Эх, щучье веленье...

Изрыгая клубы черного дыма, по зимней дороге неслась печь.

На печи сидели двое: русоволосый, широкоплечий парень в расшитом зо́лотом кафтане и непрестанно хохочущая девица в собольей шубке.

– Эгей, пошла-распошла, кирпичная! – лихо покрикивал парень. – Что ты, как нетопленая? Прибавь ходу!

С разгона печь влетела в деревню, распугивая кошек и ребятишек. Прохожие прыгали в сугробы, чтобы не столкнуться с подпрыгивающим на ухабах чудовищем. Рыжая девка, шарахнувшись от печи, обронила с коромысла оба ведра, разлила воду и сама плюхнулась в снег. Это особенно потешило сидевших на печи – они обернулись, тыча пальцами в сторону девки.

Печные наездники глядели назад – и не заметили, что на выезде из деревни чуть не сбили старуху с посохом, неспешно идущую по дороге. Но печка сама остановилась в трех шагах от старухи.

От резкого толчка парень с девицей чуть не свалились с печи в снег. Девица продолжала визгливо смеяться.

– Чего встала-то? – удивился парень. – Я разве велел останавливаться?

– Ты что это, молодец, людей пугаешь? – снизу вверх спросила его старуха.

Удивленный парень с головы до ног оглядел бабку.

Нищенка? Вроде не похоже. Одежка хоть и поношенная, а добротная: темная юбка, кацавейка мехом наружу, темный платок на голове... Кто такова?..

Парень тряхнул головой, отгоняя досужие мысли (размышлять он не любил и не умел). Отозвался сердито:

– А с чего я перед тобой, старая, ответ держать должен? Аль не знаешь, с кем говоришь?

– Не знаю, мил-человек.

– Я тебе не мил-человек, а царевич Емельян, без пяти минут царев зять. А это невеста моя, царевна Несмеяна. Я во всем царстве человек самый уважаемый. Вот ты, дура старая, мне поклон не отдала, а сильнее меня, может, во всем мире волшебников нету!

– Ой ли? – усомнилась старуха.

– Вот тебе и «ой ли»! – передразнил ее парень. – Вот, гляди... По щучьему веленью, по моему хотенью – сорвись во-он с той баньки крыша да улети в лес!

С баньки, что виднелась из-за забора, снялась крыша и низко, тяжело полетела в сторону леса. Народ, собравшийся вокруг, тихо зашушукался, но в полный голос никто не произнес ни слова.

– Видала, старая? – горделиво спросил Емельян.

– Видала, что после твоей потехи людям баню чинить придется.

– Вот дура баба! Не поняла, что на свете нет ничего сильнее моего хотенья!

– Ты вроде какое-то щучье веленье поминал?

Парень на миг смутился:

– Это так... это ерунда. А главное, что никому меня не осилить! Ни Черномору, ни Кащею, ни Яге!

– А они пробовали?

– Чего? – не понял парень.

– Пробовали они тебя осилить? – переспросила старуха. – Черномор, Кащей, Яга... откуда ты знаешь, что ты их одолеть можешь?

Емельян растерялся. Скинул шапку, поскреб затылок.

И тут царевна перестала хохотать. Сказала неожиданно унылым голосом:

– Желаю.

– Чего желаешь, Несмеянушка? – обернулся к ней жених.

– Желаю, чтоб ты доказал, что всех сильнее. – Девица вздернула длинный, острый нос. – Завтра у батюшки пир будет. Желаю, чтоб на тот пир ты повелел явиться... да хоть Яге. На ее избушку поглядеть желаю. Сроду не видала домов на курьих ногах.

– Да зачем нам Яга, зазнобушка?

– Затем, что желаю. И пусть ее избушка нам спляшет! Не позовешь завтра избушку – сызнова плакать начну. Батюшка огневается, свадьбы не будет... А сейчас домой желаю. Зазябла.

– Нешто на печи зазябла, сердце мое?

– Сей же миг начинаю плакать! – пригрозила Несмеяна.

– Не надо плакать, всё тебе будет... По щучьему веленью, по моему хотенью – поезжай, печь, во дворец!

Печка круто развернулась, снеся ближайший забор, и унеслась прочь.

Только тогда из толпы донеслась негромкая, но крепкая и многоголосая брань.

– Давно у вас такие безобразия? – спросила старуха седого мужика.

