Его дикая: Попаданка с когтями

ПРОЛОГ

ЛЕСАНА

— Духи… великие… отпустите…

Слова замерзают на губах, превращаясь в крошечное, почти невидимое облачко пара, которое тут же уносит прочь ледяной ветер. Он воет в голых ветвях вековых елей, словно стая голодных волков, почуявших близкую смерть. Мою смерть. Я лежу на промёрзлой, твёрдой, как камень, земле, и чувствую, как последние, жалкие крохи тепла высасывает из меня эта проклятая, равнодушная чаща. Каждый вдох — пытка, ледяной воздух обжигает лёгкие, а каждый выдох кажется последним.

Боль. Она стала моей единственной спутницей. Глубокие, рваные раны на спине и боку уже не кровоточат — стылая кровь сплелась с мехом и грязью в твёрдую, ледяную корку. Но под ней, в глубине плоти, тлеют уголья агонии. Однако даже эта физическая мука — ничто по сравнению с тем огнём, что выжигает меня изнутри. Предательство. Оно жжёт сильнее любого пламени, отравляет хуже любого яда.

Мой жених. Мой альфа. Среброзар.

Его имя эхом отзывается в угасающем сознании, и перед глазами встаёт картина того страшного дня. Солнце било в глаза, отражаясь от седых камней на площади, где собрался весь клан. Я стояла перед ним, опустив голову, чувствуя на себе сотни презрительных, осуждающих взглядов. А он… он был прекрасен в своей холодной ярости. Волосы цвета платины, глаза — прозрачный, безжалостный лёд.

— Она — порченая! — его голос, словно удар хлыста, заставил меня содрогнуться. — Её зверь спит, её кровь слаба! Она — позор для клана Рысей! Такая самка не может стоять рядом с вожаком!

Я помню, как вскинула голову, пытаясь встретить его взгляд, найти в нём хоть каплю прежней нежности, хоть тень сомнения. Но там была лишь пустота. Ледяная, звенящая пустота.

— Среброзар… прошу… — прошептала я, но слова потонули в гневном ропоте толпы.

— Я изгоняю тебя, Лесана! — отчеканил он, и каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку моего гроба. — Ты больше не часть этого клана. Ты — никто. Иди в лес и умри, как и подобает слабой твари. Докажи, что ты достойна, или сгинь. Таков мой закон!

Он отвернулся. Просто отвернулся, оставив меня на растерзание толпе, которая ещё вчера улыбалась мне, а сегодня была готова разорвать на куски. Они вышвырнули меня. Вышвырнули, как дефектного, ненужного котёнка, который не оправдал надежд.

Холод пробирается глубже, под самые кости. Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. Оно вмерзает в землю, становится её частью. И снова память, ещё более острая, ещё более болезненная, вспыхивает последней искрой в затухающем костре сознания.

Я бежала по лесу, задыхаясь от слёз и отчаяния. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровоточащие царапины, но я не чувствовала их. Я бежала, пока не рухнула без сил на поляне, залитой призрачным лунным светом. И тогда из тени вышла она. Тамира. Моя младшая сестра.

— Сестра? — прошептала я с надеждой. — Тамира, помоги мне…

Но в её глазах не было сочувствия. Только холодный, хищный блеск, который я раньше видела лишь у Среброзара. Она медленно обернулась, превращаясь в гибкую, молодую рысь. Её мех сиял в лунном свете, а движения были полны силы. Той самой силы, которой не было у меня.

— Мама сказала, что ты — ошибка, — прорычала она, и в её голосе не было ничего человеческого. — Ты стоишь на моём пути. На пути к нему. Он обещал… он обещал, что если ты исчезнешь, он посмотрит на меня.

— Что?.. — ужас сковал моё горло. — Тамира, нет…

Она не слушала. Она скалилась, медленно наступая, загоняя меня всё глубже в чащу, играя со мной, как с мышью. А потом был прыжок. Короткий, яростный. Её когти полоснули меня по спине, разрывая шкуру и мышцы. Я закричала, захлёбываясь болью и собственным предательством.

— Захочешь жить — обернёшься! — прошипела она мне в ухо, прежде чем раствориться в тенях. — Докажи, что ты не пустое место!

