Егоркино детство

Егорка закрыл кур в курятнике и, прихрамывая, устало заковылял к крылечку своего дома. Намаявшаяся за день больная нога ныла, просила отдыха. Он долго растирал её обеими руками через изрядно поношенную штанину, надеясь победить боль.

Он сидел, позволяя уходящему на отдых солнышку приласкать его. Лучи поглаживали его высокий лоб, перешагивали через густые брови и ресницы, переползали со щеки на нос и на другую щёку, пробегали по полным губам. А по босым ногам крохотными иголочками уже неслась желанная прохлада.

Сердце его дрогнуло, когда к покосившемуся от старости забору подошёл немолодой мужчина в солдатской форме с вещмешком за плечом.

«Может, весточка от отца?», — на мгновение искорки надежды вспыхнули в глазах Егорки.

Незнакомец с недоверием рассматривал потемневшие, почти чёрные, вероятно, от дождя и снега, стены небольшого дома, как будто устало присевшего от долгих лет.

Заметив мальчишку на ступеньках крыльца, военный огорчённо произнёс:

— Парень, извини... Я, видать, ошибся. Мне сказали, что в доме этом постоялый двор, — он вытер пот со лба и попросил, — ты мне хотя бы воды дай.

Егорка поднялся и радостно направился к постояльцу.

— Не ошиблись, здесь такой, — и, открывая калитку, смущенно добавил, — да, не похож наш дом на постоялый двор, это его так в деревне прозвали…

Он приветливо улыбнулся гостю.

— Проходите в дом. И воды дам, и накормлю, чем смогу. Меня Егором зовут.

— А меня — Иваном. С фронта еду. Надо дождаться в вашей деревне парохода, — доложил он, быстро шагая по двору.

Зайдя в дом, солдат взглянул на иконы в красном углу, перекрестился и пошёл к столу под ними.

— А хозяин-то где? — спросил он, присаживаясь на широкую лавку, тянувшуюся вдоль стены.

Егорка поднёс ему ковш с водой.

— Пейте, холодная ещё, совсем недавно на колодец ходил. Кадка с водой вон там стоит, — махнул он рукой в сторону тумбочки у двери.

— А хозяин-то где? — переспросил Иван, когда напился.

— Я — хозяин, — спокойно ответил Егорка.

— Как это?! А родители где?!

— Отец воюет, как и все. Мать умерла год назад. А бабушек и дедушек у меня нет,— вздохнув, пояснил он.

Иван сочувственно покивал головой и с интересом взглянул на подростка. Худой и высокий, кудрявый и смуглый, мальчишка показался ему похожим на цыганёнка.

— Да не цыган я! — заметив его изучающий взгляд, решил уточнить Егорка. — Хотя частенько меня за него принимают. У меня отец такой же черноволосый и тёмноглазый. Я на него, говорят, очень похож. И не смуглый я, а загорелый просто.

— Ты красивый парень, Егор, — улыбнулся Иван.

— Красивый! Скажете тоже, — засмущался Егорка, приглаживая свою густую, непослушную шевелюру.

— Да что это я вас разговорами кормлю, — спохватился он. — Негоже гостю за пустым столом сидеть.

Запоздало заметив, что у Ивана левый рукав гимнастёрки заправлен за ремень, Егорка заторопился.

— Я вам сейчас быстро яйца и картошечку почищу. Ещё утром сварил.

Пока хозяин накрывал на стол и готовил нехитрый ужин, Иван огляделся. Слева у двери прислонился к стене деревянный зимний курятник, справа за занавеской спрятался умывальник, рядом — кадка с водой. В центре стояла большая печь, к ней жалась летняя печурка-плита. С другой стороны к печи прислонился шкаф, от него до стены тянулась ещё одна занавеска, отделяющая небольшое пространство, вероятно, для детской кровати. Кровать родителей занимала место в противоположном углу. На спинку кровати опирался буфет. Рядышком с ним у стены - комод, да маленький столик с самоваром у обеденного стола. Только пара полок с книгами над комодом выбивалась из привычной картины деревенского быта.

«Обычная изба, — подумал Иван, — уж точно — не постоялый двор. Но чисто… Ни пылинки, ни соринки…».

Егорка, заметив, как новый знакомый осматривает его скромное жилище, поторопился пояснить.

— Не уютно у меня. Я все мамины рукоделия убрал, — он показал на сундуки под кроватью, — мама и занавески на окна красивые выбирала, и дорожки на комод да белые полотенца любила вышивкой украшать, и половики весёлые на полу густо лежали, а подвесы на кровати какие были — загляденье просто!

— А убрал-то зачем?

— Сохранить хочу. Вот отец вернётся, тогда... — он спохватился, — угощайтесь. Всё готово.

Егорка поставил на стол миски с уже почищенными картошкой и яйцами, солонку, и сам присел к столу.

— Угощайтесь, — повторил он. — Еда у меня, конечно, простая. К картошке, конечно бы, огурчиков малосольных да лучку зелёного… Но нет их у меня в огороде, сил на них не хватает, — вздохнул мальчишка.

