Эхо 13 Род, Которого Нет. Том 6

Резкая, точечная, в нос, в кончик, в ту мягкую часть, которую хватают пальцами, когда хотят показать «вот тебя за нос водят». Что-то сжало хрящ с двух сторон, твёрдое, острое, и давило так, будто пыталось откусить.

Глаза открылись рывком. Свет ударил по зрачкам, белый, ослепляющий, и мир хлынул внутрь размытыми цветными пятнами.

На носу сидел краб.

Бурый, панцирный, размером с ладонь, перемазанный мокрым песком. Одна клешня сомкнута на кончике носа, сжимая хрящ с усердием, достойным лучшего применения. Маленькие чёрные глаза на стебельках смотрели прямо, тупо, с выражением существа, которое нашло еду.

— М-мать твою...

Голос вышел хриплым, сухим, рваным. Чужим. Это мой голос? Горло болело, язык прилип к нёбу, покрытому коркой, солёной, горькой.

— ...какого...

Рука поднялась. Тяжело, медленно, как будто к запястью привязали гирю. Пальцы нащупали панцирь, гладкий, мокрый, тёплый от солнца, сжали, оторвали краба от носа. Клешня разжалась с щелчком, оставив на кончике вмятину, которая тут же начала наливаться болью, тупой, пульсирующей, обидной.

Краб болтался в руке, перебирая лапками в воздухе, щёлкая клешнями, совершенно не раскаивающийся.

— Кыш. Пошёл отсюда.

Краб полетел в сторону. Шлёпнулся в мокрый песок, перевернулся, выставил клешни в боевую стойку, постоял секунду, оценивая шансы, развернулся и убежал боком, по-крабьи, оскорблённо, как будто это ему испортили утро.

Я лежал на спине. Голый. Совершенно голый, на мокром горячем песке, лицом к небу, которое было бледно-голубым, выцветшим, высоким, без единого облака. Солнце висело почти в зените, белое, злое, и жгло кожу так, что каждый сантиметр тела горел, покрасневший, стянутый коркой из соли, засохшей слизи, чего-то бурого, с запахом, от которого желудок немедленно сжался, подкатил к горлу, и рот наполнился горькой слюной. Рвотный спазм скрутил рёбра, сухой, болезненный, бесполезный — рвать было нечем.

Жара давила сверху, физически, как ладонь, прижимающая к раскалённой сковороде. Воздух был влажным, густым, пропитанным солью, йодом, гнилыми водорослями, и каждый вдох проходил через горло, как наждачная бумага по открытой ране. Где-то справа шумел прибой, ленивый, ритмичный, и тёплые волны добирались до щиколоток, облизывая ступни пеной, отступая, возвращаясь. Слева — стена зелени. Джунгли. Тёмные, влажные, густые, полные звуков. Стрёкот насекомых, крики птиц, шорох листвы, а глубже — что-то тяжелее, как далёкое ворчание чего-то большого.

«Даже сдохнуть спокойно не дают.»

Мысль всплыла из ниоткуда. Готовая, оформленная. И тут же растворилась, оставив пустоту. Чей голос? Мой?

— Кто... я?

Хриплый шёпот. Слова упали на мокрый песок, и волна слизала их.

Тишина. Ничего. Пустота внутри головы, гулкая, огромная, как пустой зал, в котором выключили свет. Ни имени, ни лица, ни возраста. Я попытался вспомнить хоть что-то — и упёрся в стену, глухую, чёрную, за которой могло быть всё или ничего.

Страх пришёл тихо. Сначала — непонимание, пустое, нейтральное, как белый шум. Потом — осознание. Я не знаю, кто я, не знаю, где нахожусь. Я голый, на песке, под солнцем, и в голове — ничего. Совсем ничего. Руки задрожали. Мелко, противно. Я сжал кулаки, чтобы остановить дрожь, ногти впились в ладони, и боль помогла. Немного.

— Ладно, — сказал я. Голос дрожал. — Ладно. Дышать. Просто дышать.

Вдох. Медленный, через нос, считая до четырёх. Выдох. Через рот, считая до шести. Ещё раз. Ещё.

Ответа не было. Пустота. Белый лист, с которого стёрли все записи, оставив только лёгкие вдавленности от ручки, неразборчивые, призрачные.

— Где... я?

Тело лежало на песке. Мокрый, крупный, серый, с ракушками, водорослями, мелким мусором. Обломок дерева, раковина размером с кулак, щупальце высохшей медузы, прозрачное, с фиолетовыми прожилками. Волны лизали ноги, тёплые, ленивые, накатывая на щиколотки с шипением, оставляя пену, отступая. Солнце висело высоко, белое, слепящее, жаркое, и от его тепла кожа на лице, на руках, на груди горела, стянутая коркой соли, слизи, чего-то ещё, бурого, засохшего. Запах от этой корки ударил снова, и желудок опять дёрнулся, сжался, выдавив кислую слюну.

