(эхо)

Старый подъемный кран выглядывал из-за соседнего дома. На крыше проводили работы какие-то фигурки в оранжевых жилетах - не люди, а функции от молотка и раствора. Новый кирпич, новый этаж, новый дом, новый район. Сколько изменилось за последний год - со времен твоего ухода.

Чем пахли ее волосы? Ее волнистые, пушистые как облако, небрежно выкрашенные в темно-розовый цвет, волосы. Могли ли мне ответить на этот вопрос сиреневые разводы на небе? Поля, уходящие вдаль, и высотки, закрывающие на них обзор? Что бы там ни было, я рад, что по итогу смог ее нарисовать.

Наверное, первый снег, бьющий в окна, хотел мне что-то показать, о чем-то напомнить. Я поднялся с кровати и неторопливо подошел к окну, наблюдая за стройкой напротив. Как же мне хотелось уменьшить все их домики, чтобы те помещались в мои ладони, взять их в руки и выкинуть в мусорку, чтобы не мешали мне смотреть на поле и искать в нем ответы. Сколько можно перестраивать мир, если он давно уже утонул в безграничном, удушающем тумане?

Я взял со стола телефон с проводными наушниками и включил меланхоличный дип-хаус. Снег бил в окно. Мелкий, настырный. Интересно, а строители тоже сейчас слушали музыку? Нет, наверное, им нельзя во время работы. Помню, как я пытался работать на складе. Я бы назвал это самоубийством, если бы в моей жизни не было сферы торговли. Кажется, без пенсии по потере кормильца я бы ушел в поле, дошел бы до лесов, заблудился, встретил бы медведя и, убегая от него, по итогу утонул бы в своем любимом озере - единственном на село. Наверное, после ее ухода я совсем перестал понимать, ради чего существую и кто я вообще такой. Всё же мир был до безумия похож на то пустое поле, и никакие высотки не смогли бы его разукрасить.

Год назад было проще. Я тогда жил в городе и работал в арт-студии, и у меня даже был на тот момент свой зритель. Как же называлась та арт-студия, кажется «Studio Spectrum»... Ох, нет, такой первоклассный набор букв было не забыть. Кажется, там было безопаснее. Дело было в том, что мне тогда помогали оправиться после предательства, или, быть может, меня лечили танцы моей спутницы? Почему мы перестали общаться? Не нашли общий язык, разошлись пути - причин можно найти много, и каждая из них будет верной, и, наверное, для каждого правда будет своя. Но моя заключается в моей боли. Просто где-то полгода назад мне снова стало невыносимо. И никакие «Studio Spectrum» и даже Драйвокс не могли мне помочь. Когда лицо моей знакомой перестало олицетворять безопасность, мир снова начал расходиться по швам, словно порванная занавеска. Кажется, это было его любимым занятием. Решение вернуться в Лесенку казалось единственно верным. Но от вида застраивающегося высотками села спокойнее, если честно, не становится.

Снег продолжал яростно бить в окна, пытаясь проломить их, также как люди пытались проломить систему, уродуя мир, который был выстроен изначально даже не ими. Мне кажется, люди вообще перестали понимать, кто они и чем должны заниматься. Всем бы быть такими, как та девушка с темно-розовыми волосами с сайта знакомств Фаль Шеглери, так бы даже не пришлось возиться с чертежами многоэтажек. Пожалуйста, уберите людей и оставьте мне поле: я готов стать травинкой, снежинкой, лучиком солнца, колоском, чем угодно, только отодвиньте этот мир от меня подальше. Наверное, проще всего было бы родиться музыкой, согревающей сердца запросто так.

Я пододвинул деревянный, обкинутый цветными тканями, стул к окну, взял скетчбук и попробовал воспроизвести на нем образ человека, что помогал мне пережить боль в том году.

Ее черные волосы всегда так изящно порхали на ветру, когда она танцевала. Она любила свободного кроя одежду и клетчатые рубашки, также как и я. Ее было проще всего рисовать из всех людей, которых я на тот момент знал, а ведь я вообще боялся рисовать людей. Кажется, ее эскизы и вовсе вызывали у меня в то время манию. Но почему так вышло?

Я вспоминал нашу первую встречу.

Поле на рассвете всегда отдавало каким-то особенным вайбом умиротворения и отчужденности. Каждое утро я часами гулял там, а, когда рабочие создания выходили из своих берлог на работу, возвращался домой. Я всегда ходил отстраненно от толпы и шумных дорог, всматриваясь в каждый угол. Меня вдохновляло, как свет утренних лучей отражался от окон и падал на асфальт, рисуя причудливые фигуры на еще не нагретой плитке.

Кали я встретил в сквере, по которому часто возвращался домой. Она репетировала танец под неудачно выбранную попсу, и с ней еще была подруга, Габриэлла - неухоженная пацанка, от которой, будь моя воля, я бы избавился первой. Мне, разве что, запомнился браслет на ее правой руке, на нем была панда. Я несколько дней подряд пытался решиться подойти к ним, и именно эти две великолепные натуры рассказали мне о въедливом Фаль Шеглери, где я впоследствии и познакомился с будущей причиной этих рассуждений. Когда мы с Кали переехали в город, о Габриэлле я больше ничего не слышал.

