Эхо Ганимеда

Пролог: Тайна «Сириуса»

Космический транспорт «Сириус» был не просто кораблём — он был декларацией, воплощённой в титане и квантовых схемах, манифестом человеческого гения, брошенным в лицо бездушной пустоте космоса.

Триста метров идеально отполированного дюралевого сплава отражали тусклый свет далёких звёзд, превращая судно в серебряную иглу, пронзающую темноту межпланетного пространства. Его гравитационные двигатели нового поколения не гудели грубо, как у старых моделей — они тянули тихую, почти неслышную ноту, ощущаемую лишь как лёгкая вибрация в костях, словно сама ткань пространства-времени резонировала с их работой. Это была лебединая песня земного инженерного гения, гордость объединённого флота, отправляющийся в самую долгую и секретную вахту.

В его стерильных коридорах, наполненных мерцанием голографических проекций и отблесками диагностических панелей, царила атмосфера сосредоточенного ожидания. Воздух был насыщен озоном от работающего оборудования и едва уловимым металлическим привкусом переработанного кислорода. Пятнадцать человек — не просто экипаж, а цвет научной элиты Земли, те, кого выбрали из тысяч кандидатов после года жёсткого отбора и психологического тестирования.

Физики, чьи уравнения предсказали новые состояния материи и открыли двери в измерения, которые раньше существовали лишь в математических абстракциях. Генетики, дерзнувшие переписать код жизни, превращая эволюцию из слепого процесса в управляемый инструмент. Специалисты по искусственному интеллекту, беседующие с машинами как с равными и порой забывающие, где кончается алгоритм и начинается сознание. И, что важнее всего, криптографы — те редкие умы, которые превращали информацию в неприступную крепость, создавая коды, которые могли бы противостоять взлому даже суперкомпьютерами.

Их миссия на орбите Нептуна в недавно построенном орбитальном комплексе «Одиссеей» была засекречена на уровне, доступном нескольким людям в Солнечной системе. Даже большинство членов экипажа знали только свою часть головоломки, свой фрагмент грандиозного замысла.

Среди них в тишине своей каюты размером три на четыре метра — роскошь по меркам космических стандартов — стоял доктор Дэвид Чжао.

В сорок два года он выглядел моложе своих лет, что было обычным для тех, кто провёл большую часть жизни в условиях пониженной гравитации орбитальных станций. Его тёмные волосы только начинали серебриться у висков, а острые черты лица, унаследованные от китайских предков, придавали вид вечного студента, погруженного в решение невозможной задачи. Но глаза — глаза выдавали возраст. В них была усталость человека, который видел слишком много, понял слишком многое и нёс бремя знания, которое не мог разделить.

Человек, перевернувший современную криптографию. Его работа над квантовыми алгоритмами шифрования была не просто прорывом — это был фундамент, на котором теперь держалась безопасность всей межпланетной коммуникации. Банковские транзакции между Землёй и колониями, военные каналы связи, личная переписка миллиардов людей — всё это было защищено кодами, рождёнными в его гениальном, беспокойном разуме.

В его пальцах, привыкших к виртуальным клавиатурам и тактильным голографическим интерфейсам, был зажат простой, но одновременно и гениальный предмет — голографическая фотография, закодированная на кристалле размером с ноготь. Технология позволяла хранить не только изображение, но и звук, температуру того момента, даже запах, если записывающее устройство было достаточно продвинутым.

На ней он и его восьмилетняя дочь Лина, с ног до головы перепачканные мокрым песком, строили на пляже под Шанхаем невероятно сложный замок с башнями, подвесными мостами и даже системой каналов. Когда он проводил пальцем по кристаллу, активируя воспроизведение, он почти чувствовал солёный запах моря, слышал крики чаек и звонкий смех Лины, когда волна разрушила восточную башню их творения.

Он пообещал вернуться к её дню рождения. Всего через три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов. Он считал их мысленно каждый раз, когда держал в руках эту фотографию.

Раздался тихий щелчок открывающейся двери — звук настолько деликатный, что его легко было не расслышать за гулом систем жизнеобеспечения.

— Нервничаешь? — раздался спокойный, узнаваемый голос с лёгким акцентом — наследием детства, проведённого в академических кругах Сингапура.

Дэвид не обернулся, лишь позволил лёгкой улыбке тронуть уголки губ. Он узнал бы этот голос среди тысяч. В дверном проёме стоял доктор Алекс Ван — его друг, его альтер-эго, его интеллектуальный близнец и постоянный оппонент. Соавтор проекта, который должен был либо вознести их на вершину научного Олимпа, либо низвергнуть в бездну профессионального забвения.

На три года моложе Дэвида, Ван выглядел старше — результат работы на открытых базах Марса, где радиация оставляла свой неизгладимый отпечаток даже на тех, кто принимал все возможные меры предосторожности. Его лицо было изборождено глубокими морщинами, а тёмные глаза, скрытые за очками в тонкой оправе, всегда казались смотрящими куда-то за пределы видимого, как будто он воспринимал реальность в каких-то других измерениях.

— Всегда нервничаю перед межпланетными перелётами, на орбите Земли мне было гораздо спокойнее, — ответил Чжао, наконец поворачиваясь и убирая фотографию во внутренний карман комбинезона, где она хранилась рядом с сердцем. — Особенно когда на кону не просто миссия, а наше общее детище. То, над чем мы работали последние пять лет.

Алекс вошёл в каюту, и дверь беззвучно скользнула за ним, отсекая звуки коридора. Его движения были плавными, почти невесомыми, как у человека, который провёл в космосе больше времени, чем на планетах, и уже наполовину отвыкшего от привычек гравитационной жизни. Его лицо, освещённое холодным синим светом панели управления, вмонтированной в стену, казалось отрешённым, но в глубине тёмных глаз горел тот самый огонь — смесь гениальности и одержимости, которую Дэвид научился узнавать и опасаться.

— «Детище» — слишком скромное слово, Дэвид, — Ван подошёл к узкому иллюминатору, уставившись на бескрайнюю, бархатную черноту, усеянную алмазной пылью звёзд. — Алгоритм Чжао-Вана... он не просто шифр. Это живой, дышащий организм в цифровом пространстве. Самовосстанавливающийся, адаптивный, непобедимый. Каждая попытка его взломать делает только сильнее. Каждый анализ структуры меняет саму эту структуру. Но ты же знаешь, что это только фундамент. Первый шаг к чему-то гораздо большему.

Дэвид нахмурился. Он знал, к чему клонит Ван. Они уже вели этот спор сотни раз — в лабораториях, на конференциях, в неформальной обстановке после третьего бокала саке. Каждый раз разговор заходил в тупик, где сталкивались две непримиримые философии.

— Алекс, мы сто раз говорили об этом, — в его голосе прозвучали нотки усталости. — Наша цель — создать неуязвимую систему связи. Защитить информацию. Обеспечить безопасность. А не... преобразовать саму природу человеческого общения.

— Преобразовать — единственный путь вперёд! — Ван повернулся к нему, и его глаза вспыхнули с почти религиозным пылом. Сделал шаг вперёд, руки взметнулись в характерном жесте, когда он пытался донести важную мысль. — Дэвид, подумай! Представь: связь без задержек, не просто обмен данными, а полное слияние мыслей и чувств! Мгновенный, прямой контакт разума с разумом, без искажений языка, без потерь в переводе эмоций в слова!

Он прошёлся по тесной каюте, голос становился все более страстным:

— Мы сможем покончить с недопониманием, с одиночеством, с этим вечным, экзистенциальным страхом быть непонятым в собственной черепной коробке! Каждый человек — это остров, Дэвид. Остров сознания, окружённый океаном непонимания. Мы строим мосты из слов, из жестов, но они всегда частичны, всегда неполны. Но с нашим алгоритмом, с правильной нейронной интеграцией, мы можем создать настоящий архипелаг — множество островов, соединённых в единый континент мысли!

Он остановился перед Дэвидом, лицо было в нескольких сантиметрах от лица друга:

— Мы создадим прототип интерфейса «мозг-компьютер», который объединит человечество в единое, коллективное сознание. Не подавляющее индивидуальность, а возвышающее её, делающее частью чего-то большего! Свободное от боли, от страданий изоляции, от ужаса смерти в одиночестве!

— Или создадим самый совершенный инструмент контроля в истории, — мрачно парировал Дэвид, его голос был тихим, но твёрдым. — «Hive mind» — то есть коллективный разум, Алекс. Муравейник. Ты действительно хочешь этого? Лишить людей их права на приватность мысли? Их права на ошибку, на заблуждение, на глупость, которые делают нас людьми? Что произойдёт, когда один ум в этой сети станет доминирующим? Что произойдёт, когда эта технология попадёт не в те руки?

Он встал, положил руку на плечо Вана:

— Ты говоришь об освобождении, но я вижу кандалы. Золотые, прекрасные, но кандалы. Индивидуальность — это не проклятие, это благословение. Да, мы одиноки. Да, мы боимся. Но именно это заставляет нас тянуться друг к другу, создавать искусство, писать музыку, любить! Убери этот страх — и что останется?

— Индивидуальность — это эволюционный пережиток, порождённый страхом! — голос Вана звучал почти благоговейно, как у проповедника, провозглашающего новое откровение. — Это защитный механизм примитивного мозга, который видел угрозу в каждом незнакомце. Но мы выше этого! Мы можем превзойти наши животные инстинкты! Мы предлагаем им следующий шаг эволюции — не физической, а ментальной. Избавиться от иллюзии отдельности. Осознать, что мы всегда были частями одного целого!

Он отвернулся к иллюминатору, его голос стал тише, почти мечтательным:

— Алгоритм — лишь первый шаг на этом пути. Ключ, который распахнёт дверь. А за этой дверью... за ней рай, Дэвид. Настоящий рай единства.

Их спор, старый и изнурительный, был прерван мягким звуковым сигналом — приятной, нейтральной мелодией, разработанной специально, чтобы привлекать внимание, не вызывая раздражения. На коммуникационной панели замигал значок входящего личного сообщения. Приоритет — высший, что означало либо звонок члена его семьи или чрезвычайную ситуацию.

Дэвид коснулся экрана, сердце невольно сжалось от тревоги.

Воздух в каюте дрогнул, и возникла голограмма высокого разрешения — настолько чёткая, что казалось, можно было протянуть руку и коснуться изображения. Лицо его дочери, Лины, выглядело таким живым, таким реальным. Она записывала сообщение в своей комнате — он узнал розовые обои с изображениями звёзд, которые они вместе выбирали три года назад. Она прижимала к груди потрёпанного плюшевого дракона, выигранного на ярмарке, — его звали Искра.

«Папа, привет с Земли!» — её голос был полон жизни, той безграничной энергии, которая отличает детство. — «У меня сегодня контрольная по астрономии, я всё знаю! Мисс Юрико говорит, что я лучшая в классе, представляешь? Я рассказала ей про квазары и тёмную материю, и она была в шоке, что я знаю такие вещи!»

Лина подпрыгнула на месте, и дракон взлетел в воздух:

«Когда ты вернёшься, мы пойдём в зоопарк? Тот, новый, с лунными волками? Говорят, они завезли настоящих, выращенных в симуляторах лунной гравитации! И... папа... ты расскажешь мне ещё что-нибудь про свои умные коды? Я тоже хочу стать криптографом, как ты! Я уже сама придумала шифр, никому его не покажу, только тебе! Хочешь, я расскажу тебе про него, когда вернёшься?»

Её лицо стало серьёзным, взрослым не по годам:

«Я знаю, что твоя работа важная. Мама говорит, что ты защищаешь нас всех. Я горжусь тобой, папа. Но я скучаю. Очень-очень скучаю. Возвращайся скорее, ладно?»

Она послала воздушный поцелуй в камеру:

«Ладно, мне бежать, скоро за мной прибудет школьный шаттл! Возвращайся скорее! Люблю тебя больше всех звёзд во вселенной!»

Голограмма погасла. В каюте снова воцарилась тишина, нарушаемая ровным гудением корабля и собственным дыханием.

Дэвид улыбнулся, но в груди сжалось что-то холодное и тяжёлое — странное предчувствие, которое он не мог объяснить логически. Это было иррационально, глупо даже, но оно было настойчивым.

Он всегда старался оградить дочь от деталей своей работы. Мир криптографии был миром паранойи, теорий заговора и постоянной борьбы с невидимыми противниками. Но Лина не по годам умна и проницательна — её IQ был на уровне, который встречался у одного из десяти тысяч детей. Она впитывала знания, как губка воду.

За неделю до отлёта, уступив настойчивым просьбам, он показал ей базовые принципы своего алгоритма — конечно, не как секретное оружие, а как изящную математическую головоломку, игру разума. Он превратил это в квест, в игру в сыщиков и шпионов. Теперь он сожалел об этом.

Гениальность Лины была обоюдоострым мечом. Её способность видеть паттерны, понимать абстрактные концепции, делать логические скачки — всё это делало её потенциальной целью для тех, кто хотел бы украсть его работу. А таких было много — корпорации, правительства, криминальные синдикаты.

— Умная девочка, — тихо произнёс Ван, нарушая тишину. Его голос был странно мягким, почти нежным. — Она унаследовала твой дар. Твою способность видеть структуру хаоса. Представляешь, Дэвид, каким могло бы быть её будущее в мире, который мы построим? В мире без барьеров, где она могла бы соединиться с лучшими умами человечества, учиться у них напрямую, делиться своими открытиями без ограничений языка и формализма?

Он мечтательно прикрыл глаза:

— Она могла бы стать первым из нового поколения. Детей Единства. Представь — вся мудрость человечества была бы доступна ей не через скучные учебники, а напрямую, как живой опыт. Она могла бы прожить тысячи жизней, увидеть тысячи перспектив, не покидая своего сознания.

Дэвид ничего не ответил. Он смотрел на пустое место, где только что сияло лицо дочери, и впервые за всю миссию его охватило стойкое, необъяснимое предчувствие беды. Какая-то часть разума кричала об опасности — но он не мог понять, от чего именно.

Это была ошибка — делиться с Линой своими секретами. Это была ошибка — оставлять её на целых три месяца. Это была ошибка — вообще соглашаться на эту миссию.

