ребёнку, и Фейт это без пререканий сделала, проткнув кожу чудом уцелевшей шпилькой, на глазах дёрнувшегося мужчины. В крохотном тельце крови мало, и было необходимо заставить тело создавать новую, уже насыщенную чарами – и она не сразу пошла по правильному руслу: сначала вытекала через нос, уши, скапливалась во рту, мочила покрывало возле паха, но в конце концов Фейт удалось загнать кровь по сосудам. Дыхание ребёнка постепенно нормализовывалось, взгляд прояснялся, и горячка отходила.

Безликие наверняка взяли бы за подобную многочасовую работу с десяток гвальдов, но Фейт была великодушной и дико голодной, поэтому проговорила:

– Это твой сын, верно? – подняла она глаза на мучительно бледного мужчину, на что получила кивок. – Он выживет, можешь отмирать. Кровь отстирывается в холодной воде, если тебе это важно. Я уверена, что ты не без запасов еды сюда пришёл. Отдаёшь мне всё, что есть с собой, и мы в расчёте.

Не было ни звука сопротивления со стороны отца, он смиренно снял со спины холщовый мешок и положил его перед Фейт, при этом осторожно отгораживая её от ребёнка. Затем подхватил своё дитя и, пятясь, начал отходить с территории деревни в непроходимую чащу леса. Позже фейри поведали, что выбрался мужчина без проблем, и Фейт была искренне рада такому исходу. Добытое мясо и хлеб только способствовали хорошему настроению.

В тот день девушка, наконец, сумела оглядеть поселение трезвым, сознательным взглядом. Деревней это место назвать было сложно, но так кликали его фейри, и Фейт не спорила. Огромная по площади, почти пустая поляна, покрытая мягким, сочным ковром зелени, с множеством разнообразных ягод, а вокруг чернеющий зев леса. Призрачному народу не нужны были крыши и стены, они всё равно не могли коснуться материального, но здесь было их любимое место сбора после неприкаянных блужданий.

Пустой опушка была лишь отчасти из-за горы трухи, ужасно похожей на остатки дома. Внутри притаилось каменное подобие печи, в топливнике даже осталась глиняная посуда, там же приютились стеклянные банки с подозрительным содержимым, которые Фейт без зазрения совести опустошила на землю. Почву разъела шипящая, пенящаяся дрянь, и примерно с того момента начались размеренные деньки.

Лес и фейри пару раз за месяц пропускали жаждущих помощи, Фейт её оказывала по мере сил и просила в обмен разную необходимую для жизни всячину, и изредка оставляла на декаду-другую умельцев, способных сладить дом – уж слишком тяжело давалась девушке стихийная волшба. Недобросовестные гости тоже встречались, но быстро отвадились. Первых, кто решал не держать перед ней слово, Фейт по неопытности отпустила. Следующих наглецов жители Полулунных находили на окраине леса либо в городе истерзанными, изредка расчленными, и здесь провозглашенное дитя фейри с себя ответственность перекладывала на зверьё. Сама она лишь потом снимала с тела одежды и прихватывала чужие пожитки. В саване Серой Тени мёртвым они уже не пригодятся.

То, что фейри были редкостными уродцами всех видов, Фейт догадывалась по легендам, но невидимки сами были не прочь потрещать о себе. Ей объяснили, что лишь избранные магией могут слышать фейри, а редкие единицы способны их даже разглядеть, на что Фейт лицемерно радовалась, что не вошла в число видящих. Из наиболее дружелюбных (навязчивых) можно было выделить Ингрид: у неё были вывернуты ноги коленками назад, по-кузнечьи, из пупка рос хвост, грудь закрывали раковины, а голова вращалась, как у совы. Она первая обнаружила Фейт и не уставала впоследствии повторять, что только благодаря знаниям её, Ингрид, в волшбе Безликих, покалеченная девчонка смогла выжить. Фейт не спорила, вместо неё это делал Бенджамин – шестипалый рослый горбун с огромными ушами и ступнями вовсе без пальцев. Он утверждал, что способы творить магию от Ингрид – самая невероятная чушь, что он слышал. Были и другие фейри, и все наперебой любили решать, кто принёс больший вклад в их новое дитя: четырехрукий Мактон с заячьей мордой или растекающаяся, бесформенная слизь по имени Луиза.

Будь фейри хоть трижды болтливыми уродцами, они знали то, что не хранила в библиотеках ни одна Типовая Башня. Какие-то формулы, знакомые народцу, были давно утеряны, какие-то – даже не созданы. Их способы волшбы походили на записи сумасшедших чародеев, они противоречили базовым постулатам, но при этом работали в руках любимцев магии.

К сожалению, даже фейри считали выплески магии Фейт чересчур спонтанными по качеству и типу. Народец силился вспомнить, когда они видели подобное в последний раз и непременно натыкались на блок, имя вертелось на языках, но озвучить они его не могли. Бесились с такого ступора невидимки жутко, превращая вечер в какофонию криков и споров и вызывая головную боль. Её Фейт научилась снимать спустя год, а спустя два – на эмоциях окружила себя безмолвным барьером. Около декады девушка ходила, как оглушенная, не в силах снять заклятие самостоятельно: ни щебетания птиц, ни шума леса, ни говорливых фейри. Тишина сводила с ума больше, чем бесконечные трещания в деревне.

Барьер распался так же внезапно, как и появился, и народец кинулся к Фейт за разъяснениями, которые девушка не могла предоставить. Она вообще была отвратительной ученицей: магия Безликих далась ей просто, мелкие фокусы Шестёрок с пространственными карманами тоже не составляли труда, а всё остальное работало противоположно, параллельно и перпендикулярно вдалбливаемым формулам. Фейт учили зажигать свечи – она запечатывала их в ледяной короб, вместо света на ладони оказывалось синее пламя, а взращивание зелени обернулось молнией, расколовшей ближайшее дерево напополам.

