Эхо 13 Род, Которого Нет. Дориан и жёны. Том 6.1

От автора

Ну, что. Вы думали, я больше так не сделаю?

Те, кто со мной с начала, помнят второй том и книгу внутри книги. Тогда кто-то в комментариях написал, что автор окончательно сошёл с ума. (я это удалил. Ну, а че он)

Новость: автор поехал дальше. Добро пожаловать в Том 6.1.

Пока Аристарх выживает на острове, бьёт крокодилов дубиной и знакомится с девушками, которые кричат на него по-китайски, — мир продолжает жить. Жены дышат (некоторые — с трудом). Дориан считает секунды. Империя задаёт вопросы. Старые знакомые, которых вы могли подзабыть, напомнят о себе. И события, которые здесь произойдут, потянут за собой последствия в будущих томах.

Эта книга идёт параллельно шестому тому. Где-то будет отставать от его событий, где-то догонит, где-то пойдёт вровень — поймёте по ходу чтения. Основная линия повествования — Дориан. Несколько глав будут отданы женам. Вместе они покажут то, что осталось за кадром, пока камера следила за Аристархом.

Важное: эта книга необязательна к прочтению.

Том 6.1 — для тех, кто хочет погрузиться глубже. Кто хочет знать, что происходило, пока Аристарх был один. Когда он вернётся к своим, ему расскажут — коротко, в два-три абзаца, самую суть. Пересказывать этот том целиком в будущих книгах, я не стану. Какие-то нити отсюда всплывут позже, какие-то герои появятся снова, но полная картина — только здесь.

Кто хочет краткую выжимку — ждите седьмой, восьмой или девятый том. Там будет достаточно, чтобы не потеряться.

Кто хочет полную — вы на месте.

Поехали.

*****

Семь.

Цифра пришла раньше боли и сознания, раньше всего остального. Она просочилась откуда-то из глубины черепа, где мозг хранит те вещи, которые работают без разрешения, и встала перед закрытыми глазами чётко, крупно, как строчка приглашения, напечатанная золотым тиснением по чёрной бумаге.

Семь секунд.

Столько я провёл без сознания. Я знал это с такой уверенностью, с какой знал, что левая манжета моей рубашки сейчас расстёгнута, потому что холод металла запонки касался внутренней стороны запястья там, где не должен был касаться, а это означало, что механизм крепления разошёлся при падении, и запонка держалась только на нитке, которую я подшил три дня назад вручную, потому что казённый шов не выдерживал проверку на разрыв. Три дня назад, когда подобные вещи ещё входили в список дел, достойных внимания.

Глаза открылись.

Красный свет. Луна залила палубу оттенком, который ни один приличный светильник никогда бы не позволил себе выдать в помещении, где находятся люди. Свет ложился на мокрые доски, на тела, на чёрную жижу, покрывавшую палубу от бортов до надстройки, и в этом свете всё выглядело одинаково бесформенным, лишённым структуры, правил, порядка. Идеальная декорация для того, чем эта палуба и являлась, — места, где всё пошло к чертям.

Я лежал на правом боку, щекой в луже, тёплой, пахнущей железом и чем-то кислым, от чего желудок сжимался рефлекторно. Левая рука подо мной, онемевшая, сведённая в запястье. Правая вытянута вперёд, пальцы раскрыты, и в полуметре от них лежал мой клинок, блестевший мокрым грязным блеском в красном свете. Поза, в которой я лежал, нарушала всё сразу: правила падения, которым меня учили с двенадцати лет, базовую группировку при потере сознания, элементарный здравый смысл. Я просто упал туда, куда упал, и это раздражало сильнее, чем боль в рёбрах.

Тело доложило обстановку быстрее, чем мысли собрались в строй.

