Его глазейшество

В городке Кривые Пни, где даже петухи кукарекали так, будто хотели пожаловаться в управу, жизнь шла вполне обыкновенно. По утрам пахло дымом, хлебом и слегка подгоревшим луком, по вечерам — сеном, пивом и чужими тайнами. Посреди площади стоял колодец, накренившись так, словно тоже устал от местных разговоров, а у ратуши висел герб города: три грибка и одна непонятная клякса, которую лет сто назад объявили соколом и с тех пор не спорили.

В этом достойном месте жил писарь третьего разряда Тихон Лопушков — человек худой, вежливый и до странного ответственный. Он записывал всё: кто купил козу, кто продал бочку, кто обещал вернуть лопату и не вернул. У Тихона был аккуратный почерк, хроническое невезение и мечта однажды прожить хотя бы неделю без событий.

Судьба, как известно, очень любит такие мечты. Чтобы потом сесть напротив, сложить руки на животе и сказать: «Ну-ну».

В тот самый вторник, когда всё началось, Тихон шёл по заднему двору трактира «Весёлый Вепрь», чтобы записать жалобу трактирщика на кур, которые неслись в неположенных местах. Куры у трактирщика были свободолюбивые, надменные и, по слухам, понимали человеческую речь, но делали вид, что нет.

Тихон уже приготовил перо и дощечку для записей, когда услышал странный звук.

Не «ко-ко-ко», не «хрум», не «бам».

Скорее… очень выразительное молчание.

Так иногда смотрит человек, который ничего не сказал, но ты уже понял, что где-то провинился.

Тихон обернулся.

Под поленницей, на ворохе соломы, лежало яйцо. Самое обычное на вид: белое, овальное, размером чуть больше кулака. Но посередине у него были два человеческих глаза.

Не нарисованных. Не вставленных. Не призрачных.

Настоящих.

С серыми радужками, длинными ресницами и взглядом человека, который повидал слишком многое и одобряет очень мало.

Тихон замер.

Яйцо моргнуло.

Тихон тоже моргнул, скорее из вежливости.

Яйцо посмотрело на него с ещё большей укоризной.

— Матерь бобовая… — прошептал Тихон.

Из-за угла вышел трактирщик Игнат, огромный, рыжий, в засаленном переднике и с таким лицом, будто он с рождения кому-то не доверял.

— Чего там у тебя? — буркнул он и заглянул через плечо.

Яйцо перевело взгляд на него.

Игнат побледнел так быстро, будто его окунули в муку.

— Это не моё, — сразу сказал он.

— Я ничего не спрашивал, — шепнул Тихон.

— И правильно. Но всё равно: это не моё.

Яйцо прищурилось.

— Оно… понимает? — спросил Тихон.

— Не знаю, но уже осуждает, — ответил Игнат. — И, между прочим, по делу. Мне не нравится.

Через пять минут во дворе стояли уже полгорода. Пришла мясничиха Аглая с руками, которыми можно было гнуть подковы и чужую волю. Прибежал бродячий лютнист Лавруша, пахнущий пылью, яблоками и художественным преувеличением. Явился городской староста Еремей Пузырь, круглый, важный и потный. Приковылял местный колдун Серапион Седьмой, который называл себя «мастер тайных энергий», хотя все знали, что самое тайное у него — это долги.

Яйцо лежало молча и смотрело.

Сначала на старосту.

Тот нервно вытер лоб.

— Прежде всего, — сказал Еремей, — хочу заявить, что деньги на ремонт северного моста не пропали.

Яйцо моргнуло.

— То есть… пропали, но не совсем. Они ушли на нужды города.

Яйцо продолжало смотреть.

— На мои нужды! — выкрикнул староста. — Но я ведь тоже город!

— Оно не яйцо, — благоговейно выдохнул Лавруша. — Оно зеркало совести.

— Тогда почему смотрит только как моя тёща? — буркнул Игнат.

