Его нет

— Линия фронта продвинулась дальше. Потери… вынуждены бросать раненых…

Он замирает на мгновение, но голову не поднимает. Рассеянный взгляд — на рядки молодой рассады. Бледные пальцы сжимают лейку. Капли воды падают на сырую землю.

Пахнет лесом.

Глубокий выдох…

На крыльце радио продолжает вещать. Монотонный, отшлифованный голос диктора зачитывает текст. Иногда слышны помехи. Солнечные блики прыгают по ступеням.

С уст срывается вздох, тонущий в душном утреннем воздухе. Он садится и проводит пальцами по маленьким листкам.

«Приятно. Мягко».

Роса стекает блестящими бусинками. Пальцы касаются едва-едва, точно боясь разрушить, порвать, окончательно переломать…

Голос диктора внезапно прерывается.

Он резко выравнивается и оборачивается. Плечи вздрагивают, глаза расширяются…

«Тихо».

Лес смотрит глухой стеной, не шевелится, молчит. Но чувство, будто что-то не так. Снова.

— …задействован новый тип боеголовок, — радио подрыгивало от возбуждения. — Степень разрушений оценивается на…

Помехи.

Несколько мгновений он смотрит на лес, раскинувшийся прямо за невысоким частоколом. Смотрит, будто ждёт. Но, ёжась, быстро прекращает. Бросив лейку, он спешит к крыльцу.

Солнце светит приветливо и ярко. Небо светлое. На языке вертится приторно-сладкий вкус лета.

Очередного лета.

Он берёт телефон — холодно, безжизненно. Прислоняется к углу дома. Наклоняет голову, в отрепетированном волнении ища новостную сводку.

Налетает ветер, жаркий и горячий. Он оставляет на коже ожоги.

Но лес неподвижен, как и вся округа, брошенная большим городом на гильотину.

Сообщения льются рекой. Фотографии с места событий. Нарисованные лица.

Он жмёт пальцем в экран:

«Опять то же самое. Уже который год. Когда это закончится?»

Ответы охотно следуют один за другим:

«Вообще не думают о людях».

«Давно пора валить!»

«Никто не видел новостей про моего сына?»

Он кивает, убирает телефон и идёт чинить навес: шатается в последнее время.

Сухая трава шуршит под ногами. Сыпется галька. Деревья нависают, и лес тянется ближе, цепляясь корнями и ветками за поросшие тропы.

Молчание округи нарушает тихий стук молотка о дерево.

«Уже который год… Совсем не думают о нас…»

Что-то шелестит, но он не оборачивается — лишь сглатывает и на мгновение закрывает глаза.

«Если я этого не вижу — его нет».

— …небольшие задержки… Но мы выстоим! Главное — победа!

«Не могу уснуть».

Он смотрит в потолок слегка удивлённо, будто впервые. Руки на груди морозит: слишком холодно. Кажется, вот-вот должен пойти снег… Но комната пуста.

Окно приоткрыто. Ветра нет. Каждый вздох — как скрип.

Его губы подрагивают. В висках стучит кровь. Тишину ночи нарушает сдавленный всхлип.

Он почти уверен, что молчит не один…

Резкий вздох.

Стоящее на полу радио шипит, голос диктора стихает. Вместе с тем гинут шорохи, стуки и крики птиц. Тьма ватой забивается внутрь. Пальцы судорожно сжимают край одеяла.

«Дверь внизу скрипит», — сбежавшая мысль.

Нарастает далёкий гул. Хлюпающая тишина смешивается с ним и стекает по тонким стенам.

«Они всё ближе, всё громче…»

Он медленно садится, закрывает уши руками и опускает голову. Здесь пахнет свежей краской, помехами и порохом. Здесь — в его доме. В его мире.

Пространство липкое. Он с трудом встаёт, поворачивается к окну. Руки опускаются сами собой и застывают, прикованные к бокам.

Чернота леса сгущается.