Источник обожжён. Каналы, через которые утром текло Эхо с привычной ровностью хорошо отлаженного механизма, сейчас ощущались, как трубы, через которые прогнали кипяток, а потом ледяную воду. Стенки потрескались, стыки разошлись, и в местах, где раньше я чувствовал знакомый гул, теперь зияли рваные провалы, тихие, как пустые комнаты в доме после переезда. Шестой ранг. Формально. Источник на месте, объём тот же, ёмкость та же, всё по документам. Только каналы, через которые эта сила должна проходить, обуглились до состояния, в котором я мог выжать из себя уровень третьего, может четвёртого ранга. Как водонапорная башня, полная воды, с расплавленными трубами.

Колено. Левое. То, на которое я рухнул, когда Злата... когда она сделала то, что она сделала. Болело тупо, ровно, без острых вспышек. Ушиб второго дня, когда тело смирилось с повреждением, но ещё не начало его чинить. Рёбра справа. Трещина в лучшем случае, перелом в худшем. Дыхание давалось с усилием, каждый вдох отдавался натяжением под лопаткой, и организм автоматически перешёл на экономный режим, неглубокие вдохи, сберегающие от боли, которую мозг оценил и отложил в категорию «терпимо, потом».

Голова гудела, как бальный зал после окончания мероприятия, когда музыка уже стихла, но эхо ещё стоит в стенах и не хочет уходить. Зрение плыло по краям. Я моргнул, дважды, трижды, заставляя контуры собраться.

Я сел.

Медленно, через хруст в позвоночнике, через боль в рёбрах и головокружение, которое качнуло мир влево, потом вправо, потом неохотно поставило на место. Ладони упёрлись в мокрые доски. Пальцы разъехались в жиже.

Моя осанка в этот момент была чудовищной. Спина согнута, плечи просели, голова наклонена вперёд под углом, который протокол любой империи запрещает при любом приветствии. Любой мой учитель, увидев это, сначала бы побледнел, потом покраснел, потом молча развернулся и ушёл переписывать программу обучения. Я это знал, и мне было наплевать ровно в той мере, в которой мне когда-либо было наплевать, то есть не до конца, потому что осанка всё-таки раздражала.

Я осмотрелся.

Палуба выглядела так, как выглядит любое пространство, в котором случилось то, чему в нём случаться не полагалось. Чёрная жижа, куски тварей, обломки перил, верёвки, щепки, чьи-то вещи, вперемешку с кровью, человеческой и нечеловеческой. Трупы мелких тварей, тех, которых я рубил по дороге за Ольгой, валялись у стен в тех позах, в которых умерли. Двенадцать штук. Я их считал, когда убивал. Считал снова сейчас. Двенадцать. Сошлось. Привычка проверять результат работы после её завершения была сильнее любого повреждения.

Мозг переключился на то, что имело значение.

Три.

Три тела, требующих моего внимания.

Злата.

Мозг выстроил приоритеты мгновенно, автоматически, и я мог бы объяснить себе, что проверяю ближайшую, что так тактически правильнее, что она у стены и к ней проще подойти. Мог бы. Но врать себе на палубе, залитой кровью, казалось бессмысленным расточительством.

Она была слева, у стены надстройки. Сидела, прислонившись спиной к переборке, голова свешена набок, красные волосы потемнели от пота и крови, прилипли к лицу. Глаза закрыты. Лицо серое. Губы с такой синевой, что в красном лунном свете выглядели чёрными. На шее, на вороте, на груди засохла кровь из носа, коркой, тёмная. Дышала. Тяжело, с хрипом, который я слышал с четырёх метров, и это были звуки перегруженных лёгких, в которых что-то булькало.

Моя сестра. Моя младшая, громкая, невозможная сестра, которая жрёт булочки с набитым ртом, и орёт на отца, и лезет в каждую щель, куда не звали, и сияет так, что рядом с ней остальные люди кажутся выключенными лампами. Сидит у стены, с кровью на лице, серая, тихая, и эта тишина была хуже всего, потому что Злата и тишина — вещи из разных вселенных.

— Злата, — сказал я.

Голос вышел хриплым, чужим. Горло пересохло, связки дрожали.

— Злата, я здесь.

Ответа не последовало. Хрип продолжался, ровный, влажный, механический.