Колдун Серапион важно подошёл к находке, поправил потёртую мантию и провёл над яйцом руками, делая вид, будто чувствует магию. На самом деле он чувствовал сквозняк.

— Хм, — сказал он. — Древняя сила. Очень древняя. Крайне загадочная. Возможно, драконья.

Яйцо перевело взгляд на него.

Серапион вздрогнул.

— Или куриная, — быстро поправился он. — Нынче границы размыты.

— Оно вылупится? — спросила Аглая.

— А если вылупится, то кто? — спросил Игнат. — Начальник?

— Не исключено, — сказал Лавруша. — Взгляд уже готов.

Тихон, как человек практичный и от природы немного несчастный, сделал единственное, что умел при виде неведомого ужаса. Достал дощечку и записал: «Обнаружено яйцо с глазами. Смотрит».

Это была, как потом выяснилось, самая спокойная запись за весь день.

Проблема заключалась в том, что яйцо нельзя было просто бросить. Попробовали накрыть его корзиной — оно так выразительно посмотрело сквозь прутья, что корзину убрали. Попробовали отнести в сарай — коза старосты, увидев яйцо, встала на дыбы, перекрестилась копытом об стену и ушла жить к соседям. Попробовали поручить его колдуну — яйцо взглянуло на Серапиона так, что тот признался, где именно закопал серебряный кубок из храма и почему уже полгода уверяет всех, будто это «астральное искажение».

К вечеру город постановил: яйцо надо отнести к ведьме Жмыхе на Чёрные Кочки. Потому что, во-первых, она разбиралась в мерзких чудесах. Во-вторых, все остальные очень не хотели.

— Пойдёшь ты, — сказал староста Тихону.

— Почему я?

— У тебя почерк хороший. Если оно кого-нибудь проклянёт, хоть запишешь без ошибок.

— А я? — спросила Аглая.

— Ты с ним пойдёшь, — сказал староста. — Если что, стукнешь.

— Яйцо? — уточнила Аглая.

— Обстоятельства.

Лавруша вызвался сам, потому что «такое приключение нельзя оставлять без баллады». На самом деле он просто боялся остаться в городе наедине с яйцом, которое уже один раз посмотрело на него так, что он сам себе признался, что не умеет играть половину собственных песен.

Так и вышло, что на рассвете из Кривых Пней вышли трое: Тихон, Аглая и Лавруша. У Тихона на груди, в корзинке, на подушке из тряпок, лежало яйцо. Оно выглядывало наружу и внимательно изучало мир, будто собиралось потом пожаловаться на него в высшие инстанции.

Дорога на Чёрные Кочки шла через дубраву, мост и луг, где росли такие высокие репьи, что ими можно было укрываться от дождя. Путешествие началось плохо и очень быстро стало ещё хуже.

Первым делом их остановил мостовой тролль.

Тролль этот, по имени Костогрыз, был не слишком злобный, но крайне жадный. Он сидел на середине моста, чесал пузо дубиной и требовал плату за проход: монету, пирог или интересную историю.

— Плата! — рявкнул он. — И без разговоров.

— У нас нет пирога, — сказал Тихон.

— Есть сушёная колбаса, — сказала Аглая.

— Я не отдам колбасу, — мгновенно сказал Лавруша.

— Ты её не покупал, — напомнила Аглая.

— Но я к ней уже привязался.

Тролль увидел яйцо и нахмурился.

— Это что?

Яйцо подняло на него глаза.

Тролль замолчал. Потом сел. Потом тихо произнёс:

— Я в детстве боялся гусей.

— Что? — переспросил Тихон.

— Ничего, — быстро сказал тролль, вытирая нос. — Проходите бесплатно.

Они прошли.

— Удивительно, — сказал Лавруша. — Оно не колдует. Оно просто смотрит, и все становятся честнее.

— Мне уже не нравится, — сказала Аглая. — Честность дело полезное, но неприятное.

К полудню яйцо впервые подало голос.

Это случилось на лугу, когда Тихон присел на камень перевести дух, а Лавруша пытался сочинить припев со словами «овальный рок» и «взор белка».

