Ежегодное собрание на Тисовой улице 5

Старый универсал цвета потускневшей зелени заскрежетал тормозами у дома номер двадцать один в три часа дня — время, когда на Тисовой улице никогда ничего не происходило. Роберт Стэнли, поливавший свои безупречные петунии из шланга с точно отмеренным напором воды, замер, наблюдая за тем, как из машины выбирается нечто, что едва можно было назвать человеком в обычном понимании этого слова.

Старик был высоким, несмотря на годы, согнувшие его спину. Седые волосы свисали неопрятными космами до плеч, борода спускалась почти до пояса, а одежда — потертый твидовый пиджак поверх чего-то похожего на рыбацкий свитер, заплатанные брюки — выглядела так, словно ее вытащили со дна благотворительной корзины. На ногах старика красовались массивные резиновые сапоги, которые оставляли грязные следы на идеально чистом тротуаре.

Роберт почувствовал, как внутри него что-то скрежещет — механизм, который тридцать два года работал без сбоев, вдруг дал неприятный скрип. Он выключил воду, аккуратно смотал шланг в идеальную спираль и направился к незнакомцу, сохраняя на лице положенную приветливую улыбку, хотя каждая клетка его существа кричала, что что-то здесь совершенно, фундаментально неправильно.

Салон универсала представлял собой хаос — картонные коробки, мешки с непонятным содержимым, стопки старых книг, связки каких-то трав, развешанных на веревках. Старик методично вытаскивал очередную коробку, насвистывая что-то жизнерадостное и совершенно неуместное.

— Добрый день, — произнес Роберт, подойдя ближе. — Я Роберт Стэнли, дом номер пятнадцать. Вы наш новый сосед?

Старик обернулся, и Роберт встретился взглядом с парой невероятно живых голубых глаз, которые смотрели из-под седых косм с теплотой и каким-то озорством, абсолютно неподобающим для человека столь преклонного возраста.

— О, как замечательно! — воскликнул старик, опуская коробку на землю с глухим стуком. — Фион О'Хилли, очень рад познакомиться! Совсем недавно перебрался в вашу прекрасную страну из Ирландии. Чудесное место, эта ваша Америка, правда же?

Его акцент был невыносим, слова перекатывались во рту, словно камешки в ручье. Он протянул Роберту руку — огромную, узловатую, покрытую старческими пятнами, но удивительно крепкую.

Роберт пожал ее, ощущая странное покалывание в пальцах.

— Добро пожаловать на Тисовую улицу. Странно только... мистер Харрис, наш риелтор, обычно предупреждает нас о новых соседях заранее. Он ничего не говорил о Вашем переезде.

— А, бедный мистер Харрис! — Фион покачал головой с таким сочувствием, словно речь шла о близком друге. — У него возникли какие-то срочные семейные дела в Юте. Вынужден был поспешно уехать, бедняга. Но он очень любезно оставил мне ключи и все необходимые документы перед отъездом. Очень обходительный молодой человек, хоть и излишне нервный.

Что-то в этих словах заставило Роберта напрячься еще сильнее, хотя он не мог понять, что именно. Мистер Харрис никогда не упоминал о родственниках в Юте. Впрочем, Мистер Харрис вообще мало что рассказывал о себе — всегда был слишком занят тем, чтобы поскорее завершить сделку и покинуть улицу.

— Чем Вы занимаетесь, мистер О'Хилли? — спросил Роберт, цепляясь за привычный сценарий разговора.

— О, ничем особенным! — радостно ответил старик, снова наклоняясь к машине за очередной коробкой. — Я на пенсии, видите ли. Слишком стар для работы. Господи, мне уже столько лет, что и считать устанешь!

— Но... — Роберт почувствовал, как внутри него что-то начинает ломаться, — но чем же Вы занимаетесь на пенсии? Какие у Вас увлечения?

Фион выпрямился, прижимая к груди коробку, из которой торчали пучки каких-то сушеных растений. Его голубые глаза смотрели прямо на Роберта с такой искренностью, что она почти физически причиняла боль.

— Увлечения? — переспросил он задумчиво. — Ну, никаких особенных. Я просто... живу, знаете ли. Встаю, когда хочется встать. Ем, когда проголодаюсь. Смотрю в окно. Думаю о разном. Иногда хожу прогуляться. Вот и все.