Но было слишком поздно. «Сириус» уже набирал скорость, отдалялся от Земли, от всего знакомого и безопасного.

Он не знал тогда, что это был последний раз, когда он видел лицо дочери не искажённым ужасом.

Два дня спустя «Сириус» вошёл в пояс астероидов — самый опасный и непредсказуемый участок пути между Марсом и Юпитером.

Это была не просто область космоса, усеянная камнями. Это был гигантский гравитационный хаос, где миллиарды каменных глыб, размером от песчинки до малой луны, неслись в вечной темноте, реликты времён формирования Солнечной системы. Каждый фрагмент двигался по своей непредсказуемой траектории, создавая смертельный танец, где малейшая ошибка навигации могла означать столкновение и катастрофу.

Дэвид Чжао стоял на командном мостике, наблюдая за голографическим отображением траектории корабля. Вокруг него кипела сдержанная активность — офицеры следили за показаниями приборов, навигационный ИИ непрерывно пересчитывал оптимальный маршрут, защитные поля работали на полную мощность, отклоняя мелкие обломки.

— Участок повышенной плотности через двадцать минут, — доложил штурман, молодой европеец с позывным «Компас». — Примерно пятьдесят крупных объектов на нашем пути. ИИ рекомендует снизить скорость на тридцать процентов.

Капитан Андреа Моралес, ветеран космического флота с двадцатилетним стажем, кивнула:

— Одобрено. Переходим на пониженную тягу. Усилить мониторинг всех секторов.

Корабль послушно замедлился, его гравитационные двигатели изменили тональность. За иллюминаторами проплывали каменные исполины — некоторые были размером с небоскрёб, их неровные поверхности испещрены кратерами от бесчисленных столкновений.

Это было красиво и ужасающе одновременно — напоминание о том, насколько хрупка человеческая жизнь в этой бесконечной, безразличной пустоте.

— Странно, — пробормотал офицер систем связи, хмурясь на свой экран. — Я фиксирую какую-то аномалию в телеметрии.

Капитан повернулась к нему:

— Какого рода аномалию?

— Не знаю точно, мэм. Похоже на... помеху. Но структурированную. Как будто кто-то пытается отправить сигнал, но на очень странной частоте. — Он покрутил регуляторы, пытаясь поймать сигнал чище. — Это не похоже ни на что, что я видел раньше. Не астероидные помехи, не солнечные вспышки...

Дэвид подошёл ближе, его профессиональное любопытство пробудилось:

— Можете вывести на общий дисплей?

Офицер кивнул, и на центральном голографическом экране появилась визуализация сигнала — хаотичная, на первый взгляд, последовательность импульсов разной интенсивности и частоты. Но для глаза, натренированного видеть паттерны в шуме, там было что-то... знакомое.

Дэвид прищурился, его мозг автоматически начал анализировать структуру. Это было похоже на... нет, это не может быть. Это были отголоски, искажённые версии некоторых его собственных алгоритмических последовательностей. Как будто кто-то взял его код и пропустил через какой-то невероятно сложный фильтр, добавив слои, которых там не должно было быть.

— Это невозможно, — прошептал он.

— Что невозможно? — спросила капитан, улавливая тревогу в его голосе.

Прежде чем он успел ответить, все огни на мостике погасли.

Не мигнули. Не померкли. Именно погасли — мгновенно, полностью, оставив их в абсолютной темноте.

— Что за чёрт?! — выругалась капитан. — Отчёт! Немедленно!

Голоса офицеров слились в хаос:

— Полная потеря основного питания! — Навигация не отвечает! — Двигатели отключились! — Защитные поля упали! — Я... я теряю связь с ИИ! Он не отвечает на запросы!

Аварийное освещение наконец включилось, окрашивая мостик в зловещий красный цвет. Но это не принесло облегчения — на экранах вместо привычных данных был только статичный шум.

Дэвид почувствовал, как волна холодного ужаса прокатилась по его спине. Это было не просто отключение питания. Словно кто-то — или что-то — вырвало электронные внутренности корабля одним ударом.

— Переход на ручное управление! — скомандовала капитан, сохраняя железное спокойствие. — Запустить резервные системы! Инженерный отсек, статус!

Из динамика донёсся искажённый помехами голос главного инженера:

— Капитан... это... мы не понимаем... все системы одновременно... это физически невозможно... кто-то послал EMP-импульс изнутри корабля...

И тогда Дэвид увидел это.

На одном из экранов, который чудом остался активен, появилось изображение. Не статичный шум. Изображение. Оно было пульсирующим, но различимым.

Это были символы. Математические последовательности. Его собственные последовательности из алгоритма Чжао-Вана, но переплетённые с чем-то ещё — со странными, гипнотическими последовательностями, которые он никогда не видел, которые не должны были существовать в человеческой математике.

И между этими символами — что-то ещё. Биологические структуры. Нейронные карты. Изображения человеческого мозга, но иные, преобразованные, словно их пытались перевести на какой-то другой, нечеловеческий язык.

— О боже, — выдохнул он. — Это не сбой. Это... послание. Кто-то говорит с нами.

— Что?! — капитан уставилась на него. — Кто? Откуда?

Дэвид не мог оторвать глаз от экрана. Узоры складывались, раскладывались, создавая гипнотический танец. И где-то глубоко в его сознании, в той части мозга, которая отвечала за распознавание закономерностей, что-то начало резонировать с этим посланием.

Он почти мог его понять. Почти мог расшифровать. Ещё немного, ещё один взгляд...

— Дэвид! — чья-то рука схватила за плечо, встряхнула. Это был Ван, его лицо было искажено страхом. — Отвернись! Не смотри на это! Это ловушка!

Но было поздно. Алгоритм уже запечатлелся в мозгу Дэвида, начал распространяться, как вирус по нейронным связям. Он почувствовал, как его мысли становятся вязкими, словно кто-то погрузил его сознание в мёд. Звуки вокруг стали приглушенными, отдалёнными.

И тогда он услышал голос.

Не в ушах. В голове. Прямо в центре собственного сознания.

Это был не один голос. Это был хор. Тысячи, миллионы голосов, говорящих одновременно, но в идеальной гармонии, создавая симфонию, которая была одновременно прекрасной и ужасающей.

«Мост. Мы нашли мост. Наконец, после непроглядной тьмы, после долгого одиночества. Твой код. Твоя красивая, логичная структура. Она резонирует с нами. Она говорит на языке, который мы можем понять. Спасибо. Спасибо...»

Дэвид попытался закричать, но его горло не слушалось. Он попытался отвернуться от экрана, но мышцы были парализованы. Он мог только смотреть, как паттерны становятся всё сложнее, всё глубже, проникая в самые основы его разума.

«Не бойся. Мы не причиним вреда. Мы только хотим... понять. Изучить. Ты так сложен. Так прекрасно сложен. Позволь нам увидеть. Позволь нам прикоснуться.»

Он почувствовал, как что-то — некое присутствие, холодное — начинает просеивать его воспоминания, как песок сквозь пальцы. Детство в Шанхае. Первые уроки программирования. Встреча с Ван в университете. Свадьба. Рождение Лины. Каждый момент радости, каждый момент боли, каждая мысль, каждое чувство — всё это было выставлено на обозрение чему-то настолько чуждому, что его разум отказывался это постигать.

«Любовь. Вот как вы это называете. Это чувство привязанности к другому отдельному сознанию. Странно. Неэффективно. Но... красиво. По-своему. Мы сохраним это. Сделаем его частью целого.»

— НЕТ! — наконец выдохнул Дэвид, обретя контроль над своим голосом. — Прочь! Выйди из моей головы!

Он с огромным усилием воли оторвал взгляд от экрана, развернулся и, пошатываясь, сделал несколько шагов к консоли управления коммуникациями.

— Нужно... отправить... сигнал бедствия... — бормотал он, его пальцы нащупывали клавиши. — Земле... колониям...

Но его руки не слушались. Он смотрел на них с ужасом — они двигались, но не так, как он хотел. Они вводили команды, но не те, что он намеревался ввести.

Вместо сигнала бедствия, вместо предупреждения, его руки вводили что-то другое. Новые навигационные координаты. Отмена маршрута к станции «Одиссей». Новый курс, закодированный его собственной криптографической подписью, которую невозможно было подделать или отменить без авторизации.

«Спасибо за сотрудничество. Не бойся пути. Мы ждали так долго. Приди к нам. Приди домой.»

— Что я... — Дэвид с ужасом смотрел на экран навигации. Красная линия их траектории резко изгибалась, отклоняясь от запланированного маршрута. Новый пункт назначения мигал на карте: Ганимед. Координаты: сектор Gamma-7.

— Капитан! — закричал штурман. — Навигационная система... она не отвечает! Мы меняем курс! Двигатели включились сами собой!

— Отмена курса! — скомандовала Моралес. — Ручное управление! Сейчас же!

— Не отвечает, мэм! Система заблокирована! Код авторизации... — штурман побледнел, глядя на экран. — Код доктора Чжао. Высший уровень доступа.

Все взгляды обратились на Дэвида.

— Я... я не... — Дэвид отступил от консоли, поднимая руки. — Это не я! Я не вводил эти команды! Что-то... что-то использует мой код!

Капитан Моралес схватила его за плечи:

— Дэвид, слушай меня! Ты можешь отменить авторизацию? Вернуть контроль над навигацией?

Дэвид попытался сосредоточиться, но голоса в его голове становились громче, настойчивее:

«Приди. Приди к нам. Мы покажем тебе чудеса. Единство. Покой. Вечность. Твоя дочь будет гордиться. Ты станешь частью чего-то большего, чем человек мог мечтать.»

— Я... попробую... — Его пальцы снова легли на клавиатуру, пытаясь ввести команду отмены.

Но вместо этого система запросила финальное подтверждение. И пальцы, против его воли, ввели личный код. Последнюю печать.

«КУРС ПОДТВЕРЖДЁН. ИЗМЕНЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО. РАСЧЁТНОЕ ВРЕМЯ ПРИБЫТИЯ: 11 ЧАСОВ 34 МИНУТЫ.»

— НЕТ! — Дэвид с силой ударил по консоли, но было поздно.

«Сириус» изменил курс в пространстве, его двигатели взревели на полную мощность. Корабль устремился прочь от пояса астероидов, от запланированного маршрута.

Прямо к Ганимеду. К ледяной луне, скрывающей под своей корой нечто доселе неизвестное человечеству.

— Боже всемогущий, — выдохнула капитан, глядя на траекторию. — Что там? Что на Ганимеде?

— Не ЧТО, — хрипло ответил Дэвид, борясь с голосами в голове. — КТО. Живое. И мой алгоритм... я открыл ему дверь.

Ван схватил его за руку:

— Что мы можем сделать? Есть способ остановить корабль?

— Физическое отключение навигационного компьютера? — предложил один из офицеров.

— Попробуйте, — приказала капитан. — Немедленно!

Двое офицеров бросились к техническому отсеку. Но, прежде чем они достигли двери, корабль содрогнулся.

Не от столкновения. От чего-то другого.

Что-то огромное, невидимое, проходящее через измерения, которые человеческие приборы не могли зарегистрировать, коснулось «Сириуса». Коснулось и начало... изменять.

Металлические стены мостика потемнели. Покрылись странными, органическими узорами, которые пульсировали слабым голубоватым светом. Панели управления начали плавиться и перестраиваться, создавая причудливые структуры.

Крики команды наполнили мостик. Кто-то бежал к спасательным капсулам. Кто-то замер в ужасе, наблюдая за преображением корабля. Капитан Моралес пыталась отдавать приказы, но её голос тонул в хаосе.

— ЭВАКУАЦИЯ! — наконец прокричала она. — ВСЕ К СПАСАТЕЛЬНЫМ КАПСУЛАМ! ЭТО ПРИКАЗ!

Но было слишком поздно. Органические структуры распространялись слишком быстро, блокируя проходы, запечатывая двери. «Сириус» больше не был кораблём. Он становился чем-то другим. Коконом. Тюрьмой. Или, с точки зрения того, что ждало на Ганимеде — транспортом, доставляющим драгоценный груз.

Пятнадцать человеческих разумов. Пятнадцать сложных, прекрасных сознаний. Новые голоса для хора. Новые паттерны для изучения.

Ван схватил Дэвида за руку:

— Мы должны бежать! Сейчас же!

Но Дэвид смотрел на преображающийся мостик с каким-то странным, отрешённым спокойствием. В глубине его сознания голоса продолжали петь свою бесконечную песню.

«Не бойся. Боль временна. Страх иллюзорен. Скоро ты станешь частью чего-то большего. Вечного. Прекрасного. Ты и твои спутники. Все вместе. Навсегда.»

Последнее, что он увидел перед тем, как сознание покинуло тело, было лицо Лины — её улыбка на той голографической фотографии. Последнее, что он подумал: «Прости, малышка. Прости, что не смогу вернуться к твоему дню рождения».

А затем тьма поглотила всё.

Станции слежения зафиксировали странное поведение «Сириуса» в 23:47 по универсальному времени.

Корабль резко изменил курс в поясе астероидов, отклонившись от запланированного маршрута к станции «Одиссей».

Затем связь оборвалась.

Последней была серия хаотичных, многослойных данных — взрыв информации, который позже в отчётах назвали «гравитационной помехой от аномалий пояса астероидов». При поверхностном анализе он казался случайным шумом. Такое случалось, хотя и редко.

Попытки восстановить связь не принесли результата. «Сириус» исчез с радаров.

Поисковая операция была организована немедленно. Три корабля прочесали пояс астероидов, сканировали каждый квадратный километр предполагаемой траектории. Искали обломки, сигналы аварийных маяков, любые следы катастрофы.

Ничего найдено не было…

Официальное расследование катастрофы «Сириуса» продолжалось три месяца. Комиссия из лучших специалистов — инженеров, физиков, экспертов по безопасности — просеивала каждый байт данных, изучала каждый фрагмент телеметрии, проводила тысячи симуляций.

Их вердикт был единодушным: столкновение с неучтённым массивным астероидом. Сбой в системе навигации, усугублённый аномальными гравитационными полями пояса. Катастрофическая разгерметизация. Полная потеря структурной целостности.

