Ежень на границе

Дверь в кабинет начальника колонии закрылась за мной с тихим щелчком, оставив меня один на один с коридором, пахнущим средствами дезинфекции, паутиной, смесью краски и свинца. Потом мне выдали пропуск — для статьи о быте заключенных. То, за что мне платят.

Не помню как, но я выпонил часть сделки, жить на что-то надо. Время пролетело незаметно, а я считал часы. Я уже отбыл свои «три дня за решёткой» по старому делу. И сегодня дали новый.

Этот пропуск был особый. Для встречи с «дедом Марком». О нем ходили легенды: старый зэк, сидевший с хрущёвских времён, знаток всех таёжных троп и… носитель одной странной истории, за которую его, говорят, и посадили в третий раз.

Дед ждал меня в комнате для длительных свиданий, больше похожей на заброшенный школьный класс. У окна, зарешечённого снаружи, сидел сухой, как щепка, человек с лицом, изрезанным бороздами на лище и лагерными шрамами глубже, чем таёжные реки. Глаза цвета мокрого асфальта оценивающе меня оглядели.

— Про еженя? — хрипло спросил он, без предисловий. Голос был как скрип ржавой двери. — Ну да, журналюги всегда за диковинкой гоняетесь. А спросить бы лучше, как я тут с семьдесят восьмого года гнию.

Набивает цену. Но в его взгляде читалось не только озлобление. Было что-то ещё — странное желание выговориться, выплюнуть историю, которая, возможно, и съела его жизнь.

— Расскажите, как было дело, — попросил я, включая диктофон. Он на него не посмотрел, будто такие вещи были для него мелочью, вроде мухи на стене.

— Восемьдесят второй год. Граница с Китаем, наш участок. Не официальная застава, понимаешь? Мы… обеспечивали бесперебойное движение определённых грузов. Ковры, хрусталь, транзисторы, что там ещё… С китайской стороны был у меня партнёр, Ли. Шустрый, как горностай. Работали чётко. Никто не знал, кроме своих. И тайга знала.

Марк замолчал, достал самокрутку, долго раскуривал. Охранникам было все равно. Дым стелился сизой пеленой, смешиваясь с пылью, танцующей в луче света от окна.

— И вот, как-то ночью караван. Шли обходной тропой, глухой. Несли партию шёлковых ковров — дорогущих, цветных, как райская птица. Вдруг — шум, треск. Думали, «зелёные» накрыли или свои же крысятники объявились. Схватились за обрезы. А из чащи… этот и вышел.

Дед Марк затянулся, и рука его, держащая самокрутку, дрогнула почти незаметно.

— Не чучуна ваш, косматый, медведеподобный. Нет. Этот был… как бы… Ростом под два метра, может, выше. Стройный, поджарый, хоть и плечистый сильно. Движения не как у зверя — резкие, отрывистые, но… точные. Шерсть короткая, тёмно-серая, почти как у волка. А лицо… Обезьянье, да. Но не шимпанзе. Скорее, как у гиббона что ли — вытянутое, с глубоко посаженными глазами. И смотрел он не злобно. С интересом. Как учёный на букашек.

— Ежень? — уточнил я, повторяя местное приграничное название.

— Ежень, да. Так китайцы по ту сторону звали, Ли потом говорил. Дух границы, вор. Мы-то остолбенели. А он — раз! И вперёд. Но не на нас. К тюкам с коврами. Сила у него была нечеловеческая — схватил два тяжёленных рулона под мышку, они для него как пёрышки. Ли выстрелил в воздух — спугнуть. Ежень аж подпрыгнул от неожиданности, голову набок склонил, ушами повёл… А потом — чирк! — и скрылся в темноте. И бежал не как человек, не как зверь. Скачками какими-то длинными, по-паучьи стремительно. Мы за ним — где уж там. Только ветки в лицо хлещут. Украл два ковра. Мы их украли, а он у нас.

Старик потушил окурок о подошву ботинка.

— Убыток, паника. Ли в истерике. Жаловаться-то кому? Пограничникам: «Нас дух тайги обокрал, товарищ лейтенант!»? Смеху бы только наслушались. Решили смолчать. Но история-то вылезла. Ли, дурак, в панике своим рассказал, те — своим. Пошла гулять байка. И долетела, конечно, до ушей особого отдела. Начали копать. Не про еженя — про караваны. Нас и взяли. Меня — надолго. Ли, слышал, расстреляли.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— А ежень? — не удержался я.

Уголок рта деда Марка дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой радости.

— А ежень — молодец. Самый удачный грабитель на этом участке. Никто его не поймал. Говорили потом, пограничники с той и с другой стороны следы странные видели — большие, но не медвежьи. И пропажи бывали. То банка тушёнки с поста, то одеяло. А однажды, слышал я уже тут, от новичков… украл у китайцев ящик с этими самыми, как их… фейерверками. И будто бы в глухую ночь на сопке кто-то устроил салют. Безлюдная сопка. Цветные огни в небо били, а потом — дикий, радостный вой по всей тайге разнёсся. Не звериный. Совсем не звериный.

Марк посмотрел в зарешечённое окно, за которым лежал унылый тюремный двор.

— Вот и выходит, я за решёткой гнию за ковры, которых даже в руках не держал по-настоящему. А он, ворюга, свободный. Ковры свои, поди, в берлоге разложил. Красиво живёт. И фейерверки у него есть.

На прощание старик пожал мне руку. Рука была сухой и цепкой, с невероятной силой.

— Если напишешь, — хрипло сказал он, — не делай из него монстра. Он не монстр. Он… часть того беспредела, что там, на границе, царил. Только мы — по глупости, из жадности. А он — просто потому, что может. И потому, что граница для него — только линия на карте. А весь этот мир ему принадлежит.

Когда я вышел на улицу, холодный ветер ударил в лицо. Вот тебе и ежень — вор непойманный. Где-то далеко, за тысячу километров. А ведь верно — там, где сопки упираются в небо, граница по-прежнему была лишь условностью. И, возможно, по сей день стройная, тенеподобная фигура караулит в тумане, присматривая себе новые диковинные вещи для тёмного, тёплого логова. Спит себе где-то в глухой тайге, на старом шёлковом ковре. А в пещере лежит горсть трофейных гильз, блестящих под луной, словно искры с того самого, почти никому не видимого, салюта.