Егерь. Прилив. Книга 10

Ранний рассвет застал на палубе. Солнце только выбралось из-за горизонта, разливая по воде медные полосы. Солёный ветер бил в лицо и забирался под ворот разодранной куртки, выдувая остатки дрёмы. Третий день в море.

Для человека, привыкшего чувствовать тайгу, здесь всё было неправильно. Палуба постоянно уходила из-под ног, сбивая хищный вестибулярный аппарат, а густая вонь соли, йода и гниющих водорослей намертво забивала обострённое чутьё. Океан был огромной слепой зоной.

Борт упирался в лопатки, палуба покачивалась в такт волнам. Тело ломило так, будто каждую кость вынули, прокалили в горне и вставили обратно — не совсем на место. Остатки Зверомора до сих пор ворочались внутри. Не причиняли боли, но и не давали забыть о себе, напоминая о том, во что я могу превратиться.

У моего бедра, свернувшись клубком на рыбацком тулупе, спал волчонок.

Маленький, тощий, с рёбрами, торчащими сквозь шкуру. Засохшая кровь на боку так и не отмылась до конца, хотя Стёпа дважды пытался оттереть мокрой тряпкой — въелась в подшёрсток бурым пятном. Намертво, стала будто частью сути. Кровь его стаи, которую Сайрак вырезал в лесу, не оставив ничего живого, кроме этого щенка. Я узнал об этом недавно, когда наша связь стала крепче.

Прибился он сам. В подлеске, вышел на нас с Ланой — дрожащий комок, ищущий пропитания. Он не скулил и не рычал — просто смотрел на нас круглыми глазами и ждал смерти, которая не пришла.

— Ну что, малыш? Как же тебя назвать, а? — прошептал я, улыбнулся и открыл его параметры.

Питомец: Волк Жизни.

Уровень: 4.

Эволюционный индекс: G.

Характеристики питомца:

Сила: 2

Ловкость: 3

Поток: 9 (основа)

Навыки:

Чувство скрытого (G) — питомец способен ощущать присутствие сокрытого. Радиус и точность зависят от уровня развития.

Расплывчатое описание, бесполезный ранг, единственный навык без внятной боевой функции. Однако поток уже был на первом пороге, являлся основой, а вот ранг навыка — минимальный. Неужели поток развивает нечто иное? Физиологию тела? Такого я ещё не видел.

Ладно, мелкий. Потом разберёмся. Ты теперь мой и неважно, насколько ты полезен.

Красавчик шевельнулся за пазухой — тёплое тельце привычно вжималось под рёбра, и ладонь сама легла на горностая через ткань. Он коротко выдохнул и затих.

Над головой хлопнул парус, матрос на мачте крикнул что-то рулевому. Обычное утро на торговом судне, если не считать стаю хищников, дремлющих в потоковом ядре.

Через связь тянуло усталостью, тяжестью, тупой ноющей болью от ран, которые под действием зелий уже затянулись, но… Арена всё равно забрала у всех слишком много.

Стае нужен был воздух.

Афина материализовалась первой — огромная и полосатая. Доски застонали под весом тигрицы, когда она опустилась на палубу, и матрос, тянувший канат в десяти шагах, отшатнулся к борту, выронив верёвку. Тигрица не обратила внимания — повела мордой, принюхиваясь к морскому воздуху, потом заметила волчонка.

Подошла и основательно, не торопясь, обнюхала. Мокрый нос ткнулся в бок щенка, потом в загривок и в морду.

Волчонок проснулся и опрокинулся на спину, задрав лапки. Из горла вырвался тонкий скулёж — полная капитуляция.

— Грррр, — Афина дёрнула ухом, развернулась и легла в полуметре от него, положив массивную голову на лапы. Тёплая стена из мышц осталась рядом. Через связь от неё шло ровное и спокойное: свой, маленький, не трону.

Карц появился следом — двухвостый лис, белое пламя которого тлело на кончиках хвостов. Наклонил голову, принюхался к волчонку. Тот перестал скулить, поднялся на трясущиеся лапки и зарычал.