Слова эти были произнесены с такой простотой, с такой очевидной удовлетворенностью, что Роберт почувствовал, как мир вокруг него начинает странно искажаться. Просто живет. Ничего не делает. Просто... живет.

Это было невозможно. Это было неправильно. Это шло вразрез со всем, что составляло суть существования Роберта и всех жителей Тисовой улицы. Работа, порядок, расписание, цель — без этого не было... не было...

— Я... мне нужно идти, — пробормотал он, отступая. — Очень приятно было познакомиться, мистер О'Хилли.

— И мне тоже! — крикнул Фион ему вслед. — Уверен, мы станем добрыми соседями!

Роберт шел к своему дому, чувствуя, как сердце бьется быстрее положенного ритма. Позади него старик продолжал разгружать свой хлам, насвистывая ту же жизнерадостную мелодию, и каждая нота этого свиста была как игла, втыкающаяся в идеально натянутую ткань реальности Тисовой улицы.

Три часа спустя, когда универсал наконец опустел, а весь хлам Фиона О'Хилли перекочевал в дом номер двадцать один, в дверь раздался мелодичный звонок.

Фион открыл дверь — на пороге стояла миссис Энскомб, безупречная как всегда, с корзинкой печенья в руках и улыбкой, которая могла бы показаться материнской, если бы не странный холодок в глубине ее глаз.

— Мистер О'Хилли! — воскликнула она. — Я миссис Энскомб, живу в доме номер двенадцать. Хотела поприветствовать нашего нового соседа.

— О, как чудесно! — Фион распахнул дверь шире, его лицо озарилось такой неподдельной радостью, что на мгновение даже улыбка миссис Энскомб дрогнула. — Заходите, пожалуйста! Прошу прощения за беспорядок — еще не успел как следует устроиться.

— Не беспокойтесь, — Миссис Энскомб вошла, окидывая взглядом хаотично разбросанные коробки, мешки, старые фолианты. Ее улыбка стала чуть напряженнее. — Я принесла Вам домашнее печенье. Семейный рецепт.

— О, как любезно с Вашей стороны! — Фион взял корзинку, заглянул внутрь и мягко улыбнулся. — Боюсь, что не смогу как следует оценить Вашу доброту, миссис Энскомб. Видите ли, у меня совсем плохие зубы в моем возрасте, да и поджелудочная барахлит. Доктора посадили меня на строгую диету. Но спасибо Вам большое за заботу!

Он протянул корзинку обратно с такой искренней благодарностью, что миссис Энскомб на мгновение растерялась. Ее пальцы дрогнули, принимая корзинку.

— Понимаю, — сказала она, и что-то в ее голосе стало острее. — Здоровье — это важно. У Вас есть семья, мистер О'Хилли? Кто-то, кто заботится о Вас?

— А, нет. — В голосе Фиона не было ни капли сожаления. — Были братья когда-то — четверо. Но все они давно на небесах. Патрик был последним, упокой Господь его душу.

— Жена? Дети?

— Нет, моя дорогая. Судьба распорядилась иначе. — Он улыбнулся еще шире, и в его голубых глазах заплясали веселые огоньки. — Но я очень надеюсь, что здесь, на вашей прекрасной улице, смогу обрести если не семью, то хотя бы добрых друзей. В моем возрасте это становится особенно важным, знаете ли.

Миссис Энскомб смотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Что-то в ее позе напряглось, как у кошки, увидевшей непонятное движение в темноте.

— Конечно сможете, — наконец произнесла она, и улыбка вернулась на ее лицо. — У нас здесь очень дружная... семья. Кстати, мистер О'Хилли, завтра вечером у меня дома небольшое собрание соседей. Ничего особенного — просто чай, легкая беседа, знакомство. Будем очень рады, если Вы сможете присоединиться к нам. В семь часов.

— О, ни за что не пропущу! — воскликнул Фион с энтузиазмом ребенка, получившего приглашение на праздник. — Как замечательно! Я так давно не был на настоящем светском мероприятии!

Миссис Энскомб кивнула, попрощалась и направилась к выходу. Но у порога обернулась:

— Мистер О'Хилли, Вы не передумаете?

— Ни в коем случае! — заверил ее Фион. — Буду там непременно.