— Не туда, — раздался спокойный мужской голос.

Все трое подскочили.

— Кто сказал? — спросил Лавруша, заглядывая под плащ.

— Я, — ответило яйцо. — И, к слову, ваш припев чудовищен.

Тихон медленно посмотрел в корзинку.

— Ты разговариваешь.

— После трёх часов в компании плохой рифмы я вынужден был.

— Кто ты? — спросила Аглая, скрестив руки.

— Не знаю.

— Очень обнадёживает, — сказал Тихон.

— Знаю только, что меня нельзя ронять, трясти, варить или слушать Лаврушу дольше заката.

— Это уже четыре знания, — заметил Лавруша.

— Яйцо с человеческими глазами и характером городского ревизора… — пробормотал Тихон. — Я дожил до вещи, про которую никто не предупреждал.

— Моё имя, кажется, было… или будет… Глазимир. Нет, Глазантий. Нет. Хм. Всё крутится. Очень неудобно мыслить без шеи.

— Будем звать тебя Глазун, — сказала Аглая. — Коротко и честно.

Яйцо выдержало паузу.

— Низко. Но метко. Согласен.

С этого момента путешествие стало гораздо более разговорчивым. Оказалось, Глазун умён, язвителен и обладает удивительным даром говорить такие вещи, от которых у собеседника сразу портится осанка.

Когда Тихон пожаловался, что его всегда заставляют делать неприятную работу, яйцо сказало:

— Потому что ты человек, который на слово «катастрофа» первым делом ищет чистую бумагу.

Когда Лавруша с гордостью исполнил новую песню про «взор судьбы в скорлупе», яйцо заметило:

— У тебя чудесный талант. Ты превращаешь приключение в доказательство, что лютням тоже бывает стыдно.

Когда Аглая молча шла впереди и делала вид, что никого не любит, яйцо сказало:

— А ты добрая.

— Это оскорбление? — спросила она.

— Наблюдение.

— Тогда заткнись.

— Уже затыкаюсь, — ответило яйцо. — Но ты всё равно добрая.

И Аглая почему-то покраснела.

К вечеру они добрались до Чёрных Кочек. Это было место, где туман висел так низко, будто хотел подслушать, а деревья выглядели как старые сплетницы. Изба ведьмы Жмыхи стояла на трёх коротких корнях, слегка покачивалась и тихо скрипела, словно вспоминала молодость.

Сама Жмыха оказалась не страшной, а скорее раздражённой. Маленькая, сухая, с носом острым, как игла для грубых разговоров, она открыла дверь, посмотрела на гостей и сразу сказала:

— Кто умер, что украли, кого сглазили?

— Пока никто, ничего и не до конца, — ответил Тихон и показал корзину.

Жмыха заглянула внутрь.

И впервые за весь день яйцо не смотрело укоризненно.

Оно смотрело встревоженно.

Ведьма прищурилась, потом фыркнула и велела всем входить.

Внутри пахло травами, дымом, вареньем и чем-то таким, что лучше не уточнять, пока оно не уточнило тебя. На полках стояли банки, в банках плавало всякое, а в углу дремал кот величиной с табурет и лицом отставного доносчика.

Жмыха поставила яйцо на стол, зажгла синие свечи, поводила над ним связкой полыни и вдруг щёлкнула языком.

— Ах ты ж луковая трагедия, — сказала она. — Это не просто яйцо.

— А что? — спросили все разом.

— Это царское яйцо правды.

Повисла тишина.

Даже кот открыл один глаз.

— Не может быть, — сказал Тихон.

— Ещё как может. В старые времена, когда короли были потолще, драконы поумнее, а налоги поменьше, хранился при дворе один редкий артефакт. Его выносили только в самые поганые времена. Оно смотрело на человека, и все маски, ложь, притворство, магические наваждения и просто наглость с него слезали, как краска с дешёвой телеги.

— Погодите, — сказал Лавруша. — То есть это… королевская штука?