После одного из бурных обсуждений ошибок и поправок Ингрид скрестила руки на груди и приказала:

– Повтори то же самое заклинание.

Фейт пожала плечами и исполнила то, что должно было прибавить объём ручью на окраине поляны. Вместо этого почву перекосило.

– И ещё раз! – тот же результат.

– А теперь любую другую формулу. Лучше что-то из четвертого типа, у тебя на них реакции поспокойнее. А потом снова работай на ручей!

Розжиг огня на пальцах окончился лужей на ладони, а последующая волшба на ручье – поднявшейся на дыбы землёй по всей поляне. Мысленно Фейт отметила, что следующим её гостям она вручит лопаты, чтобы те перекопали обратно.

– Ну это уже статистика! – похлопала Ингрид. – Давай ещё месяцок понаблюдаем, и я расскажу, что придумала.

Итогом опыта над страдающей Фейт стал логичный вывод, что формулы у неё работали шиворот навыворот, их нельзя было использовать в обиходе, ведь любое отклонение по сцепке звеньев непременно вело к катастрофе, но если построить цепочку заранее с нужными акцентами, то при повторении получался результат аналогичный предыдущему, хоть и абсолютно не соответствующий привычной трактовке. При этом волшба Безликих, которая основывалась на рунах, работала всегда чётко. Поэтому предложения была два: впечатать магию в носитель, чтобы можно было по следу извлечь нужное заклинание, или преобразовать формулы в руны.

Так начался третий год Фейт на Полулунные островах. Большую часть времени она тщетно потратила на попытку создать руны стихийной магии, но только поняла, по какой причине от них ушли тысячелетия назад. Формулы были многослойными, как пирог, они зацеплялись на связках и превращались в боевой танец, а руны нужно было, во-первых, вычерчивать, а во-вторых, почти заново создать, поэтому Фейт перешла к запасному варианту, Основная его проблема заключалась в том, что носитель (девушка назвала его Картой) нужно было зачаровать, а не утопить, испепелить или разрезать. Дитя фейри стала частенько выбираться на соседние острова в поисках Шестёрки, но как сказал первый клиент Фейт, здесь чародеев днём с огнём не сыщешь. Не раз и не два девушка психовала над Картой, пока ни начала долбить по пустым болванкам вообще всем, что приходило в голову. Так на месте деревни оказалась сначала пустыня, потом заснеженная пустошь. Была пара (не одна) грустных дней, когда Фейт после своих заклинаний не могла отлипнуть от земной тверди и когда пыталась слезть с деревьев, не размозжив себе череп. Поляну то топило, то жарило, пересох даже великомученник-ручей, и тут дитя фейри плюнула и пошла восстанавливать удобный источник воды руками.

После раскопки поймы Фейт в откровенно дерьмовом настроении рухнула в постель. За стенами дома гулял ветер, а со стороны леса, то есть со всех сторон, раздавались привычные шорохи, бормотание и вой. С этими звуками природы можно было мириться, но девушку вытащило из сна ощущение, что в дверь что-то скреблось. Зверьё на территорию деревни не рисковало заходить, а невидимки новому трюку вряд ли научились.

Фейт очень надеялась, что она начинает бредит, но раздался полноценный стук. Тут было два варианта: либо к ней пожаловал кто-то до крайности тупой, либо очень нуждающийся в помощи. Тупые обычно не добирались до её дома, поэтому оставался второй вариант. Совесть после краткой борьбы с ленью взяла верх, и Фейт открыла дверь.

На пороге стояла девочка, совсем ещё малышка, в дурацком платье с рюшами и оборками, на которое налипли репьи. Она глазами пыталась выхватить силуэт из темноты и дрожала, как лист.

– Вы – дитя фейри? – уточнила она.

– Да, – привычно ответила Фейт, мысленно добавив, что дважды приёмное дитя. – Чего надо?

– Мне сказали, что на соседние острова Вы не ходите. К Вам сразу приводить надо бы, но у бабули ноги отнялись – это я виновата. Нельзя никому говорить, что это я напортачила, потому что у нас не колдуют, но бабуля точно тогда умрёт, а я не хочу, чтобы так! И ей помочь бы, пожалуйста. У нас никто не умеет лечить, всякие травы, зелья, припарки я купила, как бабуля сказала, а оно не работает, а она умирает, и!..

– Так! Цыц, молчок! – девушка остановила бесконечный поток слов, но главное для себя выхватила. – Ты – магичка, верно?

– Да, – активный кивок.

– И ты неправильно построила формулу?

– Нет, я всё правильно построила! Бабуля говорит, что я очень способная, что я смогу даже с островов уехать, что…

– Цыц! Что за заклинание?

– Укрепление ткани делала. Я на канву хотела, там вышивка чудесная получалась, а попала на бабулю, и выплеск ещё, ей сразу ноги как отрубило, она ходить не может, и виновата я-я-я, – и слёзы полились ручьём, а тем временем в голове Фейт составлялись взаимосвязи, и на язык пришёл логичный вопрос:

– Ты – Шестёрка, что ли?

– Бабуля говорит, что так нельзя меня называть и мне надо на такое обижаться, а я всегда её слуша…

– А теперь послушай меня, красота моя, – начала Фейт елейным голосом, не веря, что удача повернулась к ней лицом. – Я знаю, что усиление – далеко не начальный этап у вас, и ты умеешь работать с пятисложными формулами и направлять их на предметы. Верно? – кивок, почти радостный, с надеждой. – Впаяй мне одну такую, и я пойду с тобой хоть на край света.