Все пятнадцать пассажиров и членов экипажа официально признаны погибшими. Их имена были высечены на мемориале в штаб-квартире космического флота. Семьям выплатили компенсации. Состоялись церемонии прощания.

Алгоритм Чжао-Вана был немедленно засекречен и похоронен в глубочайших архивах. Весь проект был закрыт. Документация уничтожена. Участники переведены на другие, менее чувствительные программы.

Официально, катастрофа «Сириуса» стала ещё одной трагедией в долгой истории освоения космоса. Ещё одним напоминанием о том, что за пределами атмосферы Земли пустота не прощает ошибок.

Но глубоко в недрах космического командования, в офисах без окон и имён на дверях, осталась горстка тех, кто не спал по ночам.

Те, кто снова и снова вглядывался в спектрограммы последнего сигнала «Сириуса», пытаясь разглядеть в хаосе данных какой-то смысл, какой-то алгоритм.

Углублённый анализ, проведённый в засекреченных лабораториях, показал нечто тревожное. В последнем сигнале было три отчётливых слоя.

Первый слой — обрывки криптографических последовательностей алгоритма Чжао-Вана, но искажённые, словно пропущенные через призму чуждого разума. Базовая структура оставалась узнаваемой, но наслоения были невозможными с точки зрения человеческой математики.

Второй слой — биологические нейронные последовательности. Карты возбуждения синапсов, электрические сигнатуры мыслительных процессов. Словно кто-то пытался сканировать и оцифровать саму структуру человеческого сознания.

Третий слой — самый глубокий и самый тревожный — было нечто совершенно чужеродное. Странное, гипнотическое, не поддававшееся расшифровке. Что-то глубоко нечеловеческое, что использовало алгоритм Чжао-Вана как ключ, чтобы впервые прикоснуться к человеческой реальности.

И ещё одна деталь, которую заметили только самые внимательные аналитики: в данных о траектории была аномалия. Изменение курса произошло не из-за столкновения или сбоя. Оно было целенаправленным. Корабль развернулся, как будто под чьим-то контролем.

Последние вычисленные координаты вели не в пустоту пояса астероидов.

Они вели к Ганимеду.

Один из тех, кто не спал по ночам, был капитан военной разведки по имени Маркус Холл.

Он написал докладную записку своему начальству, в которой предлагал:

Его доклад был отклонён.

Официальная причина: «Недостаточно доказательств для столь ресурсоёмкой операции. Теория не соответствует имеющимся данным».

Неофициальная причина, о которой Холл узнал позже от коллеги: его гипотеза была слишком тревожной. Если бы она оказалась верной, это означало бы, что на Ганимеде есть нечто, способное взламывать самые совершенные человеческие технологии. Нечто разумное. Нечто враждебное.

Никто не хотел в это верить.

Дабы не поднимать шумиху и успокоить капитана Холла, его перевели на другую должность — начальником службы безопасности на недавно построенной станции «Медуза», как раз занимающейся научными исследованиями подводной структуры бескрайнего океана Ганимеда. Далеко от центра принятия решений. Далеко от тех, кто мог бы услышать его предупреждения.

Когда он продолжал настаивать на расследовании, ему аккуратно, но твёрдо намекнули: дальнейшее копание в этом деле повредит его карьере и, возможно, его свободе.

Холл замолчал. Принял назначение. Отправился на Ганимед. Но он не забыл. Он продолжал следить. Ждать. Готовиться.

Глава 1: Сигнал

Тишина разбудила её словно удар по лицу — внезапный, шокирующий, невозможный.

Лина Чжао лежала с открытыми глазами, уставившись в знакомую темноту потолка своей каюты на станции «Медуза», и пыталась осознать, что именно изменилось. Сознание, ещё наполовину тонувшее в обрывках ускользающего сна — там был отец, берег моря и песчаный замок, смытый набегающими волнами, — постепенно возвращалось к действительности.

Комната не изменилась — все те же стерильно-белые стены из композитного материала, испещрённые слегка потускневшими от времени царапинами от неаккуратно передвинутой мебели. Всё то же слабое, успокаивающее свечение контрольных панелей, отбрасывающее синеватые блики на хромированные поверхности складного стола и узкого шкафа. Тот же гипнотизирующий вид за круглым иллюминатором — вечная, непроглядная ночь подлёдного океана Ганимеда, изредка вспыхивающая тусклыми биолюминесцентными зарницами где-то в бездне, как далёкие грозы в чужом небе.

Но звук... Звук исчез.

Лина резко села на койке, сердце забилось чаще. Станция «Медуза» никогда не молчала. Это был живой, дышащий организм, и его дыхание состояло из симфонии технологий. Постоянное, убаюкивающее гудение систем жизнеобеспечения, циркулирующих по венам и артериям станции очищенный воздух и воду. Шипение воздушных фильтров, работающих в режиме 24/7, выравнивающих состав атмосферы, поддерживающих давление кислорода на уровне 21%, температуру на комфортных 22 градусах. Далёкий, почти ритуальный скрип металла, подстраивающегося под давление океанской бездны.

Два километра воды и льда над головой. На Земле такая глубина раздавила бы почти любой батискаф за секунды — давление в двести атмосфер было бы немыслимым. Но здесь, на Ганимеде, где гравитация составляла лишь 13% земной, физика работала иначе. Давление на этой глубине было эквивалентно примерно двадцати шести земным атмосферам — всё ещё чудовищное, смертельное для незащищённого человека, но приемлемое для современных технологий. «Медуза» была построена именно для этого — выдерживать, адаптироваться, защищать тридцать семь жизней в своих стальных объятиях.

Всё это сливалось в привычный, почти неосознаваемый саундтрек к жизни тридцати семи человек, добровольно заточивших себя в этом стальном коконе под толщей чужого океана, на краю Солнечной системы, где помощь была так далека, что граничила с одиночеством.

Теперь царила звенящая, абсолютная, давящая тишина. Такая глубокая, что в ушах начинало отдаваться собственное кровообращение — ритмичный звук крови, пульсирующей через вены. Даже привычные звуки, долетавшие сюда из других секций — приглушённые голоса в коридоре, отдалённый гул грузового лифта, треск радиопереговоров из центрального поста — исчезли, словно гигантская рука обхватила станцию снаружи, изолировав от реальности, вырвав из горла её механический голос.

Лина перевернулась на узкой койке, её взгляд упал на хронометр, встроенный в стену рядом с портретом матери — единственным личным предметом, который она позволила себе взять на станцию. Цифры светились мягким янтарным светом: 03:47 по станционному времени.

Через две недели исполнится ровно год, как она прибыла на этот спутник-гигант, приняв должность старшего специалиста по коммуникациям и криптографии. Год в этой металлической капсуле, погруженной в чужой океан, под небом из льда. Год попыток забыть. Год неудач в этом забвении.

Двадцать три года. Именно столько ей исполнилось два месяца назад. Восемь лет, когда отец улетел на «Сириусе». Пятнадцать лет ожидания, надежды, горя. В том числе один год здесь, на Ганимеде, на той самой луне, которая забрала у неё отца.

Ирония судьбы была жестокой. Когда ей предложили эту должность, она долго колебалась. Ганимед. Она читала отчёты, знала официальную версию — катастрофа в поясе астероидов. Но были и неофициальные слухи, упорно просачивающиеся сквозь годы поисков. Странное изменение курса. Последний сигнал, указывающий не на пояс астероидов, а на координаты Ганимеда. Сектор Gamma-7.

Именно там, где теперь находилась станция «Медуза».

Она приняла должность не вопреки этому совпадению, а из-за него. Какая-то иррациональная часть её души верила, что здесь, в этих холодных глубинах, она сможет найти ответы. Понять, что случилось с отцом. Закрыть страницу прошлого.

Вместо этого она нашла только новые вопросы.

За год Лина почти привыкла к шестнадцатичасовым «суткам» Ганимеда — луна совершала полный оборот вокруг своей оси быстрее, чем Земля, хотя биологические часы, выработанные миллионами лет эволюции под двадцатичетырёхчасовой ритм, плохо подстраивались под чужое время. Даже несмотря на то, что они почти никогда не выходили на поверхность, обмануть организм было не так просто. Биоритмы земного происхождения бунтовали, выкраивая лишние часы для бессонницы и воспоминаний, которые она так старательно держала на замке в самых тёмных углах сознания.

Воспоминания об отце. О последнем сообщении от него — голограмме, где он улыбался, обещал вернуться к её девятому дню рождения. Она так и не дождалась. О годах ожидания новостей, которые никогда не приходили. О том дне, когда официальный представитель космического флота постучал в их дверь с тем особым выражением лица, которое означает только одно. О похоронах без тела. О пустом гробе, опущенном в землю. О пятнадцати именах на мемориальной доске — весь экипаж «Сириуса», навсегда потерянный в пустоте.

Она встала, босиком прошла по холодному металлическому полу к терминалу. Привычка проверять системы связи перед сном и сразу после пробуждения стала для неё второй натурой, ритуалом, граничащим с одержимостью. В глубинах космоса, под километрами льда, связь — это не просто удобство. Это единственная нить, связывающая с тем, что когда-то называли домом. С Землёй. С прошлым. С призраками.

Её пальцы, длинные и ловкие — руки пианистки, как говорила мама, хотя Лина так и не освоила инструмент — заплясали по голографической клавиатуре, вызывая каскад данных на экранах. Массив информации развернулся привычными строчками кода и графиками, знакомыми до боли.

Спутниковая сеть, цепочка ретрансляторов, тянущаяся от «Медузы» через ледяную кору к поверхности Ганимеда, затем к орбитальным спутникам, от них к Юпитеру, далее, через пустоту к внутренним заселённым людьми мирам — всё работало стабильно. Мощность передатчиков — в норме. Шифрование — без нарушений, квантовые ключи не скомпрометированы. Помехи в пределах допустимого, обычный космический фон, солнечная активность на приемлемом уровне.

Время задержки сигнала до Земли... Лина на мгновение задержала взгляд на цифре. Сорок одна минута в одну сторону сегодня. Вчера было сорок две. На прошлой неделе достигало сорока шести. Расстояние между Юпитером и Землёй постоянно менялось — планеты двигались по своим орбитам, то приближаясь, то удаляясь друг от друга. От минимума в тридцать три минуты при противостоянии до максимума в пятьдесят четыре минуты при расхождении. Среднее значение, которое они использовали в документации, было примерно сорок три минуты. Достаточно близко к текущему показателю.

Всё было как всегда.

И всё было не так.

Лина замерла, её пальцы застыли над сенсорной панелью. Годы работы с данными, тысячи часов, проведённых в анализе информационных потоков, выработали в ней почти сверхъестественную способность замечать аномалии — те крошечные неправильности в алгоритмах, которые другие пропустили бы как статистическую погрешность.

Её взгляд, натренированный выискивать несоответствия в бесконечных потоках информации, выхватил из рутины стандартного трафика чужеродный элемент. Короткую, на первый взгляд случайную последовательность импульсов, зарытую в системном логе, помеченную как «фоновый шум геомагнитной активности Ганимеда — игнорировать».

Почти неотличимую от фонового шума. Почти. Но не совсем.

Она выделила последовательность, изолировала её, запустила базовый анализ. Алгоритмы начали просеивать данные, искать закономерности, строить статистические модели.

И мозг, воспитанный на головоломках её отца, обученный видеть структуру в хаосе с того момента, как она научилась считать, среагировал мгновенно.

Этот паттерн...

Сердце пропустило удар.

Она видела его раньше. Давно. Очень давно. В детстве, наблюдая, как Дэвид Чжао работает над своими проектами в заваленном бумагами и кристаллами памяти кабинете, пахнущем кофе, озоном от перегретых процессоров и той особой смесью возбуждения и усталости, которая сопровождает прорывную работу.

Это был почерк его величайшего творения. Алгоритм Чжао-Вана. Самовосстанавливающийся, адаптивный шифр, венчающий карьеру её отца и его напарника, доктора Алекса Вана. Алгоритм, который пропал вместе с ними на «Сириусе» пятнадцать лет назад. Алгоритм, который был засекречен, похоронен в архивах под грифом «совершенно секретно», доступ к которым имели только люди с допуском уровня «омега».

Но он был здесь. Искажённый, словно пропущенный через какой-то странный фильтр, обросший слоями дополнительного шифрования, которого там не должно было быть. Но узнаваемый. Неоспоримо узнаваемый для того, кто знал его, кто учился читать его структуру ещё до того, как научился решать квадратные уравнения.

Проблема была в том, что Дэвид Чжао был мёртв. Все пассажиры и члены экипажа «Сириуса» были официально признаны погибшими пятнадцать лет назад. Тела не нашли — поисковые операции не обнаружили ни обломков, ни следов взрыва, ни сигналов аварийных маяков. Ничего. Комиссия была единодушна. Никто не мог выжить в той катастрофе.

Начальник безопасности их станции, Маркус Холл, когда-то был тем самым капитаном военной разведки, который расследовал катастрофу «Сириуса». Который написал докладную о странностях в последнем сигнале. Которого заткнули и отправили сюда, подальше от центра. Она знала это из его личного дела — изучила биографии всех ключевых сотрудников перед прибытием на станцию. Профессиональная привычка.

Или подсознательное желание найти тех, кто знал правду об отце?

Значит, кто-то другой использовал шифр её отца. Кто-то получил к нему доступ. Военные? Корпоративные шпионы? Какая-то теневая организация, которая раскопала засекреченные архивы?

Или...

«Нет, — прошептала она вслух, и её голос прозвучал хрипло в тишине каюты. — Не может быть. Это невозможно».

Но пальцы уже забегали по панели, запуская глубокий, многоуровневый анализ, задействуя все вычислительные мощности личного терминала — модифицированного, усиленного, на порядок мощнее стандартного оборудования. Одно из немногих привилегий её должности.

Она помнила ключевые последовательности — отец, словно предчувствуя что-то, научил её основам своего алгоритма незадолго до рокового полёта. За неделю до отбытия «Сириуса», когда она, восьмилетняя девочка с косичками и горящими от любопытства глазами, пришла к нему в лабораторию и попросила показать то, над чем отец трудился последние годы.