Но мой зверь молчит. Он всегда молчал. Внутри меня, там, где у других рысей ревёт пламя силы, у меня — лишь холодный пепел. Я — позор. Пустота. Брак.

Ветер стихает. Сквозь прорехи в еловых лапах на меня смотрят далёкие, безразличные звёзды. Я чувствую, как жизнь уходит, тонкой струйкой вытекает из разбитого тела. Мне не жаль эту жизнь. Мне жаль, что она была такой… никчёмной.

Последний выдох срывается с губ. Это уже не просто воздух. Это отчаянная, беззвучная мольба, обращённая не к духам этого мира, что остались глухи ко мне, а к чему-то большему. К тем, кто древнее самих богов, кто ткёт полотно судеб за гранью миров.

Возьмите эту слабую душу… Возьмите это умирающее тело… Но не дайте ему сгинуть просто так. Дайте ему новую душу. Сильную. Яростную. Ту, что сможет выжить. Ту, что сможет… отомстить…

И тьма, милосердная и всепоглощающая, наконец, принимает меня в свои объятия.

ВЕДАНА

— Да, Родион Игнатьевич, я всё понимаю. Нет, я не забыла про сноски. Да, и библиографию тоже оформлю по ГОСТу. Конечно, я найду этот фолиант. До конца недели диссертация будет у вас на столе. И вам хорошего вечера. Тьфу!

Я со злостью сбрасываю вызов и швыряю телефон на заваленный книгами стол. Старый аппарат жалобно звякает и утыкается экраном в пыльную стопку монографий. «Хорошего вечера»! Легко ему говорить, старому пню, когда он уже сидит дома, укутавшись в плед, и смотрит свой дурацкий сериал про ментов. А я, Ведана Волкова, аспирантка-неудачница двадцати пяти лет от роду, должна торчать в этом склепе, именуемом спецхраном исторического факультета, и отбывать свою практику, перебирая тонны никому не нужной макулатуры.

— «Культы первобытного анимизма в верованиях протославянских племён», — бормочу я себе под нос, протискиваясь между высоченными, до самого потолка, стеллажами. — Кому это вообще нужно в двадцать первом веке? Это даже не для диссертации, это просто нудная, тупая работа по каталогизации старья, которое проще сжечь. Лучше бы диссертацию писала на тему «Влияние мемов с котиками на политическую активность молодёжи». Хоть польза была бы. И весело.

Воздух здесь спёртый, тяжёлый, пахнет пылью, тленом и мышиным помётом. Единственная тусклая лампочка под потолком отбрасывает длинные, уродливые тени, превращая ряды книг в зубастые пасти каких-то доисторических чудовищ. Практика в закрытом архиве! Романтика, чёрт бы её побрал. Моя задача — разобрать гору старых, не самых ценных трактатов, которые десятилетиями никто не трогал. И вот, перекладывая очередной пыльный кирпич, я вдруг замираю. Название на потемневшем от времени корешке заставляет сердце пропустить удар.

«Обряды единения души и зверя. Забытые культы Залесья».

Ого. А вот это уже интересно. У меня же тема диссертации как раз на стыке шаманизма и тотемических верований. Это не просто старый трактат, это может быть джек-пот! Родион Игнатьевич об этом фолианте ни слова не говорил. Может, он и сам не знает, что тут хранится такое сокровище?

Естественно, самая интересная книга оказывается на самой верхней полке. Где же ещё быть самому важному и срочному?

Я оглядываюсь в поисках стремянки и нахожу её — древнее, рассохшееся чудовище из дерева, которое, кажется, помнит ещё самого Ивана Грозного. Скрипя и шатаясь под моим весом, оно всем своим видом намекает, что техника безопасности — это не про него.

— Ну, с богом, — шепчу я, начиная восхождение. — И на фига мне это всё сдалось? Сидела бы сейчас дома, смотрела бы сериальчик, заказала бы пиццу… Нет, Ведана, тебе нужна наука. И учёная степень. И котики. Много котиков, чтобы гладить их и жаловаться на жизнь.

Две ступеньки. Три. Пыль щекочет нос. Четыре. Пять. Наконец-то я на нужной высоте. Вот он, мой Грааль. Толстенный том в потрескавшемся кожаном переплёте, засунутый между двумя такими же монстрами. Я тянусь к нему, цепляю пальцами корешок и пытаюсь вытащить. Не идёт. Засел, как проклятый.