За забором дорога, на ней — машина. Маленькие фигуры не шумят, спешно упаковывая вещи. Сияют лишь экраны их крохотных телефонов. Они боятся включать свет, ведь ночь поглощает всё.

Небо горит красным.

Гул.

Он молчит, сжимает зубы.

Они уезжают, бросая свои дома. Оставляют его одного. Навсегда.

Дома затихают один за другим. Корни тащат покинутое под землю. Вдалеке скрежещет затухающее пламя.

Машина резко хлопает дверьми и уезжает в тёмный туман.

Теперь есть лишь красный и чёрный, размазанные по треснутому оконному стеклу.

— …подбираются к столице… — хрипит за спиной радио. — Эвакуация ложится на плечи граждан… ресурсы…

Он не оборачивается: ждёт снег. Но в комнате жарко. Воздуха не хватает. Забывается всё.

Судорожный вздох — пахнет гарью.

Он тянется закрыть окно, навсегда запереть себя в комнате. Но замирает, когда в небесах вспыхивают алые огни. Их всё больше и больше…

Он смотрит, не мигая, и вдруг чувствует, что на него смотрят в ответ.

В пятнах чернильной тьмы мелькает искра. Короткая, но яркая. Не фары. Не глаза. Но шёлковый, рассеянный, холодный свет.

Он всматривается в чащу, широко раскрыв глаза. Дыхание сбивается, рука крепче хватает раму. Но он сам не знает, почему не прячется.

Искра сияет там, у самых деревьев, иногда мелькая за стволами. Она такая быстрая и живая. Она зовёт…

Пока не затухает, заглушённая красным заревом.

Огонь ближе.

«Хочу проснуться».

Он поджимает губы и отшатывается от окна. Что-то странное бьётся в груди, что раньше молчало. Теперь он точно не заснёт.

Но дверь всё ещё скрипит в глубине дома, будто прижатая кем-то.

Он не осмелится выйти.

И никто не придёт, ведь никого больше нет.

— …требуется больше людей… Но мы победим!

Статичный шум вгрызается в растущую где-то внутри пустоту, и рука хватается за горло, сжимая сильно, чтобы ничего больше не чувствовать.

На мгновение всё умирает…

Глухой взрыв вдали. Стены дома трясутся и испуганно стонут. Все звуки стихают, закрученные в гудящую воронку.

Он стоит посреди комнаты, сжавшийся и едва живой. Он закрывает глаза и уши. Он не дышит, надеясь, что всё прервётся в мгновение.

Вата размягчается.

«Так громко».

Краснота последний раз пронзает копьями, и всё затапливает тьма.

Радио молчит. Больше никто не выходит на связь. Электричество отключили.

Мыслей нет. Приходится записывать их обрывками, представляя, будто это очередной форум:

«Они не помогают нам».

Удары молотка нарушают молчание заброшенной округи. Сухой ветер шатает навес. Теперь светло и днём, и ночью, — небо умывается вспышками.

«Почему они делают это?»

Окна соседних домов смотрят тёмными провалами. Лес подкрадывается ближе, отбрасывая длинные тени, замыкая круг. Слышны лишь грохот и нарастающий с каждым часом гул.

«Кто мы?»

Можно всё бросить и уехать — но куда? Оно повсюду, оно одинаково везде. И все бегут, бросая нажитое и бережно сохранённое. Нигде больше не обрести семью.

Он один, будто на краю вселенной. Деревья стоят, не шевелясь, и покосившийся дом молчит. Он стоит у открытой калитки и смотрит вдаль, в гущу леса. Сам не знает, что хочет увидеть, но почти уверен, что не сможет отвернуться и пойти прочь.

Солнце в зените — золотой диск на фоне бумажного листка. Воздух режет внутренности. Запах гнилых растений пробирает до костей.

Этот маленький дом, этот сад, эти протоптанные дороги… Оно ведь живое, пускай и молчит. Оно не должно исчезнуть. Последнее доказательство того, что всё имеет смысл, не может быть таким хрупким…

Округа давно замолкла, ожидая грозы. Лето цветёт через силу, набирая воздух в грудь в последний раз. Безмолвный лес трепещет, сжимается, но пытается тянуться снова.

