Его высочество шофёр

Август 1941 года стоял тяжёлый, пыльный, жаркий, как всё это первое военное лето.

Полевой лагерь военнопленных располагался в украинской деревне — бывшая колхозная усадьба. В правлении — столы, бумаги, печати. За конюшнями в загоне — пленные.

Всё ещё без особой жестокости: немцы бодрые, аккуратные, уверенные, что война уже почти выиграна. Не озверевшие, как потом, после первых крупных поражений.

В комнату счетовода в правлении, а теперь пункт регистрации, ввели очередного красноармейца.

— Name? — устало спросил офицер, не поднимая глаз. (Имя?)

Писарь — худой, в круглых очках — листал красноармейскую книжку.

— Grigorij… Jakowlewitsch… Romanoff… — он запнулся, нахмурился. — Herr Leutenant… Romanoff? (Григорий Яковлевич Романов... господин лейтенант... Романов?)

Офицер поднял голову.

— Romanoff? — он произнёс медленно. — Wie die Zaren? (Романов? Из царей, что ли?)

Писарь пожал плечами.

— Vielleicht… Zar? (Кто его знает... Царь?)

Гриша Романов стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он ничего не понимал, кроме своей фамилии.

— Я водитель, товарищ… господин… — пробормотал он. — Шофёр.

— Was sagt er? — спросил офицер. (Что он говорит?)

— Fahrer. Chauffeur, — перевёл писарь. (Водитель, шофёр)

Офицер ещё раз посмотрел на фамилию.

— Interessant… (Любопытно)

Он встал, обошёл Гришу кругом, как редкую находку.

— Sie bringen ihn nicht zu den Pferdeställen, — тихо сказал он часовому. — In die Küche. Essen geben. (Не нужно его на конюшню, отведите на кухню, дайте поесть)

Гриша удивился. Его не повели к остальным — за конюшни. Его отвели на кухню, дали миску густого супа и ломоть хлеба.

Повар, здоровенный дядька, подмигнул без злобы:

— Heute bist du etwas Besonderes, was? (Ты что, какой-то особенный?)

Гриша не понимал и молча ел, стараясь не показывать удивления.

Через час его привели в бывший колхозный гараж. Под навесом стояла знакомая, до боли родная машина — полуторка. Немцы уже закрасили звезду на дверце, но форма кабины, руль, запах бензина — всё своё.

— Fahren? — спросил офицер. (Водишь?)

— Ну да... — осторожно кивнул Гриша.

Офицер улыбнулся:

— Gut. Unser… besonderer Fahrer. (Хорошо, наш особенный водитель)

Он повернулся к конвоиру:

— Begleiten Sie ihn. Aber keine Dummheiten. Das ist… Romanoff. (Сопровождаешь его. И чтобы без глупостей. Это... Романов)

Фамилию он произнёс почти с уважением.

Гришу посадили за руль. Дали первое задание: отвезти мешки с мукой в соседнее село.
Он завёл двигатель. Сердце билось чаще, чем мотор. Живой. За рулём. Значит — живой.

Дни потянулись однообразные. Туда груз, сюда груз. Немцы не гоняли свои военные машины по мелочам — берегли. А трофейная полуторка работала без отдыха.

Конвоир, молодой ефрейтор, со временем стал скучать.

— Du fährst gut, Romanoff, — говорил он, закуривая. — Sehr gut. (Хорошо водишь, Романов, очень хорошо)

Гриша только кивал.

Однажды, в полдень, ефрейтор потянулся:
— Ich habe Hunger… Mittagessen. (Что-то я проголодался, пора обедать)

Он оглядел пустую дорогу.

— Fahren Sie allein. Kein Problem. (Сам поедешь, без проблем)

И вдруг, усмехнувшись, добавил с лёгким поклоном:

— Bitte… fahren Sie, Eure Hoheit. (Прошу, поезжайте, ваше высочество)

Гриша не понял последнее слово — оно звучало необычно.

— Вас? — переспросил он.

Ефрейтор рассмеялся:

— Eure Hoheit! Zar! (Ваше высочество! Царь!)

И махнул рукой:

— Los, los! (Трогай!)

Гриша медленно тронулся.

Сначала он ехал по привычному маршруту — к райцентру. Потом на развилке руки сами повернули руль в другую сторону, на восток.

Если не сейчас — то никогда.

Он нажал на газ.

Когда двигатель закашлялся без бензина, он уже въехал в густой лес. Машину спрятал между деревьями, снял распределитель, чтобы случайный патруль не смог быстро завести.

Постоял, прислушался.

Тишина.

— Ну что, ваше высочество… — пробормотал он сам себе. — Пора домой.

Он пошёл на восток.

Через сутки встретил окруженцев.

— Ты откуда?

— Из плена.

— Сбежал?

— Ага.

— Как?

Гриша пожал плечами:

— Повезло.

Про «царя» рассказывать не стал, не поняли бы юмора.

Через проверки, фильтрации, недоверчивые взгляды, допросы и недомолвки он всё же вернулся в строй. Про плен не распространялся.

— Водитель? — спросил капитан.

— Так точно.

— Ну так води.

Ему дали такую же полуторку — только со своей, красной звездой на дверце. Когда он впервые провёл рукой по краске, будто что-то внутри стало на место.

Всю войну он провёл за рулём. Сначала — к Москве. Грязь, снег, отступления. Потом — обратно. Украина, Румыния, Венгрия.

Весной 1945-го он въехал в Будапешт.

— Романов! — крикнул комбат. — Подгоняй машину!

— Есть!

Он улыбнулся. Привычная работа. Просто водитель. Просто живой.

А там и Победа.

После демобилизации он не смог без руля. Пошёл работать на «скорую». Сирена, ночные вызовы, роды в машине, инфаркты, аварии.

— Дядя Гриша, быстрее! — кричал фельдшер.

— Держитесь! — отвечал он, выжимая максимум из двигателя.

Со временем он получил все возможные водительские категории. Начальство ломало голову — чем наградить? И однажды его вызвали в управление. Начальник торжественно протянул новые права — с красной полосой.

— Решением министра МВД республики… вам разрешается в экстренных случаях отступать от правил дорожного движения.

Гриша... да нет, уже Григорий Яковлевич хмыкнул:

— То есть можно?

Начальник улыбнулся:

— Вам — можно. Самого министра доверие.

Григорий покрутил документ в руках.

— Слыхал бы тот ефрейтор…

— Какой ещё ефрейтор?

Романов махнул рукой, не стал уточнять, чьей армии ефрейтор:

— Да так. Один назвал меня «ваше высочество», по фамилии.

Начальник управления рассмеялся:

— Ну и как... ваше величество, теперь ваша душенька довольна?

Григорий Яковлевич Романов сел в свою машину скорой помощи, завёл мотор.

— Поехали, царская карета, — сказал он тихо. — Служим дальше.