— Да что ж ты будешь делать! — выдыхаю я, дёргая сильнее.

Книга поддаётся с сухим треском. Слишком резко. Я теряю равновесие, инстинктивно пытаясь ухватиться за стеллаж. Рука находит опору, но вместо спасительной твёрдости я чувствую, как многотонная махина из дерева и бумаги угрожающе качается.

— Ой, мамочки…

Секунда растягивается в вечность. Я вижу, как стеллаж медленно, неотвратимо, словно в замедленной съёмке, начинает заваливаться прямо на меня. В голове проносится одна-единственная, до одури нелепая мысль: «Вот идиотская смерть. Погибнуть под завалами знаний. Даже некролог будет звучать как анекдот».

Нога соскальзывает со ступеньки. Я лечу вниз, в объятия пыльных книг и смерти. Тело нелепо взмахивает руками, и я в отчаянной попытке зацепиться за жизнь хватаюсь… за старый электрический кабель, небрежно прибитый к стене и питающий ту самую тусклую лампочку.

Ослепляющая вспышка. Белая, как раскалённый магний.

Жгучая, всепоглощающая боль, которая заставляет мир взорваться миллионами острых осколков. Будто тысячи вольт пронзили каждую клетку моего тела, поджаривая изнутри, превращая в кричащий комок нервов. Я даже не успеваю закричать. Моё горло сжимает спазм, а из лёгких вышибает весь воздух.

Тьма.

Но это не та тьма, о которой пишут в книгах. Не спокойная и умиротворяющая. Это звенящая, вибрирующая пустота, в которой я — уже не я. Нет тела, нет боли, есть только сознание. Чистое, обнажённое сознание, летящее сквозь бесконечный чёрный вакуум.

Это что, всё? Конец? Никакого тебе тоннеля со светом, никаких ангелов с арфами? Просто… ничего? Как-то разочаровывающе. Я рассчитывала хотя бы на красочное слайд-шоу из лучших моментов жизни. Хотя… какие там лучшие моменты? Библиотека, диссертация, одинокие вечера с пиццей. Да уж, блокбастер не получится.

Именно в тот момент, когда мой циничный разум пытается смириться с собственным ничтожеством даже после смерти, я слышу его.

Это не звук. Не голос. Это… зов.

Он доносится откуда-то извне, из другой вселенной, из другого времени. Отчаянный, полный боли и такой нечеловеческой тоски, что моё бестелесное «я» содрогается. Это мольба умирающей души, которая тянется ко мне, как утопающий к соломинке.

«…новую душу… сильную… яростную…»

Что за чертовщина? Коллективная галлюцинация на пороге вечности?

Но зов становится сильнее, настойчивее. Он тянет меня, как гигантский магнит, вырывая из привычного небытия. Я чувствую, как моё сознание растягивается, истончается, превращаясь в призрачную нить, летящую сквозь невообразимые пространства.

Эй, полегче! Я на такое не подписывалась! Верните меня в мой уютный вакуум!

Вокруг вспыхивают и гаснут разноцветные туманности, проносятся мимо призрачные образы чужих жизней, чужих миров. А потом я чувствую резкий, оглушающий удар. Словно меня, разогнав до световой скорости, швырнули о бетонную стену.

Тьма отступает, сменяясь калейдоскопом чужих ощущений.

Холод. Пронизывающий, животный холод, впивающийся в плоть тысячами ледяных игл.

Боль. Рваная, острая боль в спине и на боку, такая реальная, что моё сознание едва не гаснет снова.

Запахи. Резкий, пьянящий аромат хвои, смешанный с запахом сырой земли, прелых листьев и… крови. Густой, металлической вони собственной крови.

И что-то ещё… Чужое тело. Слабое, измученное, умирающее. И внутри него — пустота. Огромная, зияющая дыра на месте того, что должно было быть зверем.

Моя душа и её отчаянный зов сталкиваются, сливаются в один безумный, вибрирующий аккорд. Две сущности, два мира, две смерти сплетаются в единое целое.

Последняя мысль, промелькнувшая в этом хаосе, была уже не совсем моей. Она была нашей.

Чёрт… Кажется, у меня серьёзные осложнения.