Рык вышел жалкий — скорее писк, но намерение читалось чётко: не подходи. По связи от Карца пришла короткая вспышка удивления, а следом — образ: оскаленный нелепый щенок. И рядом ощущение: дерзкий, уважаю. Лис тряхнул мордой и ушёл к мачте, где улёгся на нагретые солнцем доски, прикрыв нос хвостами.

Старик даже не встал. Росомаха лежала у основания мачты, демонстративно повернувшись задом к остальным. Массивная голова на скрещённых лапах, один глаз приоткрыт — следит за периметром по привычке, но к щенку не повернулась ни разу. Чужаков в стае не принимаю, разговор окончен.

Ладно, дед. Тебе нужно время — будет время.

Актриса появилась последней — моя элитная убийца.

Приземлилась на бухту каната в трёх метрах от волчонка и замерла. Просто сидела, прищурив глаза цвета грозового неба. По связи от неё шло не любопытство, а ноющая тоска.

Рысь смотрела не на волчонка, взгляд тянулся мимо, через палубу, к носу корабля, где отдельно от всех сидел её брат. Через секунду Актриса отвернулась и принялась методично вылизывать лапу. Хвост рвано стучал по канату.

А потом к волчонку подбежал Красавчик.

Горностай вынырнул из-за пазухи, соскользнул по штанине и подкатился к щенку — белый комок на четырёх лапках, усы торчком, нос мокрый. Обнюхал волчонка, обежал вокруг, повёл усами.

Волчонок замер и уставился на Красавчика, не мигая. Чёрные щенячьи глаза впились в горностая с такой интенсивностью, от которой мне стало не по себе.

Щенки так не смотрят.

Щенки вертятся, нюхают, кусают, падают. Этот — пристально смотрел, будто загипнотизированный чем-то, что видел только он.

Красавчик дёрнулся всем телом и метнулся ко мне. Забрался за пазуху и вжался в рёбра. Маленькое сердце часто колотилось сквозь ткань куртки.

— Эй, ты чего? Он же маленький, — я улыбнулся. — Как и ты.

Горностай не ответил, только забился глубже, скребя коготками по рубахе.

Волчонок проводил его взглядом, потом медленно подошёл и почему-то начал обнюхивать мою правую ногу. Мокрый нос ткнулся в ткань штанины. Нюхал долго, сосредоточенно, возвращаясь к одному и тому же месту снова и снова.

Я нахмурился, наблюдая за ним. Щенки точно так себя не ведут. Обычный молодняк суетится, падает на пузо, изучает мир рывками. Этот же сканировал меня. «Чувство скрытого», значит. Он вынюхивал не мой пот. Скорее въевшуюся в мои кости Тьму или остаточную вонь дракона.

Я мягко, но непреклонно отодвинул его морду ладонью.

— Хватит, приятель. Там ничего хорошего нет.

Щенок послушно сел и уставился на меня своими чёрными бусинками. Странный зверь. Нужно будет присмотреться к нему внимательнее.

Я перевёл взгляд на корму.

Там, в тени от натянутого брезента, Стёпа точил копьё. Нога была в порядке. Он перебрасывался шутками с матросами — что-то про солёную рыбу и чью-то жену — и те ржали, хлопая себя по коленям. Мой друг смеялся вместе с ними, но большой палец правой руки мерно поглаживал навершие, не останавливаясь ни на секунду.

Из всех людей рядом Стёпа единственный, кто ни разу не задал вопрос «зачем мы это делаем». Просто потому что для него ответ очевиден. Вожак идёт, стая идёт. Простой парень с простым копьём, которому можно доверить спину без колебаний.

Палуба в очередной раз ухнула вниз, и меня чуть не опрокинуло на спину.

Сидеть с питомцами хорошо, но нужно было проверить, как там остальные. Оставлять людей наедине со своими мыслями после такой мясорубки — плохая идея.

Я направился к кормовой надстройке, где располагались узкие пассажирские каюты. Внутри царил полумрак, натужно скрипели деревянные переборки, а воздух казался спертым.