— А ты, Егор? Есть не будешь что ли? — спросил Иван.

— Да я на яйца эти уже и смотреть не могу, надоели… Но что делать? Есть-то надо… Силы для работы нужны, — он снова вздохнул. — Вот когда бабульки наши деревенские меня огурчиками да лучком одаривают, тогда для меня это просто праздник… — улыбнулся Егорка.

Он пододвинул миски поближе к Ивану и продолжил.

— Вот только и хлеба у меня нет. Да и ни у кого в деревне его нет. А печь лепёшки я так и не научился. Наши деревенские их из высушенных пестиков, крапивы, да шишек клевера пекут. Кто во что горазд. Вы знаете, что такое пестики? Вы деревенский?

— Городской. Хотя родился в деревне.

— Городской? Тогда вам, поди, интересно будет про нашу жизнь узнать. А пестики – это полевой хвощ…

Ему вдруг захотелось поведать гостю о своей жизни. О том, как они уже третье лето, начиная с июня сорок второго, всем классом работают в колхозе, помогая матерям и старикам. Весной, кто постарше, — идут за плугом. Кто помладше, — вицей лошадь подгоняют. И в севе участвуют. Сенокос без них не обходится. А после жатвы цепью ходят по полю, собирая колоски, все — до единого, так как каждый колосок дорог. И про то, как тоненькие брёвнышки на маленькие чурочки пилят да колют, — для колёсных тракторов, которые на дровах работают.

Иван слушал и качал головой.

— Зато нам в обед черпак каши дают, — похвастался Егорка. — А если осенью на трудодни горстку-другую муки кинут, то это — праздник! Мама тогда ещё шанежки с картошкой и пшёнкой пекла, пирожки с пестиками… Малюсенькие.., — он сглотнул слюну.

Заметив, что Иван уже перестал есть, Егорка снова спохватился:

— Я вам сейчас молочка налью... — он выбежал в сени и вернулся с крынкой молока. — Полезное оно, козье молоко. Пейте.

— У меня в мешке сухарики есть. Достань, Егор. К молоку.

Егорка с радостью стал грызть сухарик, зажав его в мозолистой ладошке. Он отвернулся к окну, чтобы смахнуть украдкой задрожавшие на глазах непрошеные слезы. Вспомнил дразнящий аромат хлебушка из детства, который пекла мама. С хрустящей румяно-рыжей корочкой. Вспомнил, как она всегда говорила, доставая хлеб из печи: «Свежий хлебушек пахнет счастьем!». Вспомнил, как быстро съедал румяные корочки, а мякиш подсушивал, посыпал солью и поджаривал на печных щипцах перед огнём маленькой печурки. Незабываемое детское лакомство — сухарики-жареники. Егорка хотел рассказать, как часто сейчас ему эти жареники снятся, но постеснялся.

— Хорошо, что козье молоко сдаче в колхоз не подлежит. Выручает оно меня. Зорька, конечно, заботы требует. Кроме сена на зиму, сколько ещё надо ивовых да осиновых веток для неё наломать.

— Хозяйственный ты, Егор. Хозяйственный.

— Да какой там хозяйственный, — перебил он Ивана. — Огород у меня небольшой, много ли мне одному надо? Картошка, в основном, да всё только самое необходимое. Горох люблю. Мама такую вкусную гороховую и картофельную кашу варила... Ячменная полоска — для кур. Вот и всё хозяйство… — Егорка неожиданно улыбнулся. — Вот ягодами полакомиться — это радость, если успеешь с утра до работы за ними сбегать. Или в дождь, когда работы в колхозе приостанавливаются. Да за грибами ещё прогуляться…

Он помолчал и добавил:

— Летом-то жить хорошо, хоть и без хлеба… А вот по весне, — он на секунду замялся, — я не жалуюсь… По весне — голодно. Тогда и хорошо вымытые да высушенные в печке картофельные очистки – большая радость да самое вкусное лакомство…

Егорка неторопливо грыз сухари, растягивая удовольствие. Иван молчал, прислушиваясь к грустному шёпоту рябины, вместе с вечерними сумерками заглядывающей в окно.

— Я с вами как будто с отцом поговорил, — вдруг неожиданно для самого себя прошептал Егорка.

Иван по-отечески погладил его по волосам.

— Держись, парень, держись, — Иван похлопал его по плечу. Растроганный его словами, он встал, походил по комнате, подошел к полке с книгами.

— Хорошо учишься, Егор?

— При маме отличником был. Она радовалась. Сейчас сдал, конечно, маленько. Уже в шестой класс перешёл! Мама читать любила. Она из образованных была. И меня читать приучила. Это её книги.

— Почему мать-то так рано умерла?

— Не знаю… Хворала она в последнее время. Отец колотил её частенько, ревновал — она красавицей была да и моложе его намного... А он выпить любил. Пьяный руки распускал.

— Батя-то даёт о себе знать?