Дочь Императора. Если бы Олег Рюрикович увидел её прямо сейчас, он бы сначала убил всех тварей в радиусе километра, потом убил бы меня, потом, вероятно, поговорил бы. Вежливо. С тем спокойствием, за которым прячется расстрельный приказ. И был бы в своём праве. Потому что я стоял рядом, когда она произносила команду, которая сожгла половину её источника, и я её не остановил. Некому было останавливать.

Злата Олеговна. Кровь Рюриковичей, четвёртый ранг, характер на все двенадцать, и привычка лезть первой туда, куда следовало бы отправить разведку. Породу я узнавал по этой привычке. Отец такой же.

«Держись, мелкая. Ты мне ещё скандал не устроила за порванный пиджак.»

Ольга. В четырёх метрах, лицом в палубу, руки раскинуты, синие волосы разметались по доскам мокрыми сосульками. Посох рядом, откатился, лежал в луже, искры на древке погасли. Спина поднималась и опускалась, медленно, еле заметно. Дышала. Человек первого ранга, пропустивший через себя энергию двух Рюриковичей и каким-то образом оставшийся в живых, лежал на грязной палубе лицом вниз, в позе, которую я не смог бы допустить при любых обстоятельствах, если бы мои ноги работали как положено.

Кожа бледная, с синевой на висках и вокруг рта. Кровь из носа высохла полосками, тёмными, неровными. Пальцы левой руки подрагивали, мелко, ритмично, как будто она даже в забытьи пыталась удержать древко, которого больше не было.

Жива, без сознания, повреждения источника катастрофические, физическое состояние тяжёлое. Дыхание самостоятельное. Пульс, по ритму движения спины, замедленный, около сорока ударов в минуту. Для комы — допустимо. Для всего остального — на грани.

Милена. Дальше, у перил, согнувшись пополам, рука прижата к левому боку. Белые волосы забрызганы чёрной кровью. Отросток Глоттифага ударил её по рёбрам, и звук того удара стоял у меня в ушах, мокрый хруст, который слышишь один раз и потом узнаёшь через стену, через этаж, через годы. Дышала. Поверхностно, рывками, так дышат со сломанными рёбрами, когда каждый вдох напоминает, что внутри что-то режет мягкое.

Три. Дышат. Порядка в этом мало, сознания ещё меньше, но все три живые, и по стандартам сегодняшнего вечера это был роскошный результат.

Четвёртый.

Голова повернулась к борту.

Вода. Чёрная, маслянистая, с разводами крови и слизи, в которых красная луна отражалась мутным, дрожащим пятном. Отростки Глоттифага, минуту назад обвивавшие корабль, обмякли и сползали в воду, как портьеры, которые сорвали с карниза и бросили на пол. Часть уже ушла под поверхность. Часть свисала с бортов, толстая, мёртвая, покрытая присосками, паразитами, которые ещё шевелились, медленно, бессмысленно, не понимая, что хозяин мёртв.

Головы не было.

Той части, бугристой, с вертикальной пастью, от которой вибрировали кости черепа, которая торчала из воды в двадцати метрах от борта, когда Аристарх побежал по отростку, когда он нашёл ядро через Эхо за три секунды, когда он вонзил клинок и держал, пока тварь не умерла, — этой головы на поверхности больше не было. Она ушла вниз, утянув за собой тысячелетнюю тушу, и вместе с ней утянула человека, который не отпустил рукоять.

Встал.

Колено прострелило до бедра. Рёбра ответили коротким, злым уколом. Мир качнулся. Но я стоял. Ноги дрожали, и моя походка к борту была позором всего, чему меня когда-либо учили. Я шёл, подволакивая левую ногу, перенося вес на правую при каждом шаге, и ощущал собственное движение с той же степенью неприятия, с какой ощущал бы криво повязанный галстук на официальном приёме. Тело двигалось неправильно. Каждый шаг напрягал мышцы, которые не должны были участвовать в ходьбе, компенсируя повреждённое колено за счёт бедра, бедро за счёт поясницы, поясницу за счёт плеча, и вся эта кривая цепочка компенсаций выглядела так, как выглядит провинциальный чиновник на императорском балу, когда он пытается идти с достоинством, которого у него нет, и напрягает при этом всё, вплоть до челюсти.