Всё молчит, уже остывшее, выеденное изнутри.

Остался лишь размытый отпечаток, на который он смотрит, как на произведение искусства.

«Со мной что-то не так».

Губы дрожат.

«Меня никто не услышит».

Он смотрит на лес в ответ, втянув голову в плечи, и ждёт.

И тогда начинается гамелан.

Первым налетает ветер, несущий с собой пепел и горящие ошмётки. За ним поднимается волна горячего, обжигающего воздуха. Из-за крон деревьев мелькают огненные языки. Красное пятно разрастается. Пространство закипает.

Гул ближе. Он ступает тяжёлым шагом, заставляет землю трястись. Небо свистит. Взлетают огни, режущие небосклон. Широкие тени отбрасывают вереницы подступающих колесниц.

«Если я этого не вижу — его нет».

Он шатается, подталкиваемый ветром. Не оборачивается. Распадается на куски. Слышит дыхание нави.

И ждёт.

Мир исчезает преступно стремительно. Стираются в пелене знакомые места. Очертания расплываются, оголённые пламенем.

Краснота заливает собой всё.

Грохот близко. Падают ракеты. Рычат танки, давящие всё на своём пути.

Хор голосов нарастает.

«Тебе страшно?»

Он молчит, глядя в чащу. За спиной рушится действительность. В землю впечатываются следы.

«Скажи это».

Радиопомехи взвинчиваются монотонным шумом. Грохотание усиливается. Взрывы так близко, что падают деревья.

Марево ослепляет.

Всё исчезает слишком быстро.

«Скажи».

Вспышки, пламя.

«Никто не услышит».

Никто.

Он стоит, объятый дымом, ослеплённый алыми огнями. Его маленькая вселенная сыпется, как песок. А он смотрит на это.

Беспомощный.

И совсем один…

Новый оглушительный взрыв раздаётся слишком близко. Скрипят и с грохотом рушатся стены дома. От ужасного шума лопаются ушные перепонки.

Всё тонет.

В воздух взлетает пыль, смешанная с запахами лета.

«Оно повсюду».

Он стоит и смотрит в ответ. Он знает, что его видят. И он тоже хочет увидеть.

Деревья падают. Прошлое расплывается. Кто-то вдалеке кричит и очень отчаянно.

Но он не слышит, ведь наконец видит его.

Свет.

Болтающаяся калитка. Узкая полоса тропы. Опушка.

И фигура, излучающая холодный, влекущий свет.

Он смотрит на Существо, широко раскрыв глаза, и не может вдохнуть. За его спиной исчезает последнее, во что стоит верить. Позади грохочут танки, падают ракеты и шипят радиопомехи.

Существо напротив, совсем близко, у самых деревьев. Его свет отгоняет красноту и огонь. Оно молчит и ждёт, как и он.

Они знают друг друга.

Вдруг всё отходит на второй план. Притупляются звуки и запахи, даже горящие огни. Остаётся лишь пульсация в груди, толкающая дальше.

Существо наклоняет голову набок и делает шаг назад, в черноту леса.

Он невольно подаётся вперёд.

Жар невыносим. Рокот разрывает внутренности. Крики марают сознание.

Впереди мелькает искра. Она совсем близко. Остаётся протянуть руку…

Он так и не оборачивается. Он знает, что позади, и не может ничего с этим сделать.

Но он не один.

И никогда не был…

«Я иду», — спокойно думает он.

Шаг, второй. Забор остаётся позади. Ноги сами переступают тропу. Деревья отшатываются, открывая проход.

Грохот и взрывы бросаются следом. Огромный огненный зверь взвывает от досады и ненависти. Но уже поздно.

Он ступает в лес, хватает сияющую руку Существа и позволяет вести себя.

То, что колотилось в груди, возвращается сердцем.

И он дышит — впервые за всё время.

Огонь уничтожает то, чем он был раньше.

Но это неважно.

Больше нет.