Не получалось. Были только очертания ее лица, но в них было невозможно узнать реального человека. Я не смог вспомнить оттенок ее глаз. Многоэтажки закрывали мне обзор на безопасный мир, я не видел ничего, кроме безликого, безучастного лица, я даже не мог вспомнить, какими волнами колебались ее волосы во время танца. Сложнее всего мне было рисовать человеческие лица.

В этом мире было плохо всё и удалить тоже можно было бы это всё, но одного человека всё же я бы оставил. Ее звали Хадарай, и она работала в местной кофейне уже как три месяца - всё время, пока я здесь живу. Но также я видел ее и в Studio Spectrum в роли смотрителя за картинами и уборщицы. Она всегда стояла в сторонке и тоскливо за всеми наблюдала, а по вечерам в тишине прибирала помещение. С ней никто не общался, и никто ее не замечал. Но как-то я задержался и заметил, с каким взглядом она подходила и рассматривала картины. Еще одна оторванная от реальности душа.

Сегодня я должен был принести ей картины, которые она развесит на стены кофейни и выдаст мне скромную символичную плату за мой труд. Я отложил листок и взял папку с картинами, что рисовал последние три дня. «Скамейка у пруда», «Фонарь в переулке», «Грачи на березе». Безупречные, мертвые. Рай их примет, кивнет, заплатит. И всё. Это казалось неправильным, и я положил в папку и сегодняшний эскиз Кали, совсем не похожей на Кали, и направился к подруге. Будто я переложил ответственность с безуспешного поиска ответов с мира и себя на нее.

Вечерело. Было прохладно, я не знаю, как буду выживать зимой в своей старой, потрепанной, довольно так и тонкой куртке. Когда-то она была теплее и больше, и так могло быть до сих пор, но время решило иначе. Холода нравились мне тем, что в них можно было спокойно прятаться в длинном черном пальто и огромном капюшоне, и по утрам людей обычно бывает меньше.

Фонари наблюдали за тем, как я надеваю наушники, незаметно притаившись в деревьях. Этот сквер походил на какой-то сказочный мир, наподобие тех, что рисовали художники Драйвокса, чьи работы я видел в арт-галерее. Никогда не понимал этих коллективных галлюцинаций, я слишком сильно отличался, чтобы рисовать то несуществующее. Рисовать то, что не видел своими глазами - это ложь в ее чистом, первозданном и самом могущественном исполнении.

Мне нравилось, что стало быстрее темнеть. В темноте удобнее прятаться. Вот только еще в сквере я понял, что сегодня вечером будет слишком людно. Мне даже не хотелось снимать наушник и вслушиваться в чужие шаги, вглядываться в чужие взгляды и оценивать походку. Под светом этих фонарей мир казался слишком неестественным. Всё становилось слишком бессмысленным.

Когда я вернулся из города, то неделями размышлял о смысле этого возвращения. Ради чего-то великого? Стать первоклассным художником местной кофейни? Написать картину поля и прославиться? Наверное, я вообще во всё это не верил. Вернувшись, я лишь продолжил зарисовывать разные ракурсы поля на холстах, но я их даже не развешивал по стенам, мне и это казалось бессмысленным. Может, смысл в раскиданной по полу бумаге и краскам? Точнее, в самом процессе раскидывания, чего я не мог бы себе позволить в Драйвоксе, живя в съемной квартире, где приходилось бы убираться чаще примерно раза в три. Или смысл был в прогулках, музыке и моих мыслях?

Так, если посмотреть по сторонам, мир уже во всю готовился к Новому Году и морозам. Никогда не любил ни то, ни другое, я вообще никогда не понимал смысл праздников. Свой день рождения 2 ноября я провел в поле, музыке и рисунках - в полнейшем одиночестве. Я уже очень давно не радовался и ни с кем не разговаривал. Возможно, стоило придумать себе воображаемого друга и перекидываться идеями с ним, или излагать философские мысли акварели. Прошло полтора года с момента моего знакомства с Кали, но подходить и разговаривать с кем-то живым, эмоциональным и мыслящим существом мне хотелось только меньше и меньше. Да, наверно, та девушка с сайта знакомств пыталась вывести меня в социум и приличное общество, но ее попытки разбились в прах ее же ложью, ее же игрой. Наверно, мне повезло, что я не злюсь на людей. Простить ее было довольно просто. И, в целом, все эти знакомства бессмысленны, и, если честно, они всегда такими были. Нет, я вряд-ли хочу с кем-то разговаривать. Зачем напрягать язык? Пусть отдыхает.

Прошло не так много времени, и на другом конце тропы - незаметной, грязной, темной, но моего короткого пути - уже виднелась кофейня с эти странным названием: "Эхо".