— Ага.

— А почему оно яйцо?

Жмыха пожала плечами.

— У древних магов было своеобразное чувство величия. Один запечатывал бурю в чайник, другой — демона в табурет. А самый главный, видимо, очень любил завтрак.

— И что теперь? — спросила Аглая.

Жмыха нахмурилась.

— Теперь ясно, почему оно всплыло именно сейчас. В столице давно творится неладное. Король Освальд сидит на троне уже третий год и всё это время ведёт себя как человек, который никогда в жизни не чихал, не ел руками и не говорил глупостей. А это подозрительно. Любой живой правитель хотя бы раз в неделю говорит глупость. Иначе народ нервничает.

— То есть король… ненастоящий? — спросил Тихон.

— Либо заколдованный, либо подменённый, либо совсем чиновник, а это хуже, — сказала Жмыха. — Вам надо в столицу.

— Нам? — Тихон даже оглянулся, нет ли в комнате каких-то других «нам».

— Вам. Я стара для заговоров. Мне уже и обычные люди утомительны, а придворные — особенно. Отнесёте яйцо во дворец, поставите перед королём, и, если там есть хоть капля лжи, оно её соскоблит.

Глазун прокашлялся — очень странный звук для предмета без горла.

— Приятно, что моя судьба постепенно обретает форму. Неприятно, что форма — государственный переворот.

— Не переворот, — строго сказала Жмыха. — Уточнение власти.

Наутро они двинулись в столицу.

Путь занял два дня, одну ночёвку в сарае, три ссоры с Лаврушей из-за качества его песен и один очень неловкий случай с дорожными разбойниками.

Разбойников было шестеро. Они выскочили из кустов, грозно потрясая ножами, и окружили путников.

— Кошельки, драгоценности и всё ценное — сюда! — закричал главарь, бородатый, как пень в плохом настроении.

А потом увидел яйцо.

Глазун молча посмотрел на него.

Разбойник побледнел.

— Я… это… — пробормотал он. — На самом деле я хотел стать пекарем.

— Что мешало? — спросила Аглая.

— Отец, — честно ответил разбойник. — Сказал: «В нашей семье все грабят». Традиции.

Остальные пятеро, попав под взгляд Глазуна, тоже быстро превратились из грозных налётчиков в сборище людей с неудачной биографией. Один признался, что пишет стихи. Второй — что боится крови. Третий — что вообще пришёл за компанию и думал, тут будут шашлыки.

В итоге Аглая разогнала шайку двумя подзатыльниками и советом открыть булочную.

— Я не понимаю, как ты это делаешь, — сказал Тихон яйцу, когда они пошли дальше.

— Я просто смотрю, — ответил Глазун. — Люди врут в основном из страха. А когда на них смотрят по-настоящему, им становится лень продолжать.

Столица встретила их шумом, камнем и таким количеством башен, будто кто-то пытался выиграть спор у неба. На воротах дремала стража, на рынке кричали торговцы, по улицам скакали гонцы, а у дворца толпились просители, придворные, скучающие стражники и один человек в костюме рыбы. Столицу никто не объяснил.

Попасть к королю было почти невозможно, но тут пригодился Тихон. За годы писарской службы он выработал особый взгляд — утомлённый, спокойный и такой бесконечно канцелярский, что любые двери начинали ощущать себя документом и сами открывались.

Он сказал страже:

— Срочное донесение по вопросу подлинности монаршего присутствия, приложение в корзине.

Стража не поняла ни слова, но почувствовала себя виноватой и пропустила.

Во дворце было прохладно, богато и скользко от придворной вежливости. Залы сияли золотом, лестницы изгибались лебедями, а по коридорам ходили люди, которые улыбались так тонко, словно берегли зубы для другого случая.

Наконец их ввели в тронный зал.

Король Освальд сидел на троне в белом одеянии, прямой, безупречный, красивый и такой невозмутимый, что рядом с ним даже статуи выглядели нервными. По правую руку стоял канцлер Фарбус — тонкий, остроносый человек с улыбкой шила.