– Куда там! Недавно еще был этот царевич попросту Емелькой. Лентяй и дурак. Сидел на печи да ел калачи. Да вот повезло ему поймать говорящую щуку. Вроде даже и не ловил – случайно ведром зачерпнул. И щука та, чтоб откупиться, ему силу волшебную дала.

– Вот оно как... – негромко сказала старуха.

И пошла себе прочь, тихонько приговаривая:

– Избушка моя им понадобилась... ишь ты... избушка... Обнаглели вконец...

* * *

Тяжелый лом раз за разом ударял в лед, пробивая полынью.

– Выходи, Водяной! – несся над рекой грозный голос Бабы-Яги. – Выдавай мне Щуку головой!

Лом ухнул в лед с такой силой, что вырвался из старухиной руки и ушел на дно.

Тут же из воды донеслось возмущенное кваканье:

– Сдурела, бабка? Железякой – да по голове?!

Прорубь начала расширяться, словно кто-то снизу дышал на лед, проделывая «глазок».

Яга осторожно отступила от края полыньи, чтобы лед, ставший тонким, не подломился под ее стоптанными мужскими сапогами.

Из воды показалась лягушачья морда Водяного:

– Чего тебе, старая карга?

– Кому, может, и карга, а тебе, плотвицын ты сын, Яга Велесовна! Подавай сюда Щуку!

– Какую-такую щуку? У меня этого щучьего племени развелось...

– Не булькай, тина ты донная! Это щурят много, а Щука – одна!

– А ты, Яга, с чего вдруг ее требуешь? В твоей воле звери рыскучие, птицы летучие, гады ползучие. Рыб-то в покое оставь! Моя она, Щука!

– А раз твоя, так знаешь небось, что она учудила.

– Ты про Емельку?

– Про него. Про царевича Емельяна.

– Да... Щука из ума выживает. Разрослась с бревно замшелое, а соображать разучилась. Этот... царевич уже развлекался на бережку. Хочу, говорит, чтоб рыбы на полянку вышли да сплясали... Щука, положим, не вышла, а прочим рыбам, бедняжкам, пришлось на плавниках в траве покрутиться. Потом долго в воде не могли в себя прийти. Щука под корягу ушла, глаза прячет. Стыдно ей.

– Ах стыдно ей? А про деревню Листвянку она не слыхала?

– Что за Листвянка? Я тоже не слыхал.

– Да заехал к ним один дурень на печке. Почему, говорит, люди не летают, как птицы? И битый час вся деревня в воздухе висела. Ребятне-то оно ничего, даже понравилось, а из взрослых кое-кто и заикаться начал. Не утерпели мужики, всей толпой пошли на царский двор – жаловаться, чтоб царь будущего зятя унял. Царь, может, и поладил бы дело миром, да тут Емелька на крыльцо вышел. Топнул ногой, сказал слово заветное – и оборотил всю деревню зайцами. Так по лесу и скачут, если волки не съели.

Водяной аж кваканьем своим подавился. Помолчал немного, спросил осторожно:

– И с каких это пор ты за людишек заступаться начала, добрая душа?

– За людишек, может, и не стала бы. Но Емелька и до меня добрался.

– А может тебе, Яга Велесовна, самой потолковать с царем Аникеем? Уж тебя-то он послушает...

– Знаю я царя Аникея, – горько откликнулась старуха. – С тех пор знаю, когда не был он царем, а звался просто Аника-воин... Он, поди, уже на соседей нагрянуть замыслил. И на зятя своего очень в том надеется.

Водяной еще помолчал, затем сказал твердо:

– Может, ты, Яга, и права, а только Щуку я тебе не выдам. Твое дело земное, мое – водяное. В чужой прудок не закидывай неводок! Какой я буду речной хозяин, если за своих не встану? Моя рыба – в реке, а не в твоем кулаке!

– А тогда, – спокойно ответила старая колдунья, – велю Морозу Ивановичу, чтоб речку до самого дна в лед поморозил. А потом возьму топор, до дна прорублюсь, Щуку вместе с корягой на берег вытащу.

– Велишь? Морозу Ивановичу? Ква-ха-ха! С чего он тебя слушаться станет?

– А с того, что должок за ним. В карты мне проигрался. В дурака подкидного.

– Да нешто еще остались на свете такие недотепы, чтоб с тобой сесть в карты играть?

– Зимой в лесу скучно, а Морозко простоват...

Водяной задумался. Затем медленно погрузился под воду.