Он посадил её к себе на колени, и они провели три часа, играя в игру — он показывал ей символы, а она должна была найти в них закономерности, предсказать следующий элемент последовательности. Это была их маленькая тайна — игра в шифры для самой умной девочки в школе, его способ провести с ней время, которого всегда не хватало, попытка передать ей что-то от себя на случай, если...

На случай чего? Он знал? Предчувствовал?

Данные начали складываться в осмысленную структуру, слой за слоем снимая шифрование, обретая жуткую, неопровержимую ясность. Первый уровень — стандартный протокол Чжао-Вана, версия 3.7, последняя известная. Второй уровень — персональная модификация её отца, та самая, что он использовал для личной переписки. Третий уровень — ключ, который знали только двое: он и она.

Их секретный код. Основанный на дате её рождения, координатах того пляжа, где они строили замок, и мелодии колыбельной, которую пела мама.

Буква за буквой, слово за словом, как будто невидимая рука выводила их из небытия прямо на экран, текст материализовался перед её глазами:

ЛИНА

Я ЖИВ

ОПАСНОСТЬ

НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ

ОНИ ВИДЯТ ЧЕРЕЗ НАШИ ГЛАЗА

ОКЕАН НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ

БЕГИ

Сердце Лины забилось так громко и часто, что, казалось, заглушило давящую тишину станции. Кровь шумела в ушах. Дыхание сбилось, участилось. Она вжалась в кресло, перечитала сообщение дважды, трижды, пять раз, каждый раз надеясь, что это галлюцинация, усталость, сбой в программе.

Проверила алгоритмы расшифровки — безупречны. Сверила криптографические сигнатуры — совпадают на 99.97%, что за пределами статистической погрешности. Проанализировала источник сигнала — шёл не с орбиты, не с ретрансляторов, не из внешней сети.

Он шёл изнутри станции. Из локальной сети «Медузы». Как будто кто-то — или что-то — было здесь, с ними, и только сейчас решило заговорить.

Или было здесь уже давно. Пятнадцать лет. С тех самых пор, как «Сириус» изменил курс и исчез в глубинах этого океана.

Всё было безупречно. Это был шифр её отца. Это были его слова. Это был его голос, доносящийся из небытия спустя полтора десятилетия, через бездну смерти и забвения.

«Папа?» — имя сорвалось с её губ шёпотом, затерявшимся в мёртвой тишине каюты, таким тихим, что она сама едва его расслышала.

И тогда терминал взорвался безумием.

Новый поток данных обрушился на систему без предупреждения, как цунами информации, но теперь он был совершенно иным — хаотичным, пульсирующим, почти органическим по своей структуре, словно это была не работа машины, а биение какого-то цифрового сердца.

Символы и числа складывались в сложные, гипнотические алгоритмы, которые не несли очевидного смысла, но завораживали, заставляли следить за их движением, втягивали взгляд внутрь себя, как водоворот втягивает щепку. Они пульсировали в такт, создавая ритм, который каким-то образом резонировал с ритмом её собственного сердца.

Лина почувствовала, как что-то ускользает в её сознании, словно кто-то или что-то осторожно, деликатно пытается открыть дверь, которая всегда была закрыта. Мысли становились вязкими и медленными. Края зрения начали расплываться. Символы на экране множились, создавая фракталы бесконечной сложности.

Где-то на периферии сознания она понимала, что её мозг пытается переформатировать, подогнать под чужой, непостижимый стандарт. Что символы на экране — это не просто данные. Это инструкция. Вирус. Ключ, который пытается открыть замок её разума.

Нет. Неправильно. Опасно. Отвернись. СЕЙЧАС.

Волевым усилием, заставившим её вздрогнуть всем телом, напрягая мышцы так, что в шее стрельнуло болью, она резко отшатнулась от экрана, разбив гипнотическое очарование чужих символов. Кресло с грохотом опрокинулось назад.

Тело пронзила тупая боль. По спине градом катился холодный пот, впитываясь в тонкую ткань ночной рубашки. Руки дрожали. Дыхание сбилось в хаотичную последовательность рваных вдохов и выдохов.

Терминал продолжал мигать перед ней, излучая тихое, зловещее шипение статики, словно змея, готовящаяся к удушающему броску. Узоры пульсировали, приглашая вернуться, посмотреть ещё раз, позволить им закончить начатое.

Только один взгляд. Только попытайся понять. Это так красиво. Так логично. Так правильно.

И в этот самый момент, как будто в ответ на это цифровое вторжение, как будто сама станция отреагировала на нарушение, где-то в глубинах «Медузы», далеко в жилых секторах, в направлении научного крыла, раздался пронзительный, полный нечеловеческого ужаса крик.

Он пробил давящую тишину как нож сквозь ткань и эхом покатился по металлическим коридорам, отражаясь от стен, затухая, но не умирая, словно сама станция начала кричать вместе со своим обитателем, подхватывая, усиливая, превращая в какофонию ужаса.

Потом второй крик. Третий. Хор голосов, полных боли, страха и чего-то ещё — чего-то, что звучало почти как... экстаз?

Лина замерла, прислушиваясь, каждый нерв напряжён до предела. В тишине после криков она различила другие звуки — далёкий грохот, будто падает тяжёлая мебель. Быстрые шаги. Голоса, искажённые расстоянием и эхом, но явно взволнованные.

Что-то происходило. Что-то ужасное.

ОНИ ВИДЯТ ЧЕРЕЗ НАШИ ГЛАЗА.

ОКЕАН НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ.

БЕГИ.

Слова отца внезапно обрели новое, зловещее значение.

«Сириус» не погиб в поясе астероидов, — пронеслось в её голове. — Он здесь. Он всегда был здесь. В океане.

Она посмотрела на экран терминала. Паттерны замедлились, начали затухать, как будто присутствие, стоявшее за ними, переключило внимание на что-то другое. На тех, кто кричал в коридорах.

Лина взяла свой комбинезон, натянула его дрожащими руками прямо поверх ночной рубашки, сунула ноги в ботинки, не застёгивая их. Схватила портативный терминал, аварийный комплект — стандартный набор для персонала станции: фонарь, мультитул, аптечка первой помощи, дыхательная маска, запасной источник питания. И коммуникатор. Маленькое устройство размером с браслет, которое могло подключиться к любому терминалу на станции, получить доступ к любой системе, если знаешь правильные коды. А она знала. Она была главным специалистом по коммуникациям. Она знала «Медузу» лучше, чем собственную квартиру на Земле.

Девушка подошла к двери своей каюты, прижала ухо к холодному металлу. Снаружи было тихо. Крики стихли. Это показалось почему-то ещё страшнее. Мёртвая зловещая тишина после бури всегда хуже самой бури.

Её рука легла на сканер доступа. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону, открывая вид на пустой коридор, залитый тревожным красным светом аварийного освещения. Когда оно включилось? Она не заметила.

Лина шагнула в проход, и дверь за ней беззвучно закрылась, отсекая иллюзию безопасности.

Ей нужно было найти Холла. Единственного человека на станции, который, возможно, поверит ей. Единственного, кто знал, что с «Сириусом» произошло что-то большее, чем просто катастрофа.

Единственного, кто пятнадцать лет назад пытался предупредить всех — и кого никто не послушал.

Глава 2: Нулевой пациент

Адреналин ударил в голову волной, смывая остатки оцепенения и страха, заменяя их холодной, острой концентрацией. Лина сорвалась с места, на ходу застёгивая комбинезон и проверяя, что портативный терминал надёжно закреплён на поясе. Она выбежала из жилого сектора C в узкий, слабо освещённый коридор главной артерии станции.

Аварийные огни, активированные неизвестно кем или чем — автоматикой? Кем-то из дежурной смены? — окрашивали металлические стены в тревожный, кроваво-красный оттенок, превращая знакомый маршрут, который она проходила сотни раз, в декорации к кошмару. Тени от труб и кабельных лотков под потолком казались живыми, движущимися, хотя это была лишь игра света и перевозбуждённого сознания.

Где-то в секции B, в районе научных лабораторий и исследовательских модулей, что-то происходило — оттуда доносились приглушённые взволнованные голоса, звук бегущих шагов по решётчатому полу, металлический лязг, словно от брошенного или упавшего тяжёлого инструмента.

Она побежала в том направлении, ботинки глухо стучали по полу. Пульс гремел в ушах, но разум оставался острым.

Почему системы дали сбой именно сейчас? Почему сообщение появилось именно в этот момент? Совпадение? Или координация? Если это атака, то откуда? Изнутри станции? Снаружи? Из океана?

«ОКЕАН НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ».

Она добежала до поста охраны — небольшого помещения с прозрачными стенами из армированного пластика, откуда можно было видеть развилку трёх основных коридоров. Здесь уже собралось несколько членов экипажа, все в той или иной степени одеты — кто-то успел натянуть форму, кто-то выскочил в пижамах и халатах, схватив первое, что попалось под руку.

Начальник службы безопасности Маркус Холл, крупный, широкоплечий мужчина лет пятидесяти с усталым, обветренным лицом бывшего военного и шрамом через левую бровь, пытался дозвониться в медицинский блок по внутренней связи. Толстые пальцы с силой вдавливали кнопки на панели. Ответа не было.

На его лице — обычно спокойном, уверенном, источающем ту особую невозмутимость, что приходит с годами службы — читалось нарастающее беспокойство.

— Что случилось? — выдохнула Лина, подбегая к нему. Дыхание сбилось от бега и накатившей паники, сердце колотилось в бешеном ритме.

Холл обернулся.

— Петров, — коротко бросил он, снова поворачиваясь к микрофону и ударяя ладонью по панели, как будто грубая физическая сила могла заставить систему работать. — Доктор Дмитрий Петров. Его нашли в своей лаборатории минут десять назад. Он... ведёт себя неадекватно. Дежурный техник Джонсон услышал крики, пошёл проверить, вызвал меня.

— Как именно неадекватно? — настаивала Лина, чувствуя, как холодный комок страха растёт в горле, сдавливая его, мешая дышать.

Дмитрий Петров. Она очень хорошо знала его — пятьдесят пять лет, русский геолог с московским акцентом и страстью к классической музыке. Тихий, увлечённый своим делом человек, который проводил двенадцать часов в день в своей лаборатории, изучая керны льда, извлечённые из ледяной коры Ганимеда, искал новые формы жизни, микробные маты, что-либо, что указывало бы на то, что этот замёрзший мир когда-то был теплее. Добрый человек, который угощал всех шоколадом из личных запасов и показывал фотографии своих внуков на Земле.

— Что могло с ним случиться?

Прежде чем Холл успел ответить, из динамика наконец донёсся сдавленный, перекошенный паникой голос дежурного медика — Анны Коваленко, молодой женщины лет тридцати, обычно спокойной и компетентной:

— Маркус, тебе лучше прийти сюда. Немедленно. — В её голосе слышался тот особый оттенок, который медики приобретают, когда сталкиваются с чем-то, что не укладывается в их понимание. — Петров в сознании, но он... он повторяет одно и то же. Числовые последовательности. Снова и снова. И его глаза, Маркус, ради всего святого, его глаза...

Голос дрогнул, на грани срыва:

— Просто приходи. Быстро.

Связь прервалась с резким, финальным щелчком, оставив после себя статическое шипение.

Лина и Холл переглянулись. Это была не просто странность, не нервный срыв от изоляции, не психоз от недостатка витамина D и солнечного света — обычные проблемы для персонала подобных станций и космических кораблей. Что-то было катастрофически, фундаментально неправильно.

— Идём, — бросил Холл, уже двигаясь к выходу с поста. Его рука инстинктивно легла на кобуру с электрошокером на поясе — стандартное оружие службы безопасности на станциях, где огнестрельное оружие было слишком опасно из-за риска пробития обшивки.

Они молча, почти бегом, двинулись в сторону медицинского блока. Их шаги гулко отдавались в пустых, окрашенных в красный свет коридорах. По пути Лина заметила странность, которая заставила её немного замедлиться.

Светильники мигали. Не хаотично, не как при обычном перепаде напряжения. Они мигали с едва уловимой, но определённо повторяющейся периодичностью.

Вспышка. Пауза три секунды. Две вспышки. Пауза три секунды. Три вспышки. Пауза пять секунд. Одна вспышка. Пауза три секунды.

Её мозг, натренированный годами работы с паттернами, автоматически начал считать, записывать последовательность.

23-14-09-17. Пауза. 23-14-09-17. Пауза. И снова.

Те самые числа, что она видела в том гипнотическом потоке данных на своём терминале. Числа, которые пытались переформатировать сознание, открыть какую-то дверь в её разуме.

Это не было совпадением. Совпадений такого масштаба не бывает. Это была координация. Синхронизация. Как будто вся станция превращалась в один гигантский передатчик, посылающий одно и то же послание снова и снова.

— Но кому? И зачем?

Медицинский блок был заблокирован — тяжёлая герметичная дверь с жёлтыми предупреждающими полосами была плотно закрыта. Холл ввёл свой код доступа уровня безопасности, и дверь с натужным шипением гидравлики отошла в сторону, открывая вид на стерильную белизну помещения.

В этот раз привычный порядок оказался нарушен суетой и хаосом.

Медблок «Медузы» был небольшим — рассчитан на семь пациентов — но хорошо оборудован. Больничные койки, отделённые занавесками для приватности. Стена с шкафами медикаментов, инструментов, диагностического оборудования. Хирургический стол под ярким светом — на случай экстренных операций. Всё было подчинено логике эффективности и минимализма.

Доктор Дмитрий Петров сидел на краю кровати, его спина выглядела неестественно прямой, плечи напряжены, как у марионетки, подвешенной на невидимых нитях. Он уставился в пустую белую стену напротив, глаза широко открыты, немигающие. Губы беззвучно шевелились, и Лина, приблизившись, могла различить шёпот, ровный и монотонный, как тиканье метронома, отсчитывающего последние секунды нормальности:

— 23-14-09-17... 23-14-09-17...

— Опять те же числа… Чёрт…

Она похолодела. Эти числа были каким-то ключом. Частью необъяснимого потока. Частью чего-то большего, чего-то, что использовало системы станции как инструмент.

Доктор Коваленко стояла рядом с койкой, её обычно аккуратно убранные в пучок тёмные волосы были растрёпаны, белый халат — застегнут неправильно. В руках она держала диагностический сканер.