— Кто эти люди? — спросил король голосом, гладким, как масло на холоде.

— Подданные, ваше величество, — сказал Тихон и сам удивился своей храбрости. — Мы принесли вещь, которая должна на вас посмотреть.

В зале зашептались.

Фарбус сузил глаза.

— Вы смеете являться с деревенскими безделушками?

— Я не безделушка, — сухо сказал Глазун из корзины.

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать на ломти.

Король впервые моргнул.

— Это… яйцо? — тихо сказал он.

— В известном смысле, — ответил Глазун. — А вы в известном смысле кто?

Фарбус резко поднял руку, и по залу пробежала магическая дрожь. От колонн пошёл зелёный свет.

— Стража! Схватить самозванцев! — крикнул канцлер.

Но в этот миг Глазун поднял взгляд.

И посмотрел прямо на Фарбуса.

Канцлер застыл.

Его лицо дёрнулось, будто под кожей кто-то пытался снять плохо надетую маску. Улыбка съехала набок. Воздух вокруг него заискрил, и вдруг весь его прекрасный, придворный, гладкий облик сложился, как мокрая салфетка.

На месте канцлера стоял длинный, сухой колдун в фиолетовом халате, с бородавкой на носу и выражением человека, которого очень подвёл собственный план.

— Ага, — сказал Глазун. — Вот ты какой.

Зал ахнул.

Настоящий канцлер, как выяснилось через минуту, нашёлся в виде портрета за троном. Заколдованный. Очень сердитый.

Фарбус взвыл, вскинул руки, и из-под потолка хлынули чёрные искры. Стража бросилась врассыпную, придворные нырнули за колонны, король вскочил, но словно не до конца понимал, как именно быть королём в момент нападения.

Аглая, не раздумывая, сорвала со стены алебарду и метнула её с такой силой, что колдун едва успел пригнуться. Лавруша, к удивлению, всех, ударил по лютне, и звук вышел такой визгливый, что магический вихрь сбился, как пьяный комар. Тихон, в приступе отчаянной практичности, швырнул в Фарбуса чернильницу.

Это не нанесло вреда, но стало унизительно.

А потом Глазун закричал:

— Освальд! Да проснись ты уже! На тебя третий год смотрят как на мебель!

Король вздрогнул.

И словно очнулся.

На лице его мелькнуло сначала изумление, потом злость, потом то очень живое человеческое выражение, которого, по словам Жмыхи, ему и не хватало.

— Да чтоб меня лягнули единороги, — выругался он от души.

Придворные разом расслабились.

— Наш! — радостно шепнул кто-то из-за колонны.

Король схватил с трона скипетр и, не слишком изящно, но с большим чувством, двинул им колдуну по лбу. Аглая добавила алебардой по ногам. Тихон — папкой с прошениями. Лавруша — лютней, причём, похоже, впервые попал в ритм.

Фарбус рухнул на мрамор, связан был собственными оборвавшимися чарами и тут же принялся жаловаться на неблагодарное общество.

Портрет за троном вспыхнул, и из него вывалился настоящий канцлер — толстый, красный, с рамой на шее и бешенством в глазах.

— Я всё слышал! — рявкнул он и пнул Фарбуса чисто по-государственному.

На этом заговор завершился.

Дальше было награждение, пир, шум, тосты и всеобщее изумление по поводу того, что судьбу королевства спасли деревенский писарь, кузнечиха, лютнист сомнительной точности и яйцо с крайне неприятным, но полезным взглядом.

Король Освальд, уже заметно более живой и даже слегка растрёпанный, велел подать лучшего вина, лучших поваров и лучших перепелов. При слове «перепела» Глазун сказал:

— Прошу без семейных сцен.

За столом Освальд поднял кубок.

— Я должен вас наградить. Просите что хотите.

Аглая попросила новую кузницу и освобождение от налога на уголь.

— Разумно, — сказал король.