Яга уселась на прибрежную корягу и приготовилась ждать.

И не вздрогнула, когда из проруби, ломая ледяные края, высунулась жуткая зубастая морда в мутно-зеленой чешуе.

– Давно мы с тобой, хвостатая, не видались! Эк ты вымахала – бревно бревном! А мне сказывали, что Емеля тебя ведром из воды вычерпнул. Врут?

– Врут, – глухо отозвалась рыбина. – Я поозоровать хотела, ведро раскусить. Только высунула голову из полыньи, а он меня под жабры – хвать! И на лед выволок!

– Ишь ты! Емелька-то хоть глуп, а силен. Что ж ты, подруга, так опростоволосилась... э-э... опросточешуилась? Не могла за себя поскромнее откуп предложить?

– Видать, Яга, тебя никогда за жабры не держали!

– Чего не было, того не было, – скромно признала Яга.

– Вот... Я дышать толком не могу, а он, гад, что-то про уху приговаривает. Со страху чего не наобещаешь!

– Ладно, дело понятное. Попользовался он силой волшебной, покуролесил – и хватит. Забирай, подруга, свой подарок назад.

– Давно бы забрала, да не могу. Подарок на мою жизнь завязан. Покуда Щука еще под водой ходит, жабрами шевелит да прочих рыб глотает – будет Емеля моим веленьем свое хотенье исполнять.

Яга присвистнула:

– Это ты, колода с жабрами, попалась!..

– Как на сковородку угодила! – подтвердила Щука. – Зачем ты только меня, дурищу, когда-то говорить выучила?

Яга промолчала, поджав губы. Она тоже вспомнила, как обучала человеческой речи молоденькую смышленую щучку... ох, как давно это было!

– Но ведь ты – могучая колдунья. Нешто ты с моим рыбьим словом не совладаешь? Мое веление супротив твоего запрета – что карась супротив сома!

– Ерш, – поправила ее старуха. – Колючий ерш, а не карась. Ты не один век в реке живешь, много силы скопила. Не спорю, одолела бы я тебя чарами. Но ведь ты, щукина дочь, колдовство к жизни своей привязала. Это ж так сила выросла...

– А мне, – горестно продолжила Щука, – теперь перед всем речным царством стыдно. А выход только один. Бери меня, Яга, в котел, вари уху. Нет рыбины – нет беды.

– Старая ты, – сердито ответила Яга. – Мясо тиной будет пахнуть, какая из тебя уха! Да и память у меня еще не отшибло.

– Память тут при чем?

– При том. Доброты у меня маловато, зато вместо доброты справедливость есть. Кому должна – про то не забываю. Помню я, как обронила в реку колечко волшебное – а ты его нашла. И еще помню, как ступа моя прежняя от старости раскололась, а мне надо было за единую ночь из Тридевятого царства в Тридесятое попасть. Ты меня по реке на себе к утру домчала! А еще помню я, как Морской Царь на нашего Водяного войной пошел. В реку слуг своих от устья привел – акул да спрутов. А на берег полезли крабы громадные. С крабами мои звери разделались, а кто на акул поднял всю речную живность, а? Водяной-то струсил тогда...

– С акулами мы славно разделались! – с удовольствием припомнила Щука. – Даже раки, и те не попятились! Как скопом на такую навалишься... да и вкусная она, акулятина-то! А которые уцелели, тех мы гнали до речного устья – назад в Море-Окиян.

Голос Щуки дрогнул:

– Море... Знаешь, Яга, а ведь у меня за всю жизнь одна мечта и была – море повидать, на чудеса его полюбоваться...

– Чего ж не сплавала?

– Сперва молода была, боялась – сил не хватит. Потом стара стала, боялась жизнь менять. А теперь, когда я и старость пережила... не старость у меня уже, а древность... ничего я не боюсь. И поплыла бы, да сил нет. Я уже и плаваю-то еле-еле, все косточки болят... Смешно, да? Никому не сказала бы про такое. Потому как у меня и подруг-то не было, кроме тебя.

– Вот... И сражались мы вместе, и дружили... Но завтра Емеля потребует, чтоб моя избушка на пиру для царя и бояр сплясала. А послезавтра захочет, чтоб я в войну ввязалась, которую царь начнет. По щучьему веленью захочет! А потом чего потребует?

– Да, – согласилась Щука. – Я тоже заметила. Сначала он всего-навсего попросил, чтоб ведра с водой сами до дому дошли. А теперь...