Когда дверь закрылась, миссис Энскомб постояла на крыльце несколько секунд, глядя на идеально подстриженные газоны, на одинаковые машины, на упорядоченную красоту своего мира. Где-то глубоко внутри, в месте, куда она не заглядывала уже очень, очень давно, шевельнулось что-то похожее на тревогу.

На следующий вечер, ровно в семь часов, в дверь дома номер двенадцать раздался веселый стук.

Миссис Энскомб открыла дверь и на мгновение застыла. Фион О'Хилли стоял на пороге все в том же потрепанном твидовом пиджаке, в тех же заплатанных брюках. Его седые волосы все так же торчали во все стороны, борода была растрепана, на одном рукаве виднелось свежее пятно — вероятно, от супа или чая.

Но его лицо сияло такой дружелюбной, открытой улыбкой, что миссис Энскомб не нашлась, что сказать. Она отступила, пропуская его внутрь, и ее улыбка стала жестче.

В гостиной уже собрались все — четырнадцать человек в идеальных костюмах и платьях, с идеальными прическами, с одинаковыми выражениями вежливого ожидания на лицах. Когда Фион вошел, они одновременно повернулись к нему, и их голоса слились в единый хор:

— Добрый вечер, мистер О'Хилли.

— О, добрый вечер, добрый вечер вам всем! — ответил Фион с такой искренней радостью, словно встретил давно потерянных друзей. — Как же я рад вас всех видеть! Какое прекрасное собрание!

Он прошел в центр комнаты, оглядываясь вокруг с живым интересом — разглядывая идеально расставленные подушки, идеальные ряды канапе на серебряных подносах, книги на полках, выстроенные по росту.

Мистер Паркер подошел первым, держа спину прямо, двигаясь с механической точностью.

— Джордж Паркер, дом номер четыре. Слышал, Вы на пенсии, мистер О'Хилли. Чем же Вы занимаетесь?

Лицо Фиона расплылось в еще более широкой улыбке.

— Ничем, дорогой мой. Совершенно ничем.

Пауза. Мистер Паркер моргнул, словно получил сбой в программе, но его улыбка не изменилась.

— Понимаю. Приятного вечера.

Он отошел, и к Фиону подступила миссис Миллер в жемчужном ожерелье.

— Роуз Миллер, дом номер шесть. Слышала, Вы на пенсии, мистер О'Хилли. Чем же Вы занимаетесь?

— Ничем, моя дорогая, — ответил Фион с той же неизменной радостью. — Абсолютно ничем.

Третий сосед. Четвертый. Пятый. Все задавали один и тот же вопрос, и Фион отвечал одинаково, но его улыбка не становилась напряженнее, голос не терял теплоты. Он был похож на старое дерево, которое стоит под ветром и дождем, оставаясь неизменным.

Миссис Энскомб наблюдала за этим, и впервые за очень долгое время на ее лице появилось выражение, которое можно было назвать растерянностью. Когда седьмой гость отошел от Фиона с тем же бессмысленным вопросом на губах, она подошла сама, держа поднос с чаем и печеньем.

— Мистер О'Хилли, может быть, чаю? Или печенья?

— О, Вы очень добры, миссис Энскомб, но нет, спасибо. — Фион покачал головой. — Как я уже говорил вчера, сижу на строгой диете. Ем только специальное детское питание — овощные пюре, в основном. Доктора настаивают.

Рука миссис Энскомб дрогнула. Поднос качнулся, чашки мелодично звякнули.

— Детское питание, — повторила она голосом, который стал на тон выше обычного.

— Да, да. Ужасно неудобно в моем возрасте, но что поделаешь. Тело уже не то, что в молодости.

Миссис Энскомб поставила поднос на столик так резко, что одна из чашек подпрыгнула. Она выпрямилась, и на мгновение что-то промелькнуло в ее глазах — что-то древнее и голодное. Но затем натянутая улыбка вернулась.

— Конечно. Я понимаю. Тогда... тогда позвольте мне принести Вам кое-что особенное.

Она удалилась на кухню, и ее шаги, обычно бесшумные, гулко отдавались по паркету.

Фион остался в центре комнаты, окруженный застывшими соседями, которые смотрели на него с одинаковым выражением вежливого интереса. Он улыбался им всем, кивал, что-то негромко говорил о погоде, о красоте улицы, о том, как ему нравится его новый дом.