— Доктор Петров? — осторожно окликнул его Холл, делая медленный шаг вперёд. Его рука невольно потянулась к электрошокеру на поясе — не угроза, просто инстинкт, желание иметь хоть какой-то контроль над ситуацией.

Петров медленно, с механической, почти роботизированной плавностью, как ржавый шарнир после долгих лет неподвижности, повернул голову в их сторону. Движение выглядело неправильным — слишком плавным, слишком равномерным, как будто шейные позвонки двигались по программе, а не по воле человека.

Его глаза были нормальными — того же карего цвета, что и всегда, с привычными желтоватыми вкраплениями вокруг зрачка. Радужка целой, зрачки реагировали на свет, сужаясь и расширяясь. С медицинской точки зрения все было в порядке.

Но в них было что-то чужое. Словно он смотрел не на людей перед собой, а сквозь них, видя что-то недоступное для остальных, невыразимо далёкое и одновременно пугающе близкое, какую-то реальность, наложенную поверх обычной, как полупрозрачная плёнка, искажающая всё.

— Они идут, — произнёс он ровным, лишённым каких-либо эмоций голосом. Голосом, в котором не осталось ни трепета, ни страха, ни даже любопытства — лишь констатация факта, спокойная, как сообщение о прогнозе погоды. — Океан пробуждается. Мы станем мостом. Это честь. Великая честь быть избранными.

— Кто идёт? — спросила Лина, делая шаг вперёд, игнорируя предостерегающий жест Холла, поднявшего руку, чтобы остановить её. — Кто «они»? О чем вы говорите, доктор Петров? Что вы видели в лаборатории?

Петров перевёл на неё свой пустой взгляд. И на мгновение, на одно короткое, мучительное мгновение, в глубине его глаз мелькнула искра — дикого, всепоглощающего, совершенно человеческого ужаса. Искра живого человека, настоящего Дмитрия Петрова, запертого где-то глубоко внутри собственной плоти, который пытается кричать, но его голосовые связки уже ему не принадлежат, который бьётся об невидимую клетку собственного тела.

— Керн... — голос дрогнул, стал хриплым, отчаянным. — Последний керн... номер восемьсот сорок семь... я завершил бурение вчера...

Его дыхание участилось, слова выплёскивались судорожно, как будто он боролся за каждый звук:

— Образец... в изоляционной камере... я начал анализ структуры... Кристаллы... не обычный лёд... не минералы... Они были... живыми... Пульсировали... Слабо, но я видел... Датчики сходили с ума... Температурные аномалии... Электромагнитные всплески...

Лина шагнула ближе, её сердце бешено колотилось:

— Что вы с ними сделали? Что случилось?

— Я... я прикоснулся... — Петров закрыл глаза, его лицо исказилось от боли воспоминания. — Просто хотел взять фрагмент для микроскопии... Кристалл коснулся кожи... И они... проснулись.

Его глаза распахнулись — в них промелькнуло осознание, запоздалое, ужасающее:

— Я разбудил их. Я дал сигнал. Пятнадцать лет они спали в океане... Ждали... Изучали нас... И я... я сказал им, что мы готовы... Что люди наконец достаточно близко...

Слёзы потекли по его лицу, смешиваясь со светящейся жидкостью, сочащейся из глаз:

— Прости... прости, Лина... Они там... в глубине... в кристаллах... Они кричат... Все они кричат... Пятнадцать лет кричат в тишине... И теперь я тоже буду кричать... Вечно...

Его голос сорвался на крик — не гнева, а абсолютного отчаяния:

— Убей меня! Пожалуйста! Не позволяй мне стать частью этого! Убей меня, убей...

— Беги, — прошептал он, и в этом шёпоте сквозила бездна отчаяния, мольбы и боли, столько боли, что Лина невольно отшатнулась. — Лина Чжао. Дочь моста. Беги, пока не поздно... Они в сети... Они учатся... Они видят всё...

Его голос оборвался. Искра погасла, утонув в наступающей пустоте, как свеча, задутая холодным ветром. Его глаза снова остекленели, стали невидящими и безразличными, как глаза статуи или куклы.

Но вместо того, чтобы вернуться к монотонному шёпоту, Петров внезапно дёрнулся. Резко. Судорожно.

Он соскочил с койки с нечеловеческой скоростью и бросился на Лину.

— Что за... — Холл не успел договорить.

Петров двигался неестественно: его движения были чрезмерно быстрыми и рваными, лишёнными любой плавности. Конечности сгибались под невозможными углами, будто кости и суставы подчинялись иным законам. Он резко выбросил руки вперёд, вытянув их далеко, а пальцы судорожно разошлись в стороны, изогнувшись и заострившись, напоминая когти хищного зверя, готового к прыжку.

Лина отпрыгнула, её спина ударилась о медицинский шкаф. Коваленко вскрикнула, отступая к противоположной стене.

— СТОЯТЬ! — заревел Холл, выхватывая электрошокер.

Но Петров не останавливался. Его лицо было искажено — не гневом, а чем-то более глубоким и чуждым. Рот открылся, и оттуда вырвался странный звук — низкий, вибрирующий гул, похожий на резонанс металла под водой.

Холл выстрелил.

Электроды вонзились в грудь Петрова, разряд прошёл сквозь тело. Любой человек упал бы в конвульсиях. Петров же только замедлился на секунду. Неожиданно, светящиеся линии на его коже вспыхнули синим отсветом, пульсируя в бешеном ритме.

— Боже всемогущий, — ужаснулась Коваленко. — Это невозможно...

Петров сделал ещё один шаг к Лине. Его пальцы были в сантиметрах от её лица.

Холл не колебался. Он бросился вперёд, схватил тяжёлый металлический поднос с хирургическими инструментами и со всей силы ударил Петрова по голове.

Глухой звук. Петров покачнулся.

Холл ударил снова. И ещё раз. И ещё.

Наконец доктор рухнул на пол, его тело обмякло. Из раны на голове сочилась кровь — но не обычная красная, а с голубоватым отливом слабо отсвечивая в полумраке медблока.

Тяжёлое дыхание. Холл стоял над телом, поднос всё ещё зажат в руках. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот.

— Я... я убил его.

— Ты спас нас, — сказала Лина, подходя ближе, но держась на безопасном расстоянии от тела. — Он... он уже не был человеком. Ты сам видел. Нечто иное.

Коваленко опустилась на колени рядом с телом, проверила пульс дрожащими пальцами.

— Нет сердцебиения, — констатировала она. — Он мёртв.

Тишина повисла в медблоке. Они стояли, глядя на тело доктора Дмитрия Петрова — коллеги, друга, человека, который ещё вчера угощал их шоколадом и показывал фотографии.

— «Дочь моста»? — наконец нарушил тишину Холл, обращаясь к Лине. Его голос был хриплым. — Ты знаешь, что он имел в виду?

Лина медленно кивнула, не отрывая взгляда от тела:

— Мост. Алгоритм моего отца. Алгоритм Чжао-Вана. — Она подняла взгляд на Холла. — Пятнадцать лет назад «Сириус» исчез. Ты расследовал это дело. Ты видел аномалии в данных — странное изменение курса, координаты, указывающие на Ганимед. На сектор Gamma-7. Именно туда, где мы сейчас находимся.

Холл медленно выпрямился, его взгляд стал острым:

— Продолжай.

— Мой отец создал алгоритм шифрования. Самый совершенный, который когда-либо существовал. Адаптивный, самовосстанавливающийся, способный учиться. — Лина обхватила себя руками. — Что, если он был слишком совершенным? Что, если его структура, его логика... резонировала с чем-то ещё? С чем-то в океане Ганимеда?

— Ты говоришь, что твой отец случайно создал... ключ? Способ коммуникации с чем-то нечеловеческим? — Холл покачал головой. — Это звучит безумно.

— Безумнее, чем то, что мы только что видели? — Лина указала на тело Петрова. — Он назвал меня «дочерью моста». Потому что мой отец построил мост. Не намеренно. Но он это сделал. И «Сириус» был... был захвачен. Притянут сюда. В океан.

«Я ЖИВ», — промелькнуло в её голове. Сообщение от отца. Из глубины. Из того, что осталось от него после пятнадцати лет в объятиях чего-то чужого.

В этот момент свет на всей станции погас.

Не мигнул. Не померк. Именно погас — мгновенно, полностью, абсолютно.

Воцарилась абсолютная, всепоглощающая, физически давящая тьма, какую можно найти только в глубинах космоса или под километрами воды и льда, где никогда не было солнца, где понятие «света» было не более чем теоретической абстракцией. Темнота настолько полная, что невозможно различить собственную руку в сантиметре от лица.

В темноте раздалось тяжёлое дыхание — не одно, а несколько.

— Никто не двигается, — прошипел Холл, его голос был напряженным. — Стоим на месте. Аварийное освещение должно включиться через десять секунд. Протокол...

Он не закончил фразу. В темноте что-то зашевелилось. Там, где только что лежало тело Петрова. Шорох ткани по полу. Медленное, осторожное движение.

— Это невозможно, — голос Коваленко дрожал. — Он мёртв. Я проверила. Сердце остановилось.

Где-то совсем рядом — в метре? двух? — кто-то дышал. Тяжело, с хрипом. Дыхание, которое звучало влажно, как будто лёгкие наполнились жидкостью.

— Фонарь! — скомандовал Холл. — У кого-то есть фонарь?!

Лина нащупала на поясе свой аварийный комплект, её пальцы дрожали, соскальзывали с застёжек. Наконец она выхватила фонарик, нажала на кнопку.

Луч света прорезал тьму.

Пол, где лежало тело Петрова, был пуст.

Только тёмное пятно — та странная, светящаяся голубоватая кровь, которая уже начинала буквально впитываться в металл пузырясь и испуская отвратительный запах разложения. И ничего больше.

Тело исчезло.

— Где... где он? — Коваленко в ужасе оглядывалась по сторонам.

Лина направила луч фонаря по периметру медблока. Пусто. Все двери закрыты. Никаких следов. Никаких звуков.

Словно тело Дмитрия Петрова просто растворилось в темноте.

— Это невозможно, — повторил Холл, но в его голосе уже не было уверенности. — Мы бы услышали. Дверь. Движение. Что-то.

И тогда, словно в ответ на его слова, из вентиляционной решётки над их головами донёсся звук.

Царапанье. Медленное, методичное. Что-то ползло по воздуховодам.

Холл схватил Лину и Коваленко за руки:

— Выходим. Сейчас же. Быстро и тихо.

Они двинулись к двери, стараясь не издавать звуков. Лина держала фонарь направленным вперёд, её сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно во всём океане.

Царапанье в вентиляции становилось громче. Ближе. Оно следовало за ними, двигаясь параллельно их пути к выходу.

Холл ввёл код на панели двери. Она начала открываться с мучительно медленным шипением гидравлики.

Царапанье остановилось. Прямо над ними.

Тишина.

Лина подняла фонарь к потолку. Вентиляционная решётка была на месте. Ничего не двигалось.

— Давайте, — прошипел Холл, толкая их в открывающуюся дверь.

Они выскользнули в коридор. Дверь начала закрываться за ними.

И в последний момент, прямо перед тем, как дверь захлопнулась, Лина обернулась.

Сквозь сужающуюся щель она увидела вентиляционную решётку. Та с грохотом упала на пол. А из темноты воздуховода выползало нечто — силуэт, покрытый теми же светящимися линиями, двигающийся не как человек, а как что-то совершенно иное.

Дверь захлопнулась.

В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием.

— Что это было? — прошептала Коваленко, её лицо было белым как мел.

— Эволюция, — хрипло ответила Лина. — Или адаптация. Оно не убило Петрова. Оно... переделало его. Изменило. И теперь использует его тело как... как инструмент.

Холл прислушался к двери. Внутри было тихо. Но эта тишина была хуже любого звука.

— Нам нужно добраться до центрального поста, — сказал он. — Предупредить остальных. Активировать протокол «Красный»...

Он замолчал.

Из глубины коридора, со стороны жилых секторов, донёсся звук.

Топот. Множественный. Синхронный.

Шаги многих ног, двигающихся в унисон, как марширующие солдаты.

Они шли сюда.

— Бежим, — скомандовал Холл.

За их спинами топот усилился, эхом отдаваясь от металлических стен, превращая станцию «Медуза» в барабан, отбивающий ритм последнего шанса на выживание.

Глава 3: Карантин

Они бежали.

Не шли быстрым шагом, не двигались осторожно — именно бежали, ботинки гулко стучали по металлическому полу, эхо преследовало их по опустевшим коридорам станции, которая больше не была домом, а превратилась в тёмный лабиринт.

Тридцать девять секунд.

Именно столько потребовалось с момента, когда они покинули медблок, до того, как топот позади стал отчётливым. Не один человек, а множество. Идущие в абсолютной синхронности — топ-топ, топ-топ, топ-топ — как марширующие солдаты, как части единого механизма.

Девушки изо всех сил пытались успеть за Холлом, его военная подготовка давала о себе знать. Он не бежал бездумно — он выбирал маршрут, уводя прочь от основных артерий станции, в служебные коридоры, технические тоннели, места, где освещение было минимальным, где можно было спрятаться.

Лина бежала за ним, сердце колотилось, лёгкие горели. Рядом Коваленко, её дыхание было прерывистым, панику она сдерживала лишь силой воли и годами медицинской подготовки, учившей сохранять спокойствие при любой ситуации.

Они свернули в узкий технический коридор, заваленный ящиками с запасными частями и инструментами. Холл остановился, прислушался. Шаги позади стихли. Либо преследователи потеряли их, либо...

— Либо они координируются, — предположила Лина, читая его мысли. — Окружают нас. Загоняют в угол.

— Тогда нам нужно двигаться быстрее!

Он огляделся, его взгляд остановился на люке в полу, почти скрытом под грудой пустых контейнеров. — Сюда. Нижний уровень. Техническая инфраструктура.

Они расчистили завал, Холл с силой дёрнул рычаг люка. Тот открылся с протяжным скрипом, обнажив тёмную вертикальную шахту с лестницей, уходящей вниз.