– Чем дальше, тем больше, – кивнула Яга. – И теперь мне выбирать приходится: или слушаться его приказов поганых, или тебя убить. Только два выхода... эх...

Яга подперла щеку кулаком и задумалась.

* * *

Царь Аникей надеялся, что ненаглядная его доченька Несмеянушка уже забыла свой вчерашний каприз, а стало быть, пир пройдет гладко и весело. У царя были планы на эту попойку. Надо было поговорить мирком да ладком с послами иноземными. Выяснить, будут ли их царства-государства союзниками Аникею в задуманной им войне против царя Дорофея.

А потому царь досадливо поморщился, когда влетевший в трапезную слуга заорал на весь терем, что на подворье царское заявилась избушка на курьих ножках.

Гости (даже иноземные) про избушку были наслышаны, а потому перепугались изрядно. Только царевич Емельян, порядком захмелевший, поднялся из-за стола и громко заявил:

– Не бойтесь, люди добрые! Это я своим хотением велел избушке сюда явиться. Пойдемте, глянем на нее!

Пьяные гости толпой вывалились из терема – и притихли.

Избушка выглядела грозно – массивная, бревенчатая, на мощных коренастых лапах. С дубовых темных бревен свисали бороды мха. Изба была повернута к царскому терему глухой стеной – ни двери, ни окна.

Всем как-то сразу захотелось обратно в терем – и чтобы дверь запереть покрепче.

Но Емельян, стоя на крыльце, топнул ногой:

– По щучьему веленью, по моему хотенью – пляши, избушка!

И откликнулись на эти слова, звякнули внутри избушки гусли.

Избушка неуклюже притопнула. Перевалилась с ноги на ногу.

Гусли внутри зазвенели веселую плясовую.

Избушка снова притопнула – и пошла по кругу в такт мелодии, все быстрее и быстрее. Ноги все ловчее выделывали коленца, круг ширился. На пути у избушки оказались сани какого-то запоздавшего гостя – громадные курьи лапы стоптали сани в щепки, даже не замедлив ходу.

– Эй, ты чего?! – возмутился хозяин саней – и замолчал, увидев, как избушка углом задела угол амбара. Прочный, сложенный из толстых бревен амбар содрогнулся, крыша от удара просела внутрь.

– Останови ее! – крикнул царь Емельяну.

Царевич снова топнул ногой:

– По щучьему веленью, по моему хотенью – остановись, избушка!

Музыка не прервалась, разошедшаяся изба не замедлила пляса. Только выкинула лапу вбок – и пнула крыльцо. Раздался хруст, в воздух взвились щепки, крыльцо превратилось в груду ломаных досок – и из этой груды вылез потрясенный царевич.

Разом протрезвевшие гости ринулись в терем. Да, высокого крыльца больше не было, но это не помешало перепуганным боярам и иноземным послам. Они вскарабкались по груде досок. Последним в сени ворвался Емельян – и все дружно захлопнули дверь, задвинули засов.

И тут же терем содрогнулся от страшного удара.

Гости поспешно закрывали ставни. Емельян орал про веление и хотение. Несмеяна визжала под лавкой. Царь Аникей в щелку меж ставней глядел, как во дворе дружинники осторожно окружают избушку. В атаку не бросался никто. Да и как атаковать взбесившуюся двуногую осадную башню?

Удар следовал за ударом. Забитый до полусмерти терем не выдержал, одна стена обрушилась.

– Сдаемся! – заорал в пролом царь Аникей, который несколько поумнел со времен своей молодости, когда звали его Аникой-воином.

Избушка остановилась напротив пролома. Теперь она была повернута к терему потемневшим от времени крыльцом. И на крыльце стояла Яга.

– Отойди-ка, царь-батюшка, – сказала она учтиво. – Мне с зятем твоим потолковать надобно.

– Да какой он мне зять? – поспешил отказаться Аникей. – Свадьбу не играли – в семью не брали!

И поспешно посторонился, чтоб не заслонять Емельяна.

Гости стихли. Даже Несмеяна уняла визг и выглянула из-под лавки.

– Ну что, царевич? – кротко спросила Яга. – Хорошо ли для тебя моя избушка сплясала? Довольна ли твоя душенька?

– Да что ж это такое? – возопил Емеля. – Я же сказал: по щучьему веленью...

– Нет больше твоей Щуки, – горько перебила его Яга. – Ничего не стоит твое хотение.

Емеля потрясенно онемел.