Четыре шага. Перила. Мокрый металл, скользкий от жижи. Я перегнулся через борт.

Вода. Чёрная. Красные блики. Куски тварей, медленно расплывающееся пятно слизи, остатки щупалец. И тишина, которая бывает только над морем, когда море забирает что-то большое и закрывается за ним, как дверь за гостем, который больше не вернётся.

Аристарх Николаевич Романов, глава Тринадцатого рода, мой господин, человек, за которого я отвечал перед Империей, перед его жёнами и перед самим собой, ушёл под воду вместе с тушей монстра, потому что его пальцы не разжались.

Или потому что монстр не отпустил меч.

Или потому что слизь приклеила его к черепу.

Или потому что всё это вместе.

Результат один: его нет.

Я простоял у борта двенадцать секунд. Считал. Привычка работала сама, без разрешения, без возможности её выключить.

На четвёртой секунде мозг предложил прыгнуть. Нырнуть, найти, вытащить. Тело ответило раньше мозга: обожжённые каналы, реально доступная сила на уровне тройки-четвёрки, сломанные рёбра, разбитое колено, нулевое знание глубины. Прыгать означало утонуть рядом с ним, добавив к потерям ещё одного бесполезного мертвеца. Профессиональная честность, которую вбивали в меня так же тщательно, как вбивали правильную постановку стопы, не позволяла врать себе. Достать его было невозможно, ни телом, ни магией, никакими средствами, которые у меня оставались.

На восьмой секунде пришла мысль, от которой по спине прошёл холод. Внутренний, грудной, тот самый, который поселяется между рёбрами и не уходит, потому что его источник — понимание.

Я потерял его.

На двенадцатой секунде я отошёл от борта.

Потому что на палубе лежали три женщины, которые нуждались в помощи прямо сейчас, и стоять, глядя в чёрную воду, было занятием, которое ни одна из моих обязанностей не включала.

Клинок лежал в полуметре. Рукоять легла в ладонь привычно, металл холодный, знакомый, и пальцы обхватили его так, как обхватывали тысячу раз, автоматически, без мысли. Этим клинком я убил сегодня двенадцать тварей, неся на плече Ольгу, и рука помнила каждый удар, каждый поворот кисти, каждый угол входа лезвия. Хорошее оружие. Надёжное. Единственная вещь на этой палубе, которая вела себя именно так, как от неё требовалось.

Злата первая.

Сел рядом на палубу, потому что колено больше не позволяло приседать без риска остаться в этой позе навсегда. Проверил дыхательные пути, наклонив ей голову набок, подложив ладонь под затылок. Рот чистый, горло свободно, хрип шёл из лёгких, глубокий, влажный. Откат команды. Рюриковская кровь берёт плату, пропорциональную силе удара, и сегодняшний удар был стоимостью, которую даже Император одобрил бы с оговоркой.

Пульс — пятьдесят шесть. Быстрее, чем должен быть в покое, медленнее, чем при шоке. Зрачки — реактивные. Кожа — серая, с синевой, холодная, но без того воскового блеска, который говорил бы о критическом состоянии. Кровь из носа остановилась, засохла коркой. Температура тела на ощупь ниже нормы, градуса на два, может три.

Пиджак снялся с трудом.

Движение отдалось болью в рёбрах, острой, короткой, от которой потемнело на секунду, но руки сделали то, что делали всегда: правый рукав, левый рукав, сложить по шву, расправить. Пиджак, который утром был чёрным, безупречным, с идеально отглаженными лацканами, сейчас выглядел так, как будто его использовали вместо половой тряпки, и пах соответственно. Но ткань была плотной, тёплой, и Злате было холодно.

Накрыл ей плечи. Подогнул края. Убрал прядь волос с лица. Поправил воротник, потому что воротник был завёрнут, а завёрнутый воротник раздражал меня даже в ситуации, когда судьба мира зависела от вещей посерьёзнее.

— Всё в порядке, — сказал я тихо. — Я рядом.