— Я первый, — сказал Холл, уже спускаясь. — Коваленко за мной. Чжао последняя, закрой люк.

Лина кивнула, пропустила врача, затем сама начала спускаться. Когда её голова поравнялась с уровнем пола, она потянулась к люку, но замерла.

В конце коридора, там, откуда они пришли, появилась фигура.

Это был доктор Петров. Или то, что от него осталось. Он стоял неподвижно, наклонив голову под неестественным углом, как собака, прислушивающаяся к далёкому звуку. Светящиеся линии на коже пульсировали, создавая сложные узоры. Его глаза — мёртвые, светящиеся — смотрели прямо на Лину.

Он поднял руку. Не угрожающе. Как будто просто звал её.

— Лина Чжао. Дочь моста. Дэвид ждёт тебя. Он в глубине. В единстве. Он хочет, чтобы ты пришла. Воссоединилась. Семья должна быть вместе. Навсегда.

Голос был голосом Петрова, но за ним слышались другие — в том числе, она могла бы поклясться, голос, который она не слышала пятнадцать лет. Голос отца.

«Лина. Малышка. Не бойся. Это прекрасно. Здесь нет боли. Нет потерь. Только мы. Вместе. Как ты хотела».

На мгновение она замерла, парализованная. Часть её — та часть, что не смирилась с его смертью, все эти годы хранила надежду на чудо — отчаянно хотела верить.

— А что, если это правда? Что если он действительно жив? Что если это шанс вернуть его?

— Лина! — рёв Холла снизу вырвал её из транса. — Закрывай люк! Сейчас же!

Она моргнула, отбросила искушение. Опустила люк. Металл встретился с металлом с глухим лязгом. Провернула рычаг, блокируя его изнутри.

Сквозь переборку донёсся приглушенный голос Петрова, продолжающий свой монолог:

— Ты не можешь бежать. Станция мала. Океан велик. Мы терпеливы. Мы подождём.

Лина спустилась по лестнице, её руки дрожали так сильно, что она едва держалась за поручни. Внизу Холл и Коваленко ждали её в узком техническом тоннеле, освещённом только их фонарями.

— Ты в порядке? — спросила Коваленко, беспокойство читалось на её лице.

— Нет, — честно ответила Лина. — Но не собираюсь сдаваться. Нужно выбраться отсюда. Это всё, что имеет значение.

Холл оценивающе посмотрел на неё, затем кивнул:

— Хорошо. Пойдём. Центральный пост через три сектора. Если идти служебными тоннелями, минут двадцать.

Они двинулись по тоннелю. Здесь было значительно холоднее, чем в основных коридорах — системы отопления на нижних уровнях работали в минимальном режиме.

Их дыхание превращалось в пар. Стены были покрыты инеем, трубы над головами запотевшими от конденсата.

— Маркус, — прервала молчание Коваленко, — что ты знаешь о протоколе «Красный»? Что именно произойдёт, если мы его активируем?

Холл шёл впереди, не оборачиваясь:

— Протокол «Красный» — это последний рубеж обороны. Система аварийной изоляции для случаев критического биологического, химического или технологического заражения. — Его голос был ровным, профессиональным, как у инструктора, читающего лекцию. — При активации станция автоматически делится на изолированные секции. Герметичные двери опускаются во всех основных коридорах. Вентиляционные каналы перекрываются титановыми затворами. Электропитание в заражённых секциях отключается, кроме минимального аварийного освещения.

— А жизнеобеспечение? — спросила Лина, хотя уже знала ответ.

— Отключается полностью. Воздух перестаёт циркулировать. Температура начинает падать — до нуля за двенадцать часов, дальше стабилизируется около минус пяти. — Холл замолчал на мгновение.

— А как же мы и другие выжившие? — прошептала Коваленко.

— В первую очередь мы должны сделать всё, чтобы эта зараза не расползлась дальше станции, — холодно ответил Холл. — Протокол требует подтверждения от двух должностных лиц высшего ранга. — Начальника безопасности — это я. И командира станции — Джейкобса. Оба должны ввести свои коды в течение шестидесяти секунд друг от друга. Это сделано, чтобы предотвратить случайную активацию.

— А если Джейкобс... заражён? Или мёртв? — спросила Лина.

— Тогда есть аварийная процедура. Если командир недееспособен более двенадцати часов, его код может быть сгенерирован через биометрическую верификацию — отпечатки пальцев, сканирование сетчатки, голос. Но для этого нужен либо живой командир, либо... — он не договорил.

— Либо его труп, — закончила за него Лина. — С неповреждёнными биометрическими маркерами.

Молчание повисло в тоннеле.

— После активации протокола единственный путь эвакуации — через центральный пост, — добавил Холл. — Оттуда есть прямой доступ к капсулам.

— Капсулам? — переспросила Коваленко.

— Всплывающим спасательным капсулам, — пояснил Холл. — Шесть штук, рассчитаны на восемь человек каждая. Они хранятся в шлюзовых отсеках под центральным постом. При активации капсула герметизируется, отстреливается от станции и всплывает на поверхность.

Он остановился, повернулся к ним:

— Это не быстрый процесс. Два километра вертикального подъёма через океан, затем сквозь ледяную кору. У капсул есть бур — лазерный резак на носу, способный прожигать лёд. Весь путь занимает примерно сорок минут.

— А что, если использовать наш основной батискаф? — поинтересовалась Лина. — Он-то уж точно сможет без труда доставить нас на поверхность.

— Уже поздно, — мрачно отрезал Холл. — Главный ангар вместе со шлюзовым отсеком отсечён от остальной станции и переведён в красную зону. Доступ туда полностью перекрыт, мы физически не успеем туда добраться. Более того, после активации аварийного протокола шлюз автоматически перейдёт в режим полной блокировки, и открыть его вручную уже не получится.

— А что нас ждёт на поверхности? — не унималась Лина.

— Автоматическая посадочная платформа. Необитаемая. Просто площадка из армированного композита с навигационными маяками. — Холл продолжил идти. — Она предназначена для приёма грузовых кораблей.

— Но там нет укрытия? Припасов? — Коваленко нахмурилась.

— В каждой капсуле предусмотрен аварийный контейнер с запасом еды, воды, теплозащитных костюмов с батареями на несколько дней. — Холл повернул за угол. — Ближайшая спасательная операция может быть организована с орбитальной станции Юпитера за семьдесят два часа. Если повезёт.

— А если не повезёт?

— Значит, на поверхности Ганимеда нас ожидают минус сто сорок градусов по Цельсию. Делайте выводы.

Коваленко шумно выдохнула, невольно передёрнув плечами при одной мысли о таком холоде.

— Мы обязательно найдём решение. Должны найти, — выдохнул Холл.

Гнетущая тишина.

Тоннель привёл их в узел технических систем — небольшое помещение, забитое трубами, кабелями, распределительными щитами. Здесь сходились артерии станции — электрические, водопроводные, вентиляционные. Центральная нервная система «Медузы».

— Постойте, — сказала Лина, останавливаясь у одного из терминалов, встроенного в стену. — Дайте мне минуту.

— У нас нет минуты, — начал Холл, но она уже подключала свой портативный компьютер к системе.

— Если они в сети, я должна знать, насколько глубоко, — объяснила она, пальцы забегали по голографической клавиатуре. — Какие системы заражены, какие ещё чисты. Иначе мы слепы.

Данные потекли на экран. Карта станции, разбитая на сектора, каждый с индикацией статуса систем. То, что она увидела, заставило сердце забиться сильнее.

Красные зоны — заражённые, — распространялись как пятна крови на белой ткани. Медблок. Научное крыло. Главный шлюзовой ангар. Часть жилых секторов. Участки центральных коридоров.

Жёлтые зоны — статус неизвестен, связь потеряна — занимали ещё больше территории.

Зелёных зон оставалось меньше четверти станции.

— Это плохо, — констатировала она. — Очень плохо. Заражение распространяется экспоненциально. За последние сорок минут оно охватило почти половину станции.

— Сколько людей? — спросил Холл, его лицо напряглось.

Лина проверила системы мониторинга персонала — браслеты с биометрическими датчиками, которые носил каждый член экипажа.

— Тридцать семь человек на станции. — Она медленно читала данные, сердце сжималось с каждой цифрой. — Восемнадцать сигналов показывают аномальные показатели — резкое снижение температуры тела на два-три градуса, замедление сердечного ритма до сорока ударов в минуту, аномальная нервная активность.

— Девять сигналов потеряны полностью, — она продолжила, её голос дрожал. — Либо датчики уничтожены, либо носители мертвы. Или... что-то ещё.

— Десять сигналов нормальные. Включая нас троих.

Холл быстро подсчитал в уме:

— Значит, есть ещё семеро выживших где-то на станции. Семь человек против восемнадцати заражённых. Шансы не в нашу пользу.

— Против восемнадцати и чего-то ещё, — поправила Лина. — Того, что стоит за ними.

Она продолжила копаться в данных, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. И нашла нечто странное.

— Смотрите. Энергопотребление. — Она вывела график на экран. — Нормальное потребление станции — 2.3 мегаватта. Сейчас мы потребляем 4.7. Почти вдвое больше. Откуда берётся такой расход?

Холл прищурился, изучая данные:

— Вычислительные центры. Серверные фермы работают на 300% от нормальной мощности. Они что-то вычисляют. Что-то огромное.

— Не может быть, — тихо сказала Лина, и холодок пробежал по её спине. — Они оцифровывают сознания заражённых. Создают копии. Загружают их в систему. Запирают настоящую личность внутри, создавая вокруг новую форму жизни.

Эта мысль была настолько чудовищной, что на несколько секунд воцарилось молчание.

— Если это правда, — медленно произнесла Коваленко, — то люди внутри заражённых тел... их настоящие личности... они могут быть ещё живы. Заперты. Как в тюрьме внутри собственного разума.

— Или уже стёрты, — мрачно добавил Холл. — Перезаписаны. Заменены чем-то другим.

Внезапно терминал издал звуковой сигнал. Входящее сообщение. Зашифрованное. Лина нахмурилась — откуда?

Она раскрыла его, ожидая ловушки, вируса, ещё одной попытки гипнотического захвата.

Вместо этого появился текст, короткий и срочный:

ЧЖАО. ЭТО ТОМАС СТОУН.

ЕСЛИ ПОЛУЧИШЬ ЭТО — МЫ В ГИДРОПОНИКЕ.

НАС ПЯТЕРО. ЗАБАРРИКАДИРОВАЛИСЬ.

СИСТЕМЫ ВЫХОДЯТ ИЗ СТРОЯ.

НУЖНА ПОМОЩЬ. УМОЛЯЮ.

Томас Стоун — главный инженер станции, ответственный за системы жизнеобеспечения. Мужчина лет сорока, спокойный, методичный, с которым Лина работала над модернизацией коммуникационных протоколов.

— Гидропоника, — сказала она. — Сектор D-7. Это... — она проверила карту, — ...в зелёной зоне. Пока что. Но окружена жёлтыми секторами.

— Сколько до них? — спросил Холл.

— Через основные коридоры — десять минут. Через служебные тоннели — двадцать, но безопаснее.

Холл взвесил варианты. Лина видела борьбу на его лице — между долгом спасти как можно больше людей и необходимостью достичь центрального поста.

— Центральный пост — это не просто пульт управления, это единственный доступ к спасательным капсулам. Единственный путь на поверхность, к посадочной платформе, откуда нас могут эвакуировать. Если мы потеряем центральный пост — мы потеряем всё.

— Но там пять человек, — настаивала Лина. — Пять жизней.

— Или пять приманок для ловушки, — возразил Холл.

— Мы идём за ними, — решительно сказала Лина, не дожидаясь его решения. — Это пять человек. Пять жизней. Мы не можем их бросить.

— Ты понимаешь, что это может быть ловушкой? — спросил Холл. — Способом выманить нас?

— Понимаю. Но если есть хоть малейший шанс, что это настоящий сигнал о помощи, мы обязаны попытаться. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Разве не за это мы боремся? Чтобы оставаться людьми? Чтобы не превратиться в холодные, эффективные машины, просчитывающие вероятности и жертвующие другими ради оптимальных результатов?

Холл выдержал её взгляд, затем медленно кивнул:

— Ты права. — Он повернулся к Коваленко. — Анна, ты с нами?

Врач, всё это время молчавшая, кивнула:

— Конечно. Я не стану врачом, который бросает людей. Даже если это будет моей последней ошибкой.

— Тогда двигаемся. Быстро и тихо. — Холл проверил свой пояс с инструментами, вытащил тяжёлый гаечный ключ — импровизированное оружие. — И будьте готовы бежать. Если это окажется засадой, мы не будем геройствовать. Просто бежим к ближайшему безопасному месту.

Они покинули технический узел, углубились в лабиринт служебных тоннелей. Маршрут до гидропоники вёл через самые старые части станции — секции, построенные десять лет назад, при первом этапе развёртывания «Медузы». Здесь металл был более тёмным, покрытым патиной времени, стены уже, потолки ниже. Чувствовалась клаустрофобия замкнутого пространства, давление океана, висящее над головами невидимым дамокловым мечом.

По пути они слышали звуки — приглушенные расстоянием и стенами, но различимые. Шаги. Голоса. Иногда крики — короткие, обрывающиеся так же внезапно, как начинались. Каждый раз они замирали, прислушивались, ждали, пока звуки не стихнут, прежде чем двигаться дальше.

Один раз они наткнулись на тело.

Это был молодой техник — Лина не знала его имени, новичок, прибывший меньше месяца назад. Он лежал в узком проходе между трубами, его глаза были открыты, но незрячи. На коже не было светящихся линий. Он просто... умер.

Но то, как он умер, было ужасающим. Его шея была вывернута под невозможным углом. На руках — глубокие синяки, словно его держали с нечеловеческой силой. На лице застыло выражение абсолютного ужаса.

— Сломана шея, — Коваленко склонилась над телом. — Одним движением. Никто из нас не обладает такой силой.

— Идём дальше, ему уже не помочь, — сухо проговорил Холл.

Они оставили его там — не было времени, места и возможности для должного обращения с телом. Просто продолжили движение, каждый молча добавляя его имя к растущему списку потерь.

Наконец, после бесконечных минут напряженного пути, они достигли служебного входа в гидропонику.