Проходя по тесному коридору, заметил приоткрытую дверь в каюту Ланы.

Девушка спала, свернувшись калачиком на узкой койке, и прижимала к себе ножны отцовского меча, обхватив обеими руками. Тяжёлый клинок Вальнора был рассчитан для его размеров, но она вцепилась в сталь. И лицо во сне было спокойным.

Рука потянулась поправить сползший плащ, но вместо этого пальцы сжались в кулак, и я вышел, закрыв дверь с тихим щелчком. Не время.

В самом конце коридора, в крохотной каюте, сидел Григор. Великан занимал почти всё свободное пространство. Он держал топор на коленях и методично строгал щепку ножом — стружка падала на доски пола ровными завитками.

В углу, прикованный к медному кольцу в стене, скорчился Моран — бывший Друид Тени.

Теперь просто человек со связанными руками и мёртвым взглядом. За два дня он похудел, серая кожа обтянула скулы, и без тёмной силы хозяина в нём не осталось ничего, кроме оболочки.

— Ну и как? — спросил я.

— Он сломан, Макс. — Григор не оторвал глаз от щепки. — Внутри. У тебя не выйдет поговорить с ним и узнать, что хочешь.

Посмотрел на Морана. Ненависть? Злость — за Мику, за арену, за всё? Нет. Почувствовал только брезгливую, кислую жалость — к раздавленному насекомому, которое ещё шевелит лапками. Отшельник продолжал строгать, нож ходил мерно, ровно, и в этом ритме я читал терпение человека, который всё ещё надеялся что-то изменить.

Оставлять Григора с пленником было безопасно, поэтому я покинул душный коридор и выбрался обратно на палубу, щурясь от слепящего солнца. С жадностью вдохнул морской ветер, выветривая из лёгких тяжесть кают.

У фальшборта, подставив лицо брызгам, сидел Раннер. Ника, укутанная в его плащ, дремала на плече гладиатора.

Инферно лежал у ног хозяина, золотая шкура поднималась и опускалась в ритме тяжёлого сна. В гриве льва серебрились новые пряди — раньше чистое золото, теперь золото с серебром. Куски Раннера, которые остались в звере после Единения на арене. Он именно так это называл.

Гладиатор поймал мой взгляд без улыбки или привычной развязности. Держал кружку с водой двумя руками, хотя она была почти пустая.

— Не спрашивай пока. — Губы едва шевелились, чтобы не разбудить Нику. — Сам не до конца понимаю, что делать.

Я лишь молча кивнул. Разговор будет, но не сейчас, пока девчонка спит.

Обойдя грот-мачту, наткнулся на Барута. Торговец, сгорбившись, сидел на свёрнутом канате, безучастно глядя на пенистый след за кормой.

— Ну ты как, дружище? — спросил я. — Скоро приплывём.

— Знаешь, а я ведь оказывается совсем не трус, Макс. — Он не повернулся. Лишь задумчиво смотрел на волны. — Но вот что я скажу тебе. Едва у меня появился боевой питомец, как я тут же лишился его.

Я не стал спорить и просто сел рядом.

— Ты знаешь, зато у тебя есть Шорох. Я верил в твою победу в гонках. Он сильно вырос, с тех пор как я последний раз проверял его. Обычный зверёк так не растёт.

Барут молчал. Ветер трепал его потемневшие, немытые, слипшиеся от морской соли волосы.

— У меня есть… — продолжил я. — Назовём это чутьём. Так вот, у Шороха огромный потенциал. Своего рода удача в его навыках. Потенциал, который другие не видят. Способность находить самородки среди обычных камней. Он не просто может определять, он может и искать!

Барут усмехнулся. Уголок рта дёрнулся и тут же опустился.

— Да я знаю это.

— Что? — я на секунду опешил.

— Макс, я же тоже изучаю своих питомцев. Вообще-то это моя работа. — Он повернулся ко мне. — Фукис уникальный, именно его способности позволили так быстро развить торговлю.

Ветер хлопнул парусом. На корме громко засмеялся Стёпа.