Она, разумеется, не слышала. Хрип продолжался, ровный, механический. Но я сказал это, потому что сказать это было нужно мне, а рядом всё равно никого не было, кто мог бы отметить, что дворецкий разговаривает с бессознательной сестрой на залитой кровью палубе.

«Мелкая. Ты когда-нибудь научишься делать что-то наполовину? Нет. Конечно нет. Ты же Рюриковна. У нас в роду переключатель только в двух положениях — „всё" и „ещё больше".»

«Злата Олеговна. Четвёртый ранг. Дочь Императора. Девушка, которая час назад произнесла слово, заставившее замереть тварь девятого ранга, и сказала мне: „Дориан. Наследник. Сын моего отца." И я повторил за ней. Потому что кровь узнала слово раньше, чем мозг успел его обработать. И потому что отказать ей было невозможно, как невозможно отказать ритуалу, который начался без твоего разрешения, а потом выяснилось, что он начался с рождения.»

Ольга.

Присел на одно колено, правое, потому что левое этого уже не выдержало бы. Двумя пальцами проверил пульс на шее. Сорок два удара в минуту, вёл счёт четыре секунды, умножил на пятнадцать. Ровный, нитевидный, но стабильный. Кожа холодная, влажная, с восковым оттенком, который говорит о кровопотере или о шоке, или об обоих сразу. Зрачки под веками реагировали на свет, я проверил, приподняв веко большим пальцем. Сузились. Мозг жил. Всё остальное можно было восстановить.

Перевернул её на спину. Осторожно, поддерживая шею, фиксируя голову, так, как меня учили обращаться с людьми, которые провели через тело нагрузку, способную убить. Положил ровно, руки вдоль тела, ноги выпрямил. Синие волосы убрал с лица, машинально пригладив прядь за ухо, и только потом осознал, что сделал это с той же аккуратностью, с какой поправлял бы салфетку на сервировочном столе.

«Ольга Кирилловна. Белозёрская. Первый ранг. Связующее звено. Проводник. Самый слабый элемент несёт наибольшую нагрузку, потому что стоит в центре, и центр всегда горит первым. Она это знала. Она встала в центр. И дышит.»

Посох. Дотянулся, подтянул к ней, положил рядом, вдоль тела, древком к правой руке. Если она придёт в себя, первое, что захочет нащупать, — это посох. Наблюдал за ней достаточно долго, чтобы понять: посох для неё то же, что клинок для меня. Продолжение руки. Часть себя. Оставить его в стороне было бы всё равно что положить слепому трость в другую комнату.

Милена.

К ней я дополз. Колено отказало окончательно на третьем шаге, и я преодолел оставшееся расстояние на одном колене и двух руках, методом, который прекрасно знаком каждому, кто хоть раз терял способность ходить по-человечески. Мой инструктор по боевой подготовке, увидев это, промолчал бы. Инструктор по этикету повесился бы на собственном галстуке.

Милена дышала. Поверхностно, рывками. Рука прижата к боку, пальцы побелели от напряжения. Осторожно отвёл её руку, и она вздрогнула, застонав сквозь зубы, оставаясь без сознания. Под ладонью — припухлость, деформация, рёбра слева, восьмое и девятое по предварительной оценке. Перелом. Отросток Глоттифага ударил её с силой, достаточной, чтобы отбросить на четыре метра, и она врезалась спиной в перила, и хруст того удара всё ещё стоял в ушах, и будет стоять, вероятно, долго.

Пульс — шестьдесят один. Самый высокий из трёх. Тело работало, боролось, компенсировало повреждения. Пятый ранг у Милены, последние недели выросшей с четвёртого, давал ей плотность, которую получаешь только боем, и эта плотность сейчас держала её рёбра от того, чтобы проткнуть лёгкое. Сломанные кости мага пятого ранга ведут себя иначе. Трескаются, но держат форму. Гнутся, но удерживают осколки.