– Возвращайся-ка ты, Емелька, в родную деревню, – строго посоветовала Яга. – Жил ты чужой, дарёной силой – попробуй теперь жить своим умом... которого у тебя нет. Но ты уж как-нибудь...

Она уже шагнула к приоткрытой двери, чтоб уйти в избу, но что-то вспомнила, обернулась:

– Как домой пойдешь – деревню Листвянку обойди за три версты. Помнишь листвянских мужиков, которых ты в зайцев превратил? Как твоя сила кончилась, те зайцы вновь людской вид приняли. Ходят пока еще вприпрыжку – по привычке-то. Но это не помешает им набить тебе морду всей стаей... то есть всем миром.

Сказала, ушла в избу и дверь за собой захлопнула.

Избушка бодро зашагала с царского двора. По пути так пнула створку ворот, что та слетела с петель.

Проводив боевую избу взглядами, все обернулись к съежившемуся Емеле.

– Такие дела, парень, – веско сказал царь Аникей. – Надо бы тебя на воротах повесить, как собаку, за всё, что ты натворил. Дурень ты, дурень... такую силу проворонил, такую власть... Но раз Яга Велесовна сказала – в деревню, я ее уважу. Ступай к себе, мужик, да не смей больше себя царевичем величать. Я тебе этот сан даровал, я его и отбираю.

Понурив голову, опустив широкие плечи, бывший царевич медленно пошел к двери.

– Емеля, стой! – разнесся над разгромленной трапезной крик Несмеяны.

Царевна ящеркой выползла из-под лавки и кинулась к Аникею:

– Батюшка родный, свет мой ясный! Не губи ты судьбу мою девичью! Ты не дурака Емельку пожалей, ты надо мною смилуйся! Что обо мне люди говорить будут? Просватали Несмеяну за мужика, да и тут не сладилось... Кто меня после этого замуж возьмет? Останусь я в старых девках, не подержишь ты, батюшка, внучат на руках...

Аникей заколебался.

Почувствовав отцовскую слабину, Несмеяна продолжала ласково:

– Ты, батюшка, погляди на прочие царские да королевские семейства. Нешто там своих дурней да простофиль нету? Наш-то не хуже прочих будет!

Емеля смирно стоял у дверей, ожидая, как решится его судьба.

Царь махнул рукой:

– Ан будь по-твоему, дочка! Уж какой ни есть, на базар не везть...

Несмеяна от радости расхохоталась так, что у всех вокруг заложило уши.

* * *

Тяжелая ступа стояла на морском берегу, над обрывом, и чайки пронзительно кричали над нею.

Яга осторожно вынула из ступы глиняную корчагу:

– Вот и долетели. Сейчас спустимся по тропинке – тут и будет твоя мечта.

Из корчаги высунулась блистающая чешуей Золотая Рыбка:

– Да зачем тебе спускаться? Кидай меня, подруга, прямо с обрыва. Уж я-то о воду не разобьюсь!

– Ну да, а чайки? Еще решат, что я их покормить вздумала! Не забывай, что ты теперь не с бревно величиной!

Золотая Рыбка затрепетала переливающимися плавниками:

– Ох, никак не привыкну... А какой я теперь красавицей стала! Все-таки, Яга, велика твоя сила волшебная!

Старая колдунья осторожно, чтобы не разбить корчагу, спускалась по тропе к морю. На слова Золотой Рыбки ответила добродушно-ворчливо:

– Велика, не велика... Тут ведь вот что главное: если у тебя лишь один выход, подумай хорошенько – и найдешь второй. Если два выхода, да оба тебе не нравятся, подумай хорошенько...

– И найдешь третий! – радостно перебила ее Золотая Рыбка. – Ах, какое тело! Какое чудесное тело! Хоть зубы и не те, что прежде были, зато кости не болят! Я раскрою все тайны моря!

– Смотри в невод не попади! – Яга осторожно выплеснула в море из корчаги воду вместе с Рыбкой.

Рыбка взметнулась на волну, заискрилась чешуей:

– В невод? Я?! Да никогда!..

И ушла на глубину.

Яга поглядела ей вслед, покрутила головой:

– Какой была, такой и осталась! Ежели за века ума не набралась, так и теперь не наживет. Об заклад можно биться, что сызнова попадет в заварушку с исполнением чужих желаний...

И колдунья неспешно стала подниматься по тропке на обрыв, к оставленной наверху ступе.