— Он матери писал. Как узнал, что мать умерла, ни одного письма больше не было. Не знаю, жив ли. А мать просила хозяйство сберечь до его возвращения. Верила, что вернётся. Я обещал, что сберегу. Да и мне без кур, хоть их всего три, и Зорьки не прожить, — помолчав немного, добавил, — это мама мне подсказала постояльцев на постой пускать, если совсем туго будет. Да чтоб одиночество не грызло… Особенно зимой. Да чтоб штаны не потерять.... — он снова помолчал, а потом продолжил, — я, конечно, не сразу решился превратить наш дом в постоялый двор, страшновато было незнакомых людей в дом приглашать, да нужда заставила…

— Понимаю, тяжело тебе одному, Егор, — Иван снова похлопал его по плечу, взъерошил волосы.

— Да я попривык уже… Вот зимой — потруднее. Полоскать бельё в проруби на реке в ледяной воде — просто ужас… Руки стынут так, что аж пальцы сводит… Не люблю зиму. Холодно. И дрова приходится экономить. Хорошо, что дровяник большой, отец позаботился, много заготовил, когда на фронт уходил... Его не призвали сразу, когда война началась, ему уже за сорок тогда было. Он осенью добровольцем ушел.

Иван походил по дому, снова сел к столу.

— Егор, а с ногой-то что случилось?

— Да когда за Зорькой бегал, споткнулся и упал. Ногу подвернул так, что ступню сломал. А она, зараза, срослась неправильно… Да и сохнуть, зараза, начала… — он сердито постучал кулаком по ноге.

Иван, увидев, как Егорка по-детски злится на свою ногу, обратился к нему:

— Егор, давай я помогу тебе, чем смогу… Ну, вот хотя бы воды наношу, — и он, не дожидаясь ответа, направился к кадке с водой, подхватил свободное деревянное вёдро и вышел из дома.

Улица встретила его тишиной и прохладой. Он жадно вдыхал запах покошенной травы, неторопливо шагая по улице.

У колодца стояла женщина с уже полными вёдрами, она внимательно оглядела незнакомца, приветливо кивнула и поинтересовалась:

— А вы кто такой будете?

— Я – проезжий. У Егора остановился на ночлег. Вот решил помочь ему немного… — Иван растерялся, увидев красивую женщину.

— У Егорки? — она глубоко вздохнула. — Славный парень Егорка. Как он по матери горевал, как горевал… Мы уж думали, что и не оклемается вовсе… Шибко волновались за него. Но ничего, встал, взял себя в руки, — женщина вдруг всхлипнула, — он говорит, что обещание матери дождаться отца на ногах его держит, — она смахнула слёзы, — славный он парень, ведь как тяжело ему с больной ногой, как тяжело.., но он от других отставать не хочет… Учебу не бросил, и в колхозе не в отстающих, да и хозяйство своё бережёт… — она ещё раз оглядела Ивана. — Помочь решил? А самому-то тебе помощь не нужна? Давай-ка помогу с колодцем-то справиться…

Дома Ивана встретил Егорка недовольным ворчанием:

— Спасибо, конечно. Но я сам привык всё делать, вы же – мой гость…

Он подошёл к окну и по-хозяйски заметил:

— Стемнело уже. Спать пора. Я сейчас с рассветом встаю. Если с утра по хозяйству ничего не успею сделать, то вечером сил уже не хватает. Нога, зараза, виновата… А в колхозе работы хватает… Самовар вам утром поставлю. Ложитесь на кровати. Бельё чистое. А я за печкой сплю, ­— и, чтобы не мешать Ивану, скрылся за занавеской.

Егорка сел на кровать и снова обеими руками долго растирал больную ногу, надеясь победить боль. Но усталость взяла своё и он быстро уснул.

А Иван не мог уснуть. Взволнованный такой неожиданной встречей с одиноким мальчишкой, он не мог успокоиться, размышляя о его судьбе. «Вот война закончится и я… навещу его, проведаю, как он… А там… Там видно будет», — неожиданно подумал он и, довольный своим решением, закрыл глаза.

На следующий день Егорка проводил Ивана до пристани.

— Ты верь, Егор, как верила мать, что вернётся твой отец. Вот война закончится и вернётся, — обнимая его, как родного, пытался на прощание обнадёжить его Иван.

Подождав, пока в лёгком тумане большой северной реки скроется пароход, Егорка поспешил домой. Снова хлопотать по хозяйству. И ждать отца. Ждать, не теряя надежды.

Эпилог:

Он дождался. Отец вернулся. Но не радостной была встреча.

Сходив на могилу жены, отец запил. А потом… Продал дом.

— Мне нечего здесь больше делать. Пойду, куда глаза глядят. И ты уходи, Егор…

Куда идти?!

Снова один. И без надежды. И с горькой обидой в душе...

Но спустя много лет, в дверь большой городской квартиры Егора, капитана речного пароходства, постучал старик.

— Мне некуда больше идти, Егор. Мне пора умирать... — виновато пряча глаза, пробормотал он.

В седом худом старике Егор узнал отца.

— Заходи, отец, — широко распахнув дверь, тихо вымолвил он.