Когда миссис Энскомб вернулась, она несла маленький круглый торт, покрытый белой глазурью. В центре горела единственная свеча — пламя высокое, неподвижное, неестественно яркое в приглушенном свете гостиной.

— У нас есть традиция, мистер О'Хилли, — сказала она, и ее голос звучал ровно, но в нем была сталь. — Для новых жителей нашей улицы. Вам нужно задуть свечу и загадать желание. Желание остаться с нами. Навсегда.

Фион посмотрел на торт, и его голубые глаза заблестели.

— О, как чудесно! Я обожаю традиции. Конечно, с удовольствием загадаю желание.

Он подошел к столику, склонился над свечой. Остальные образовали круг вокруг него — безмолвный, неподвижный, ожидающий.

Миссис Энскомб начала петь.

Мелодия была старой, древней, на языке, который существовал до слов. Звуки поднимались из ее горла, словно из глубокой пещеры, полной теней и костей. Остальные подхватили — голоса слились в гипнотический хор, в пульсирующую мантру, которая обвивала разум и тянула вниз, в темноту, в забвение, в единство.

Фион слушал с закрытыми глазами, слегка наклонив голову, как птица, прислушивающаяся к отдаленному зову.

А потом его губы разомкнулись.

И он тоже начал петь.

Тем же языком. Теми же древними словами. Но его голос был старше — намного, намного старше. В нем было эхо торфяных болот и каменных кругов, стоящих под дождем тысячи лет. В нем был голод и память, знание и холодная, терпеливая ярость.

Роберт Стэнли первым почувствовал, как его голос дает сбой. Слова застряли в горле, мелодия рассыпалась. Он замолчал, уставившись на поющего Фиона широко раскрытыми глазами.

Затем замолчала миссис Миллер. Потом мистер Паркер. Один за другим голоса затихали, пока не осталась только миссис Энскомб, чей голос становился все тоньше, все слабее, пока не оборвался совсем.

Тишина.

Фион допел до конца. Последняя нота повисла в воздухе, словно голос, звучащий из глубины сна. Он открыл глаза и улыбнулся — той же добродушной, теплой улыбкой.

— Чего же вы замолчали? — спросил он мягко. — Я очень давно не слышал этой песни. Лет двести уже, пожалуй. Может, даже больше. Память с возрастом уже не та, знаете ли.

Миссис Энскомб смотрела на него, и в ее глазах был чистый, первобытный ужас. Такой ужас, какого не было в них столетия.

Гости начали пятиться. Мелкими, неуверенными шажками, словно марионетки, чьи нити вдруг провисли. Их лица теряли идеальное единообразие, черты расплывались, становились индивидуальными — и в этой индивидуальности читался только страх.

Фион стоял в центре круга, освещенный пламенем свечи, и улыбался своей доброй, старческой улыбкой. Но теперь в этой улыбке было что-то еще. Что-то древнее. Что-то, что помнило времена до городов и улиц, до домов и семей.

Что-то, что охотилось.

В пяти тысячах милях от Тисовой улицы, в квартире в Лондоне, мистер Энскомб вздрогнул и уронил чайную чашку. Она разбилась о пол, осколки разлетелись по паркету, но он даже не заметил.

Связь порвалась.

Жена мертва. Все сорок два жителя Тисовой улицы — мертвы. Он чувствовал это с абсолютной уверенностью, с ужасающей ясностью.

Охотник.

Он не слышал этого слова, не думал о них уже сто лет. Они были легендой, историей, которую рассказывали в предостережение. Их всех перебили — в Европе, в Азии, в Америке. Последнего убили в 1924 году в горах Аппалачи, и с тех пор было только расширение, только рост, только триумфальное распространение по континентам.

Тисовые улицы появились почти в каждом государстве, в каждом штате. Маленькие колонии, идеальные сообщества, где люди находили покой и порядок, становились частью чего-то большего. Сотни общин. Тысячи обращенных.

А теперь...

Мистер Энскомб поднялся, прошел к окну, посмотрел на ночной Лондон. Его пальцы дрожали — впервые за очень долгое время.

Надо действовать. Быстро. Пока охотник не добрался до других. Пока он не начал методично уничтожать то, что строилось веками.

Он снял трубку старого телефона и начал набирать номер. Первый из многих.

Время охоты началось снова.

Но теперь было неясно, кто охотник, а кто — добыча.

От автора