— То, что Шорох может найти настоящие самородки — не новость, Макс. Просто большинство людей не умеют смотреть. А ты научил когда-то чувствовать их. И я научился.

Барут медленно разжал пальцы, будто отпускал чью-то руку.

— Грифон был другим. Он и был-то всего пару дней у меня. Знаешь, как его жалко? Будто я купил его, чтобы он погиб.

Я не нашёл слов. Положил ладонь ему на горячее от солнца плечо. Торговец не отстранился.

— Всё нормально, Макс. Это вообще чудо, что мы оттуда выбрались. Если бы не твой… Зверомор и Альфы, Григор… Чёрт, да там столько всего было.

— Это точно. Слушай, я тебя не осуждаю, Барут.

— Ещё бы ты осуждал, — хмыкнул парень и хлопнул меня по плечу. — Нормально. Слушай, — он кивнул, — ты действительно хочешь заняться созданием своего собственного… Кхм… Государства?

— Ну, не государства, — я усмехнулся. — Но мы точно этим займёмся, причём в ближайшее время.

— Может он поможет? — кивнул Барут в сторону.

Я повернул голову. На носу второго корабля легко было разглядеть тёмный силуэт на фоне слепящего неба — Нойс с мантикорой у ног. Стоял и молчал. Смотрел на юг, и ветер трепал его короткие волосы.

— Может быть, — ответил я и пошёл к самому носу нашего корабля. Туда, где отдельно от стаи и людей сидел Режиссёр.

Тело стало крупнее, мускулатура плотнее — это бросалось в глаза даже на расстоянии. Но главное — глаза. Серебристые, с глубиной, которой раньше не было. Глаза существа, пережившего пробуждение. Ветер трепал серебристую шерсть, но рысь сидела неподвижно, и чайки облетали её стороной.

Я сел на мокрые доски, солёные брызги били в лицо.

Связь с Режиссёром работала, но по-другому. Раньше существовали приказ и отклик. Теперь между нами тянулась только тонкая, упругая нить пакта. И всё.

Рысь повернула голову и передала мне мыслеобраз. Тепло благодарности и твёрдость верности. Широкий, бесконечный простор свободы.

Я с тобой. Но я не твой.

Горькое чувство. Один из первых питомцев, стратег, друг, но больше не мой. Однако он здесь и пойдёт за мной, потому что хочет, а не потому что должен.

Актриса смотрела на нас через всю палубу и прижала уши. Она — питомец, а он — Альфа. Близнецы, но между ними теперь пропасть.

Я отметил этот взгляд. Придётся работать. Но не сейчас — сейчас у меня был разговор поважнее.

Оставив Альфу Ветра на носу, направился к главному грузовому люку.

Спускаться по скрипучему трапу в глубокий трюм было некомфортно. Здесь пахло дёгтем, сыростью и сухим жаром.

Альфа Огня лежал на боку, занимая едва ли не треть свободного пространства между балластными камнями и штабелями пустых бочек. Когда мы грузились на корабль, моя прагматичность вопила благим матом: сажать Альфу из чистого пламени внутрь деревянной посудины казалось форменным самоубийством.

Но Тигр идеально контролировал свою суть. Пламя, лижущее его шерсть, не излучало гибельного жара наружу. Он втягивал температуру в себя, так что даже старые, рассохшиеся доски под его тушей не темнели и не тлели.

Режиссёр беззвучно спустился следом, сел у подножия трапа и замер. Где-то наверху кашлял матрос, скрипели снасти, а волны монотонно били в борта.

Тигр не поднял головы, когда я подошёл вплотную.

— Мика.

Огромный зверь закрыл глаза. Тяжёлые веки опустились медленно.

— Да.

Пауза повисла в горячем, душном воздухе трюма.

— Альфа Жизни пряталась в жабе мальчика, — сказал тигр. — Всё это время. Годы. А я…

Золото за радужкой вспыхнуло коротко и погасло.