«Скажи мне кто-нибудь утром, что мой гардероб закончит вечер в качестве перевязочного материала, я бы предложил этому человеку пересмотреть свои представления о моём роде деятельности. Хотя, если подумать, перевязочный материал из хорошего хлопка работает лучше, чем из дешёвого. Качество ткани — качество повязки. Даже здесь мои стандарты оказались полезны.»

Три женщины. Стабилизированы настолько, насколько я мог стабилизировать без медикаментов, без Эхо-целителя, без элементарных условий. Ольга — на спине, посох рядом. Злата — укрыта, голова набок. Милена — рёбра зафиксированы, положение — на спине, чуть повёрнута на здоровый бок.

Я сел между ними, на палубе, в рубашке без одного рукава, без пиджака, без жилета, и посмотрел на себя со стороны, потому что привычка оценивать собственный внешний вид никогда не отключалась, даже в обстоятельствах, когда внешний вид был последним, о чём следовало думать.

Рубашка. Была белая. Стала картой всех жидкостей, которые производит катастрофа, от чёрной крови тварей до ржавой воды, от человеческого пота до чего-то зеленоватого, происхождение которого я предпочитал не выяснять. Один рукав оторван. Воротник расстёгнут. Запонка на левой манжете держится на нитке.

Брюки. Грязные до такой степени, что определить изначальный цвет мог бы только тот, кто видел их утром. Чёрные. Они были чёрные. Сейчас они были цвета «конец света».

Обувь. На ногах. И это было единственное, за что я мог себя похвалить, потому что обувь была хорошая, с нескользящей подошвой, которую я выбрал именно для подобных ситуаций. Я не имею в виду «битва с морским монстром на палубе круизного корабля». Я имею в виду «любые обстоятельства, в которых опора стопы определяет исход дня». Обувь — основа. Всё остальное можно потерять.

Глаза закрылись сами.

Корабль качался на волнах, мягко, лениво, с той сонной ритмичностью, которая бывает после шторма, когда море уже успокоилось, но ещё помнит, как бесилось. Мёртвые отростки Глоттифага стучали о борта, тяжёлые, мокрые, как шторы, которые ветер бьёт о стену. Где-то внизу, в глубине корабля, что-то капало, монотонно, размеренно, и этот звук стоял в тишине отчётливее всего, потому что больше ничего не было. Ни криков. Ни команд. Ни музыки, которая играла по корабельному радио три часа назад.

Мне нужно было встать. Нужно было найти экипаж, связь, медицинский пункт, хоть кого-нибудь, кто мог помочь. Нужно было проверить нижние палубы, оценить повреждения корпуса, понять, плывёт ли ещё этот корабль, или медленно тонет, и мы просто ещё не заметили. Нужно было сделать десятки вещей, каждая из которых требовала тела, способного двигаться, и головы, способной планировать.

Мне нужно было встать.

Через секунду. Через пять. Через десять. Когда рёбра перестанут жечь при каждом вдохе. Когда колено согласится на компромисс. Когда мысль о чёрной воде за бортом перестанет стоять в горле и мешать дышать.

Двенадцать секунд я простоял у борта. Двенадцать секунд, глядя в воду, в которой исчез мой господин. Я считал каждую. Я считаю всё. Я считаю, потому что счёт — это порядок, а порядок — это единственное, что отделяет меня от той бесформенной, залитой кровью палубы, на которой я сижу.

Господин Аристарх.

Обязанности никуда не делись.

Ваших жён доставлю в безопасное место, в каком бы состоянии они ни находились. Обеспечу медицинскую помощь. Свяжусь с Империей. Доложу обстановку. Сделаю всё, что входит в мои обязанности и что за их пределами, потому что разница между этими категориями перестала существовать в тот момент, когда вы ушли под воду.

И если вы живы — я вас найду.

А если нет — я всё равно вас найду. Потому что вещи должны быть завершены, и тело моего господина не будет лежать на дне. Это противоречит протоколу. Это противоречит порядку. Это противоречит всему, во что я верю.

Я открыл глаза.

Встал.

Колено взвыло. Рёбра укусили. Мир качнулся.

Я пошёл вниз, и в этот момент сзади меня раздался протяжный рык.

— Мать его.