Лавруша попросил титул придворного балладиста.

— Опасно, но ладно, — сказал король.

Тихон долго мялся, потом попросил, чтобы в королевской канцелярии наконец ввели полки по темам, а не по цвету папок.

— Гениально, — сказал канцлер, прослезившись. — Беру его к себе.

— Нет! — в ужасе выдохнул Тихон.

— Поздно, — ласково сказал канцлер.

Все засмеялись.

Потом король повернулся к Глазуну.

— А ты? Чего хочешь ты, удивительное создание?

Яйцо немного помолчало.

— Подушку помягче, поменьше идиотов вокруг и официальную должность, при которой я мог бы смотреть на лжецов, не путешествуя в корзине.

Король хлопнул ладонью по столу.

— Решено. Отныне ты королевский советник по выявлению мерзавцев.

— Длинновато, — заметил Глазун.

— Тогда… главный гляделец короны.

— Уже лучше.

— С жалованьем, — добавил канцлер.

— Прекрасно, — сказал Глазун. — С этого и надо было начинать.

С тех пор в королевстве многое переменилось.

Судебные заседания стали короче, потому что врать при Глаузуне было всё равно что прятаться под стеклянным колпаком. Придворные интриги обмелели. Налоги перестали таинственно исчезать. Разбойники массово уходили в ремёсла. Один из бывших налётчиков действительно открыл булочную, и его плюшки «Стыд разбойника» пользовались бешеной популярностью.

А Тихон Лопушков всё-таки стал королевским писарем, хотя поначалу сопротивлялся, как человек, который чувствует: судьба опять притащила к его двери мешок событий. Он получил кабинет, стол, три шкафа и обязанность раз в день читать Глазуну государственные отчёты.

— Это скучно, — говорил Глазун.

— Зато полезно.

— Это пытка.

— Зато законная.

Они подружились. Насколько вообще можно подружиться с яйцом, которое видит тебя насквозь и иногда советует завести осанку поприличнее.

Аглая открыла лучшую кузницу в столице и ковала мечи такой красоты, что их покупали даже те, кому хватило бы и палки. Лавруша написал знаменитую балладу «О том, как яйцо всех пересмотрело», где переврал примерно всё, кроме факта существования яйца. Баллада получилась ужасной, но прилипчивой, и её распевали даже сапожники.

Иногда по вечерам они собирались в малой зале дворца, пили сидр и спорили о главном: вылупится ли когда-нибудь Глазун.

— Нет, — важно говорил канцлер. — Артефакты не вылупляются.

— А вдруг внутри ещё кто-то более недовольный? — предполагал Лавруша.

— Тогда это будет начальство начальства, — мрачно говорил Тихон.

Сам Глазун на эти разговоры отвечал одинаково:

— Пока мир полон вранья, у меня слишком много работы, чтобы тратить время на вылупление.

И смотрел так, что всем сразу становилось ясно: да, действительно, работы у него по горло. Хотя горла у него, строго говоря, не было.

А в Кривых Пнях до сих пор вспоминают, как всё началось. Трактирщик Игнат с тех пор перестал разбавлять пиво, староста Еремей действительно отремонтировал мост, а местный колдун Серапион теперь честно зарабатывает тем, что снимает сглаз с кур и иногда с чиновников, хотя во втором случае результат не гарантирует.

И всякий раз, когда в городе появляется что-то странное — жаба в сапогах, дождь из капустных листьев, говорящий бочонок или нотариус с человеческим лицом, — люди переглядываются и говорят:

— Ну, после яйца нас уже трудно удивить.

Но это, конечно, неправда.

Потому что однажды ранней весной в королевскую канцелярию вошёл взволнованный гонец, поклонился Тихону и сказал:

— Срочное донесение из северных земель! Там нашли… э-э… чайник с человеческими ушами.

Тихон медленно закрыл глаза.

Глазун, лежавший на своей бархатной подушке у окна, тяжело вздохнул.

— Ну вот, — сказал он. — Опять родня.