— Я Альфа Огня. Первородный. Прожил в этом мире сотни лет. Чувствую стихийную энергию за сотни шагов. — Каждое слово давалось ему с усилием. — Должен был увидеть. Должен был почувствовать сестру. Она была рядом — в маленькой жабе. И я не заметил. Не знал, что угрозой был Сайрак.

Тигр опустил голову ниже. Лапы подобрались под тело, уши прижались — огромный зверь, пытающийся стать меньше. Кончик хвоста обернулся вокруг задней лапы, и от этого жеста мне стало тяжелее, чем от любых слов.

— Нашёл бы раньше — мальчик был бы жив. Я сделал бы это сам. Аккуратно и безопасно.

Тигр открыл глаза. Огонь в них стал жидким, неустойчивым.

— Вместо этого — мальчик мёртв. Потому что я был слеп. Потому что сотни лет в этом мире притупили то, что должно было оставаться острым. Я привык. К слабости, к маскировке, к тому, что не тот, кем был в Чаще. И из-за этой привычки ребёнок сгорел.

Скрип дерева. Глухие удары волн в борт. Далёкие крики чаек и голос капитана Хорста наверху, отдающий команду.

— Он не сгорел, — холодно сказал я. — Он выбрал. Мика знал, что делает. Шагнул в свет не потому, что ты недоглядел, а потому что решил: жизнь сестры и наши жизни стоят его собственной. Так поступает вожак.

Я сделал паузу.

— А ты облажался, Альфа. Это факт. Сотни лет спокойной жизни сделали тебя слепым. И я тоже облажался — потому что не защитил своего человека. Но я не собираюсь размазывать сопли в одиночку. Хватит и на двоих. И у нас впереди разговор. Вы обещали рассказать.

Уголок пасти дрогнул. Тигр опустил голову на лапы.

— Да, Макс, нам нужно поговорить. О Расколе, о Сайраке, о том, что надвигается. О нашем доме — Чаще. Обо всём. Но не сейчас. Дай мне день. Мне нужно прожить ещё день, прежде чем говорить о будущем.

Я кивнул. На выходе обернулся.

— Его пёс наверху. Шовчик. Не ест и никого не подпускает. Ждёт хозяина, который не вернётся. Завтра вы мне всё расскажете, Альфы. Потому что теперь ваша сестра спряталась в девушке. С этим нужно что-то сделать.

Тигр не ответил. Жар за его зрачками задрожал сильнее.

На палубе солнце резануло мне по глазам после полумрака трюма. Красавчик выбрался из-за пазухи и ткнулся мокрым носом в щёку. Я провёл ладонью по его спинке и перевёл взгляд к Нике.

Девочка всё ещё дремала, укутанная в плащ Раннера. У её ног лежал Шовчик. Тусклые глаза — он не спал, просто лежал и смотрел в одну точку. Уши поворачивались на каждый звук шагов по палубе, но голова не двигалась.

Арена стояла перед глазами.

Когда я пришёл за ним, Шовчик рвался к руинам, к телам, к тому месту, где в последний раз чувствовал хозяина.

Я держал загривок, его лапы упирались в камни, а пёс всё скулил. Даже не рычал — просто тянул и тянул обратно, туда, где Мика растворился в зелёном свете. Мне пришлось нести его на руках последние сто метров до причала — тридцать килограммов воющего горя.

На корабле он забился в угол трюма. Не ел, отказывался от воды. Мне пришлось силой разжимать ему челюсти и вливать воду из фляги, иначе от обезвоживания на морской жаре он бы сдох ещё вчера. Он даже не огрызался — просто терпел, как пустая оболочка.

А потом проснулась Ника, и Шовчик впервые поднял голову. Вышел из трюма, подошёл к девочке, обнюхал руки, ткнулся мордой в ладонь и лёг у её ног. С тех пор не отходил. Потому что Ника пахла хозяином. Альфа Жизни внутри неё несла отголосок мальчишки-лекаря, и волкодав это чувствовал. Держался за этот запах.

Мне не удалось приручить его. Я протягивал руку — Шовчик отворачивался, отодвигая морду.