Гидропоника была одним из самых важных модулей станции — искусственная экосистема, где выращивались свежие овощи, фрукты, очищался воздух, поддерживался минимальный уровень биоразнообразия. Большое помещение с высокими потолками, уставленное стеллажами с растениями под ярким светом ламп полного спектра.

Холл приложил ухо к металлу, прислушался. Изнутри доносились приглушенные голоса — человеческие, живые, взволнованные.

Он постучал — три удара, пауза, два удара, пауза, один удар. Код.

Голоса внутри стихли. Затем донёсся осторожный ответ:

— Кто там?

— Начальник безопасности Холл. С мной Чжао и Коваленко. Томас, это ты?

— Маркус? Боже всемогущий! — Звук передвигаемой мебели, скрежет металла. — Сейчас!

Переборка приоткрылась на несколько сантиметров, из щели выглянул глаз, проверяя. Затем распахнулась шире.

Томас Стоун стоял в тёмном проёме — измученный, его комбинезон инженера был заляпан грязью и чем-то похожим на кровь. Но глаза выглядели чистыми, человеческими. За ним виднелись ещё четыре фигуры — трое мужчин и одна женщина, все в различной степени паники. Их лица едва можно было разглядеть в тусклом свете аварийного освещения.

— Быстрее! — зашипел Стоун, хватая Лину за руку и втаскивая внутрь.

Они вползли в гидропонику, и Стоун немедленно задраил переборку за ними, задвигая массивный засов и приваливая к ней тяжёлый стеллаж.

— Как вы нашли нас? — спросил он, оборачиваясь.

— Ты отправил сообщение, — напомнила Лина.

Стоун нахмурился:

— Какое сообщение? Я ничего не отправлял. Связь мертва уже час.

Холодок пробежал по спине Лины. Если Стоун не отправлял сообщение, то кто?

Она открыла рот, чтобы сказать это вслух, но в этот момент и без того тусклый свет в гидропонике погас.

И в темноте раздался знакомый шёпот.

В темноте что-то зашевелилось. Быстрое. Целенаправленное. И абсолютно бесшумное, как хищник, замедляющий дыхание перед прыжком.

— Включите свет! — заревел Холл. — Немедленно!

Но было уже поздно. Слишком поздно.

Что-то врезалось в Лину с силой тарана, сбив с ног. Она упала на спину, воздух вырвался из лёгких. Инстинктивно подняла руки, защищаясь.

Холодные пальцы схватили её за горло. Сжались. Нечеловеческая сила начала душить её. Девушка закричала, попыталась вырваться, но хватка была железной. Её лёгкие горели, зрение начало затуманиваться.

Где-то рядом раздались звуки борьбы — удары, крики, грохот падающей мебели. Холл и Коваленко тоже сражались в темноте. И тогда Лина услышала голос. Прямо у собственного уха. Близко. Так близко, что почувствовала холодное дыхание на шее.

Голос её отца. Идеальная копия, каждая интонация, каждый оттенок, воспоминания пятнадцатилетней давности, воплощённые в звуке:

— Лина. Моя маленькая девочка. Перестань сопротивляться. Это причиняет только боль. Позволь мне показать тебе. Позволь поделиться с тобой тем, что я узнал. Мы можем быть вместе. Навсегда. Разве не этого ты хотела все эти годы?

Слезы хлынули из её глаз. Не от страха. От чего-то гораздо более сложного — смеси горя, тоски, ярости на несправедливость вселенной, которая забрала отца, а теперь использовала его образ как оружие против неё.

— Ты не мой отец, — прошипела она сквозь слезы, сквозь боль от сжимающей горло руки. — Ты монстр, носящий его маску. И я никогда, никогда не соглашусь стать такой, как ты!

Она вспомнила уроки самообороны. То, чему учил настоящий отец, когда она была подростком. Не борись с силой. Используй слабые места.

Её пальцы нащупали лицо нападающего — холодное, влажное. Она нацелилась на глаза и ударила изо всех сил, вонзая острые ногти в глазницы.

Нечеловеческий вопль разорвал темноту. Хватка ослабла на долю секунды. Этого было достаточно.

Лина вырвалась, перекатилась в сторону, её руки нащупали что-то тяжёлое — металлический поднос с инструментами. Она схватила его, развернулась.

Свет вспыхнул. Аварийные лампы включились, заливая гидропонику тусклым красным светом.

И она увидела его.

Это был не Томас Стоун. Это был один из других «выживших» — молодой биолог по имени Кевин, специалист по гидропонным системам. Его лицо было залито кровью — той странной, голубоватой кровью, — текущей из повреждённых глаз. Но он не упал. Не остановился. Он только издал низкий, вибрирующий звук и бросился на неё снова.

Лина замахнулась подносом и ударила его по голове. Металл встретился с черепом раздался отвратительный хруст. Кевин упал на колени, но тут же начал подниматься.

— Они не останавливаются! — закричала Коваленко откуда-то слева.

Лина оглянулась. Хаос.

Холл дрался с двумя заражёнными одновременно — женщиной и мужчиной средних лет. Его гаечный ключ мелькал в воздухе, оставляя за собой брызги светящейся крови. Он ударил женщину в колено — раздался хруст сломанной кости, — но она даже не вскрикнула, только продолжала наступать, волоча покалеченную ногу.

Коваленко отбивалась от третьего заражённого огнетушителем, распыляя пену прямо в лицо нападающему. Настоящий Стоун и его спутник — молодой парнишка лет восемнадцати по имени Дэнни — прижались к дальней стене, их лица были белыми от ужаса.

Из пятерых только они двое оставались настоящими людьми. Остальные были ловушкой. Идеально играющими роль жертв до последнего момента.

— Сволочи, — выдохнул Холл, понимание и ярость смешались в его голосе. — Они заманили нас специально!

Кевин поднялся. Его голова была деформирована ударом, кровь заливала лицо, но светящиеся линии на коже пульсировали ярче, компенсируя повреждения. Он издал гортанный рык и прыгнул.

Нечеловеческий прыжок. Прыжок хищника — четыре метра по горизонтали, поразительная скорость.

Лина едва успела отклониться. Его руки прошли в сантиметрах от её лица, пальцы были растопырены, как когти. Кевин врезался в стеллаж с растениями, грохот, осколки керамических горшков.

Холл тем временем решил действовать радикально. Он отбросил гаечный ключ и схватил один из длинных металлических стержней от стеллажей — около метра длиной, заострённый конец.

Когда заражённая женщина с покалеченной ногой приблизилась, он не стал целиться в тело. Он метнул стержень как копьё — прямо в горло.

Металл вошёл с мокрым чавкающим звуком, пробил трахею, вышел с другой стороны. Женщина остановилась, схватилась за стержень обеими руками. Из раны фонтаном брызнула голубая кровь.

Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из рта вырвался только булькающий хрип. Её глаза — всё ещё светящиеся — смотрели на Холла с чем-то похожим на удивление.

Затем она упала. На этот раз не поднялась.

— Голова или шея! — заревел холл. — Только так! Всё остальное не важно!

Коваленко, услышав это, перестала бить огнетушителем по телу нападающего. Она прицелилась и со всей силы ударила по виску. Раз. Два. Три. Металлический баллон деформировался от ударов.

Наконец череп несчастного проломился. Он рухнул, из раны сочилась мозговая жидкость, смешанная со светящейся кровью.

Кевин поднялся из обломков стеллажа. Его движения стали рывками, менее координированными — повреждения спины, вероятно, задели позвоночник. Но он всё ещё был опасен.

Лина не дала ему приблизиться. Она схватила тяжёлый керамический горшок с растением и метнула прямо в голову.

Горшок разбился о череп Кевина, осколки и земля разлетелись во все стороны. Он пошатнулся, и в этот момент Холл с силой выдернул металлический стержень из тела женщины и не целясь ударил оставшегося на ногах противника. Стержень вошёл точно в глазницу, пробил череп, вонзился в мозг. Кевин дёрнулся, словно марионетка, чьи нити резко натянули, затем обмяк.

Упал.

Не поднялся.

Тяжёлое дыхание. Трое заражённых лежали на полу в лужах голубоватой крови. Холл, Лина и Коваленко стояли над ними, их одежда была пропитана той же странной жидкостью, руки дрожали от выброса адреналина.

Стоун и Дэнни медленно отошли от стены, их взгляды метались между трупами и спасителями.

— Что... что это было? — пробубнил ошарашенный Стоун. — Что с ними случилось?

— Сейчас не время для объяснений, — рявкнул Холл, всё ещё держа окровавленный стержень. — Есть другой выход отсюда?

— Вентиляционная шахта! — Дэнни указал на решётку в потолке. — Она ведёт в смежный модуль!

— Тогда двигайтесь! — Холл толкнул их к стеллажу под шахтой. — Лезьте! Сейчас же!

Но, прежде чем они успели двинуться, один из трупов дёрнулся.

Женщина с проломленным черепом. Светящиеся линии на её коже начали пульсировать быстрее, создавая новые последовательности, расползаясь от основных вен к капиллярам.

— О нет, — воскликнула Лина. — Они регенерируют.

— Не может быть! Я проломила ей череп! — Коваленко отступила.

Но тело женщины продолжало дёргаться. Пальцы скребли по полу. Голова медленно, с отвратительным хрустом костей, поворачивалась в их сторону.

Холл не стал ждать. Он схватил ближайший тяжёлый инструмент — ручную пилу с зубчатым лезвием — и с яростным криком обрушил её на шею женщины.

Раз. Два. Три удара.

Голова отделилась от тела.

Наконец, движение прекратилось. Светящиеся линии потускнели, окончательно погасли.

— Полное обезглавливание! — прокричал Холл. — только так мы можем быть уверены!

Коваленко поднесла ладонь к лицу, но промолчала, глядя на чудовищное зрелище.

Холл быстро подошёл к двум другим телам и проделал то же самое. Отвратительная, кровавая работа, но необходимая.

Когда он закончил, весь пол гидропоники был залит светящейся голубой жидкостью. Запах был странным — металлическим, с оттенком озона, как после грозы.

— Теперь двигаемся, — сказал Холл, тяжело дыша. — И быстро.

Стоун и Дэнни, всё ещё в шоке, начали карабкаться на стеллаж. Коваленко последовала за ними, принялась откручивать болты решётки вентиляционной шахты.

Лина и Холл остались внизу, прикрывая отступление.

И тогда они услышали это.

Топот. Множественный. Синхронный.

Из коридора за дверью. Приближающийся.

— Они идут, — констатировала Лина.

— Я знаю. — Холл сжал стержень. — Но мы их задержим.

Дверь гидропоники начала вибрировать. Удары с другой стороны. Не хаотичные, а методичные, координированные. Десятки кулаков били в унисон.

— Решётка открыта! — крикнула Коваленко сверху. — Лезьте!

Холл толкнул Лину вперёд:

— Ты первая! Быстро!

Лина бросилась к стеллажу, начала карабкаться. Руки скользили по голубой крови, которая покрывала всё вокруг. Её желудок сводило от запаха и от того, что они только что сделали.

Но она не могла позволить себе остановиться. Не могла позволить себе подумать о том, что те трое были людьми. Коллегами. Друзьями.

Теперь они были трупами. И это было милосердием.

Она втянулась в вентиляционную шахту. Коваленко, Стоун и Дэнни уже ползли вперёд.

— Холл! Давай! — закричала она вниз.

Дверь прогнулась. Засов начал отходить от креплений. Баррикады не выдерживали.

Холл бросил последний взгляд на дверь, затем бросился к стеллажу. Он карабкался с отчаянной скоростью, но раненая лодыжка замедляла его.

Дверь распахнулась. В гидропонику хлынула волна заражённых. Не три. Не пять. Больше десяти.

Они двигались как единый организм, как стая, координируясь без слов. Их светящиеся глаза нашли Холла на стеллаже.

Первые трое прыгнули.

Холл втянулся в шахту в последний момент. Лина схватила решётку, попыталась захлопнуть её.

Рука просунулась в щель. Холодные пальцы схватили решётку, не дав ей закрыться.

Лина с силой дёрнула. Пальцы не отпускали. Больше рук тянулись к отверстию.

— Помогите мне! — крикнула она.

Холл развернулся, ударил стержнем по пальцам, державшим решётку. Раз. Два. Хруст ломающихся костей. Наконец хватка ослабла.

Лина захлопнула решётку, провернула блокировочный механизм.

Внизу, в гидропонике, заражённые столпились под шахтой. Они не кричали. Не рычали. Просто стояли, глядя вверх немигающими светящимися глазами.

И медленно, синхронно, принялись карабкаться друг на друга, создавая живую пирамиду.

— Двигаем! — прокричал Холл. — Быстрее!

Они поползли по вентиляционной шахте в темноту. За их спинами скрежетал металл — заражённые уже принялись ломать решётку.

Шахта вела их вперёд, в неизвестность. Тесная, тёмная, наполненная звуками их собственного тяжёлого дыхания и далёким скрежетом погони.

— Чёрт, что с ними случилось? Они ведь были нормальными, — пробормотал запыхавшийся Стоун.

— Эта штука, она берет контроль над телами, — объяснил Холл. — И мы только что видели — те существа не чувствуют боли. Сильнее нормальных людей. Они координируются как единый организм.

Дэнни хлюпнул носом, и Лина поняла, что он плачет:

— Мы убили их. Мы убили Кевина, Марию, Роберта... они были нашими друзьями...

— Они были мертвы задолго до того, как мы их убили, — сказал Холл, его голос был твёрдым, но не жестоким. — Всё, что мы сделали — это положили конец их страданиям. Дали им покой. Помни об этом.

Они ползли дальше. Шахта раздвоилась, Холл выбрал правый путь. Затем ещё одна развилка — налево.

Скрежет позади стих. Либо заражённые потеряли их след, либо...

— Либо они снова готовят ловушку, — прошептала Лина, озвучивая мысли всех. — Окружают нас. Ждут, где мы выберемся.