Мозг работал. Медленно, со скрипом, как механизм, который долго стоял без движения, проворачивая шестерёнки с усилием. Информация поступала кусками, рваными, бессвязными.

Краб. Бурый панцирный краб. Мозг, работавший на обрывках, на ошмётках, выдал строчку, чёткую, академическую, как из учебника — Scylla serrata. Мангровый краб. Ареал обитания — тропические воды Индо-Тихоокеанского региона, от Восточной Африки до Юго-Восточной Азии, включая южные побережья Китая, Индонезию, северную Австралию.

Тропики, Индо-Тихоокеанский регион — это всё, что можно вытащить из породы краба.

«Краснодар.»

Слово вспыхнуло в голове, как удар молнии, яркое, болезненное, и вместе с ним пришла боль. Настоящая, физическая, острая, вбивающаяся в виски, в затылок, в основание черепа. Мир на секунду поплыл, расфокусировался, и во рту появился привкус крови, медный, тёплый.

Краснодар. Почему Краснодар? Что такое Краснодар? Город? Место? Это имеет отношение ко мне?

Боль пульсировала, затихая медленно, неохотно, и оставила после себя тошноту, вязкую, тяжёлую.

«Я точно далеко от Краснодара. Это единственное, что я знаю наверняка. Мангровые крабы там не водятся.»

Тело. Нужно осмотреть тело. Мозг, лишённый памяти, цеплялся за инструкции, зашитые глубже любых воспоминаний. Выжить. Оценить. Действовать.

Я попытался сесть. Мышцы живота отозвались болью, тупой, глубокой, как будто меня долго били ногами. Первая попытка — поясница выгнулась, руки подломились, и я рухнул обратно на песок, выбив из лёгких хриплый стон. Песок забился в рот, скрипнул на зубах, крупный, солёный. Я сплюнул, матерясь, и попробовал снова, медленнее, через бок, упираясь локтем, перекатываясь, помогая себе свободной рукой. Сел со второй попытки, согнувшись, и мир закачался, поплыл, потемнел в глазах. Переждал. Стиснул зубы. Дышал.

Руки. Левая — грязная, ободранная, ногти обломаны, под ними песок и засохшая кровь. Правая выглядела хуже. На запястье, охватывая его полностью, сидел металлический браслет, тёмный, тусклый, вросший в кожу так глубоко, что граница между металлом и плотью размылась. Кожа вокруг — красная, воспалённая, покрытая волдырями, некоторые из которых лопнули, обнажив розовую, мокрую дерму. Браслет пульсировал. Тепло, ритмичное, ощутимое, как второе сердцебиение, идущее изнутри, от самого металла, как будто артефакт был живым.

Артефакт.

— Артефакт, — повторил я вслух, пробуя слово на вкус. Оно было правильным. Точным. Откуда я его знаю?

Грудь. Ожоги, бурые, шелушащиеся, расположенные хаотично, как следы от чего-то горячего, плеснувшего на кожу. Рёбра прощупывались через тонкий слой мышц, ни одно не сломано, но каждое касание отзывалось тупой болью, глубокой, расплывчатой. Живот впалый, подтянутый к позвоночнику — пустой, высохший, давно пустой.

Ноги. Мышцы бёдер плотные, рельефные, обтянутые обожжённой кожей. Левая лодыжка опухла, налилась, но кость была целой, я ощупал осторожно, прокатывая сустав, проверяя амплитуду. Растяжение, может небольшой разрыв связок. Больно, но ходить можно. Ступни ободраны, на правой пятке — глубокая ссадина, забитая песком. Песок в ране жёг, мелко, настырно.

И никакой одежды. Ни обуви, ни клочка ткани. Ничего между мной и миром. Я сидел на песке в чём мать родила, обожжённый, избитый, покрытый коркой из соли и засохшей дряни, и единственным, что было на мне, был этот браслет.

Мозг выдал мысль, странную, неуместную, но почему-то настойчивую: «Если меня сейчас найдут спасатели, первое впечатление будет незабываемым. Голый мужик с браслетом, покрытый слизью, на тропическом пляже. Ни один спасательный протокол к такому не готов.»

Я посмотрел вниз, на себя, на всё это — на грязные ноги, на обожжённый живот, на то, что между ними, покрытое коркой соли, как остальное тело.

«Впрочем, спасатели, судя по обстановке, не торопятся.»