У Шовчика был хозяин, есть хозяин. Мика. Пока Мика не вернётся — пёс ничей. Барут пробовал — тот же результат. Григор даже не пытался: «Зверь в трауре, не лезь». Раннер был единственным, кого волкодав терпел рядом — но и к гладиатору не ластился. Просто не уходил.

Третий уровень. Пёс водной стихии. Бесполезен в бою, слаб и не приручен, но бросить его невозможно. Всё, что осталось от лекаря. Но в моей голове ворочались сумасшедшие мысли.

Ника положила руку на голову волкодава во сне. Тонкие пальцы девочки легли между ушей, и Шовчик закрыл глаза.

А потом она проснулась.

— Макс! Вот оно! — Раннер окликнул меня.

Ника открыла ясные, здоровые глаза. Щёки розовые, кожа чистая, чёрные вены исчезли без следа. Слишком хорошо для ребёнка, который неделю назад умирал — подозрительно хорошо.

Тело девочки вспыхнуло.

Зелёный свет ударил изнутри — сквозь кожу. Ника схватилась за грудь обеими руками, скрючилась и зашипела сквозь зубы. Лицо побелело, на лбу выступила испарина. Шовчик рядом вскочил и заскулил — попытался лизнуть ей руки, ткнуться мордой в лицо. Три секунды — и свет погас.

— Третий раз за два дня, — процедил Раннер.

Внутри этой девочки сидел огромный древесный дракон. Существо, запертое в теле восемнадцатилетней девчушки. Режиссёр подошёл и передал мне мыслеобраз: яркий зелёный сгусток, втиснутый в стеклянный шар, покрытый трещинами. Давление нарастает.

— Она же не умрёт? — спросил я у Альфы Ветра.

В ответ в голове послышался голос тигра.

— Если не найдём решение — умрёт. Дай нам время, мы вытащим нашу пугливую сестру.

Я посмотрел на Нику, которая уже улыбалась Раннеру и болтала о чём-то — спокойная, весёлая, ни следа боли на лице. На блондина-гладиатора, который улыбался в ответ и веселил девушку, делая всё, чтобы она пережила потерю брата.

Вскоре ветер сменился.

Открытое море кончилось — корабль вошёл в узкий пролив между скалами, и мир вокруг изменился.

Чёрный обугленный камень поднимался по обе стороны, срезая половину неба. На уступах росли деревья с серебристой корой, изогнутые под невозможными углами, почти без листвы. Дышать стало тяжелее — матросы сбавили голоса, рулевой вцепился в штурвал обеими руками, хотя ветер почти стих.

Вода изменила цвет. Синева открытого моря сменилась свинцовой чернотой, волны двигались вязко, и отражения в них уходили слишком глубоко.

Стая напряглась. Низкий глухой рык Афины прокатился по палубе. Карц прижал уши, белое пламя на хвостах вспыхнуло ярче. Старик поднялся на лапы. Волчонок заскулил, снова утыкаясь носом мне в ногу.

Под килем прошла тень — длиннее корабля, может, раза в полтора. Палуба качнулась — нечто протащило своё тело в метре под днищем.

Доски завибрировали, на столе в каюте капитана звякнула посуда. Тень всё скользила — от носа к корме, потом обратно.

На палубе стало тихо. Ни разговоров, ни смеха, ни скрипа канатов — только плеск воды о борта и собственное дыхание.

Раздался тяжёлый хлопок кожи о воздух, и возле меня с глухим стуком приземлилась мантикора. Она перемахнула расстояние между нашими кораблями одним затяжным прыжком.

Нойс легко спрыгнул на палубу. В его глазах не было тревоги — он знал, с чем имеет дело.

— Добро пожаловать на Южные острова. — сказал гладиатор ровным голосом, обращаясь ко всем сразу. — Не дёргайтесь. Нас просто проверяют.

Всем привет! Добро пожаловать в 10 том! Надеюсь вы рады смене локации! Буду рад лайкам!

От автора

Он привык к войне, но не к такому: новая реальность, Ци, чудовища и интерфейс системы перед глазами

https://author.today/reader/567936/5393778