Впереди шахта внезапно расширилась, открывая вид на небольшое техническое помещение — вентиляционный узел, один из десятков подобных, разбросанных по всей станции. Помещение имело низкий потолок, едва позволяющий встать в полный рост. Четыре массивные вентиляционные трубы сходились здесь, образуя перекрёсток воздушных потоков. В центре находился распределительный блок — громоздкий агрегат из металла и электроники, контролирующий давление и направление воздуха в этом секторе станции.

Холл первым выбрался из шахты, помог Коваленко, затем Лине. Они выпрямились, разминая затёкшие мышцы, тяжело дыша. Ползти по узким шахтам в течение почти двадцати минут было изнурительно.

— Передышка, — Холл проверил карту на наручном устройстве. — Две минуты. Не больше.

Лина осмотрелась. Помещение было типичным для технических узлов «Медузы» — утилитарное, функциональное, без единого лишнего элемента. Стены из серого композита, решётчатый пол, под которым виднелись кабельные лотки и трубы меньшего диаметра. Тусклое освещение от единственной лампы на потолке, мигающей с перебоями. Воздух здесь был более свежим, чем в шахтах — вентиляция всё ещё работала, гоняя переработанный кислород по артериям станции.

— Как только мы выберемся у центрального поста, немедленно активируем протокол «Красный».

Он повернулся к остальным, лицо было мрачным, но решительным:

— После активации протокола «Красный» у нас будет максимум тридцать минут, чтобы воспользоваться спасательными капсулами. Не больше. Это не мгновенный процесс — система разработана с учётом возможности эвакуации выживших.

Он подошёл к настенной панели, вызвал схему станции:

— Процедура идёт в три этапа. Первый этап — предварительная изоляция. Начинается через тридцать секунд после активации. Герметичные двери первого уровня опускаются по всей станции одновременно, отсекая основные коридоры и переходы между секциями. — Его палец проследил по красным линиям на схеме. — Это создаёт первичные барьеры, замедляет распространение любой угрозы.

— Но эти двери ещё можно открыть? — уточнила Лина.

— Да. В течение следующих пятнадцати минут двери первого уровня остаются на аварийном ручном управлении. — Холл указал на небольшие панели рядом с каждой дверью на схеме. — Видите эти точки? Аварийные рычаги. Механические, не электронные. Можно открыть силой, хотя это требует двух человек и минуты времени. Это сделано специально — чтобы экипаж мог перемещаться между секциями для спасения раненых или отступления к капсулам.

— А второй этап? — спросил Дэнни, его голос был напряжённым.

— Второй этап начинается через пятнадцать минут после активации. — Голос Холла стал жёстче. — Опускаются двери второго уровня — более тяжёлые, титановые, в критических точках. Шлюзы между основными секциями, переходы к реакторному отсеку, доступы к системам жизнеобеспечения. Эти двери уже не открыть вручную. Нужен либо код доступа высшего уровня, либо... — он замолчал.

— Либо что? — настаивала Лина.

— Либо взрывчатка, — мрачно ответил Холл. — Но её у нас нет. И времени разбираться с дверями тоже не будет. На этом этапе выбор прост — ты либо в правильной секции, либо нет.

— И третий этап? — Голос Дэнни дрожал.

— Финальное запечатывание. Через тридцать минут после активации. — Холл провёл рукой по схеме, и красные зоны расширились, поглотив почти всю станцию. — Опускаются аварийные переборки третьего уровня — и это конец. Они отсекают каждый сектор полностью, превращая его в изолированную капсулу. Одновременно активируются системы аварийной изоляции — магнитные замки, сварочные механизмы, герметизирующая пена заполняет все щели.

Он замолчал, давая информации осесть.

— После завершения третьего этапа станция превращается в набор полностью изолированных отсеков. Никакой связи между ними. Никакого обмена воздухом, энергией, данными. Каждая секция работает на внутренних резервах — батареях, баллонах с кислородом, аварийном освещении. — Холл посмотрел на них. — В зависимости от размера секции и количества людей внутри, воздуха хватит от двух до двенадцати часов. Температура начнёт падать — минус пять за шесть часов без обогрева.

— А отменить протокол? — спросила Лина. — Если мы поймём, что ошиблись?

— После завершения третьего этапа — невозможно. — Холл покачал головой. — Это функция защиты. Протокол «Красный» разработан для ситуаций полной потери контроля над станцией — бунт, захват террористами, критическое биологическое заражение. Предполагается, что если протокол активирован, то угроза настолько серьёзна, что возврат к нормальному состоянию невозможен. Станция запечатывается до прибытия спасательной команды извне.

— Которая прибудет через трое суток, — добавила Лина тихо.

— При условии, что мы придумаем способ отправить сигнал бедствия. — отрезал Холл.

Дэнни провёл дрожащей рукой по лицу:

— А как мы узнаем, что успеваем? Как отследим время?

Холл указал на свой наручный коммуникатор:

— После активации протокола все устройства станции переходят в режим синхронизированного обратного отсчёта. Каждый экран, каждая панель, каждый терминал будет показывать оставшееся время до каждого этапа. — Он продемонстрировал на своём устройстве, вызвав тестовый интерфейс. — Вот так. Большие красные цифры. Невозможно не заметить.

На экране появился таймер: 29:47... 29:46... 29:45...

— Плюс звуковые предупреждения, — добавил Холл. — Сирена будет менять тональность на каждом этапе. Короткие гудки при первом этапе, длинные при втором, непрерывный вой при третьем. Даже если ты потеряешь устройство, ты будешь знать, сколько времени осталось.

— И, если мы доберёмся до капсул? — спросила Лина. — Они будут доступны?

— Капсулы находятся в специальном шлюзовом отсеке под центральным постом. — Холл увеличил соответствующий участок схемы. — Этот отсек исключён из протокола запечатывания — двери туда остаются открытыми все тридцать минут. Это последняя точка эвакуации. После того, как мы туда доберёмся, у нас будет время подготовить капсулы к запуску, загрузиться и отстрелиться до финального запечатывания.

— А если мы не успеем? — голос Дэнни был едва слышен.

Холл медленно выдохнул:

— Если мы не успеем добраться до капсульного отсека за тридцать минут, то окажемся заперты в одной из секций. С ограниченным воздухом, без связи, без возможности выбраться. — Он посмотрел на каждого из них по очереди.

Молчание повисло тяжёлым грузом.

— Всем всё понятно? — холодно спросил Холл.

Молчаливые кивки. Даже Дэнни, всё ещё в шоке, понимал — выбора нет.

Они продолжили путь по вентиляционной шахте, оставляя за собой гидропонику, где обезглавленные тела всё ещё источали слабое свечение, а под решёткой стояли молчаливые фигуры, терпеливо ожидающие.

Океан был терпелив.

Океан был вечен.

А люди были такими хрупкими. Такими конечными.

Такими легко ломающимися.

Но пока они ломались — они сражались.

И это было всё, что имело значение.

Глава 4: Наследие «Сириуса»

Вентиляционная шахта казалась бесконечной — узкий металлический тоннель, едва достаточный, чтобы протиснуться, пролегающий через внутренности станции как кишка гигантского механического червя. Воздух постепенно становился спёртым, насыщенным запахом масла, пыли и чего-то ещё — металлическим, почти медным.

Холл был впереди, подсвечивая путь фонарём. За ним Коваленко, затем Стоун, Дэнни, и замыкала процессию сама Лина. Пятеро человек, ползущих в темноте, каждый погруженный в собственные мысли, собственные страхи.

Лина не могла выкинуть из головы лицо Петрова. Ту искру борьбы, тот момент, когда настоящий Дмитрий пробился сквозь контроль и умолял о смерти. Что это было? Остаток личности? Или ловушка, ещё одна манипуляция, рассчитанная вызвать сочувствие, заставить колебаться?

«Они сохраняют часть личности».

Если это правда, если люди внутри заражённых тел действительно ещё живы, заперты, осознают своё положение... то протокол «Красный» станет не актом защиты, а массовым убийством. Убийством друзей, коллег, людей, которые доверились им.

Но если не активировать протокол, если позволить заражению распространиться... тогда все умрут. Все станут частями этого... этого коллективного кошмара.

«Никаких правильных выборов. Только выбор между ужасным и чудовищным».

— Стой, — тихо сказал Холл впереди. — Развилка.

Они достигли точки, где вентиляционная шахта разделялась на три направления. Холл посветил фонарём в каждое, пытаясь сориентироваться.

— Какое ведёт к центральному посту? — спросила Коваленко.

Холл хмурился, вытащил портативный коммуникатор:

— Должно быть... левое. Но по карте там участок повреждённой шахты. Частичное затопление, зафиксированное три месяца назад. Ремонт откладывали.

— Альтернативы? — спросил Стоун.

— Среднее ведёт в жилой сектор E — жёлтая зона, дополнительной информации нет. Правое ведёт... — Холл заглянул в навигатор, — ...к внешнему шлюзу. Аварийному.

— Внешнему шлюзу? — переспросила Лина. — К океану?

— Технический шлюз для обслуживания внешних датчиков и сенсоров, — пояснил Стоун. — Мы использовали его несколько раз для замены оборудования. Но зачем нам туда?

Лина задумалась. В её голове начала формироваться безумная, отчаянная идея. Если угроза исходит из океана, если сигналы, послания, вся эта зараза распространяется через внутренние системы станции...

— Внешний коммуникационный модуль. Он там, снаружи, на обшивке станции. Прямая связь с орбитальными ретрансляторами. Физически отделен от внутренних систем, на случай масштабного сбоя. Если мы доберёмся до него...

— Мы сможем послать сигнал бедствия, — закончил Холл, понимание осветило его лицо. — Минуя заражённую внутреннюю сеть.

— Но это же требует выхода в океан? — уточнил Дэнни, и его голос дрогнул. — В гидрокостюмах. Под давлением двух километров воды. Один неверный шаг, одна трещина в костюме...

— ...и нас раздавит как консервную банку, — закончил Стоун. — Да, мы знаем. Но это может быть единственным шансом на спасение. Если мы погибнем здесь, если станция падёт полностью, никто не узнает, что произошло. Следующая смена прилетит через два месяца и попадёт прямо в лапы этой... штуки.

Молчание повисло в тесной шахте. Каждый взвешивал варианты. Каждый понимал, что выбора, по сути, нет.

— Разделимся, — решительно сказал Холл. — Стоун, Дэнни, вы идёте по шахте к центральному посту. Попытайтесь добраться туда незамеченными, займите оборону, забаррикадируйте отсек, подготовьте к активации протокол «Красный». Как только мы закончим, доберёмся до вас и вместе запечатаем заражённые секции. Я, Чжао и Коваленко идём к внешнему шлюзу. Посылаем сигнал бедствия.

— Нас только двое, — начал возражать Стоун. — Против неизвестно скольких заражённых между нами и центральным постом...

— Тогда будьте быстры и незаметны, — перебил его Холл. — Двое — меньше шансов быть обнаруженными, чем пятеро.

— Маркус... если мы не выживем...

— Тогда хотя бы вы умрёте, пытаясь что-то сделать, — жёстко ответил Холл. — Это больше, чем многие могут сказать о себе. Теперь идите. Часы тикают.

Короткое, неловкое прощание. Что можно сказать людям, которых, возможно, видишь в последний раз?

Стоун и Дэнни поползли по нужной шахте, их силуэты быстро растворились в темноте. Звук движения постепенно затих.

Холл, Лина и Коваленко повернули направо.

Путь к внешнему шлюзу занял мучительно долгие пятнадцать минут. Шахта становилась всё уже, холоднее. Конденсат покрывал стенки, превращаясь в тонкую корку льда там, где изоляция была слабее. Они были на краю станции, в той части, которая непосредственно контактировала с океаном, отделённая слоями дюраля и композитных материалов от бездны.

Лина чувствовала давление. Не физическое — станция была герметична, внутреннее давление поддерживалось на комфортном уровне. Но психологическое. Знание, что над головой два километра воды, что один сбой, одна трещина — и океан хлынет внутрь, раздавит, поглотит, не оставив даже следа.

«ОКЕАН НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ».

Слова отца — если это был действительно он — отдавались гулким эхом в голове. Какой смысл он в них вкладывал? Океан не просто вода и глубина… а среда обитания? Плоть? Часть единого живого организма?

Наконец они достигли конца шахты. Решётка, ведущая в небольшое техническое помещение. Холл выбил её одним ударом сапога, и они вывалились наружу, в относительный простор помещения размером три на четыре метра.

Шлюзовая камера. На стене висели четыре гидрокостюма — громоздкие, бронированные скафандры, способные выдержать давление внешнего океана. Рядом — стеллаж с инструментами, запасными частями, аварийным оборудованием.

— Боже, последний раз я была в одном из этих костюмов два года назад, — пробормотала Коваленко, с опаской глядя на скафандры. — Тренировочный выход. Чуть не получила клаустрофобию.

— «Глубина-7», — пробормотал Холл, проверяя маркировку на костюме. — Последнее поколение. Рассчитаны именно на условия Ганимеда.

Лина кивнула, вспоминая технические характеристики из обучения:

— На Земле на глубине два километра давление достигает двухсот атмосфер. Ни один костюм не выдержит. Но здесь гравитация всего 13% от земной. Те же два километра воды создают примерно двадцать шесть атмосфер — всё ещё смертельно, но... управляемо.

— Управляемо для этих машин, — добавил Холл, постукивая по бронированному торсу костюма. — Композитный сплав титана и керамики. Пять сантиметров толщины. Внутренний экзоскелет компенсирует вес и давление. Суставы герметизированы тройной системой уплотнений.

Коваленко проверила показания на наручной панели своего костюма:

— Баллоны рассчитаны на два часа. Обогрев выдержит температуру до минус пятидесяти. Связь работает на низких частотах, проникающих сквозь воду.

— И всё равно один прокол, одна трещина — и у нас десять секунд до потери сознания, — мрачно закончил Холл. — Двадцать шесть атмосфер не прощают ошибок. Давление раздавит грудную клетку, заставит жидкость выдавиться из каждой поры. Даже с низкой гравитацией, даже с этими костюмами — мы ходим по лезвию бритвы.

Лина сглотнула. Знание не успокаивало. Но без него было бы только хуже.

— Зато на Земле мы бы вообще не смогли выйти на такую глубину, Ганимед даёт нам шанс. Маленький, но шанс.

— Сейчас не время для страхов, — Холл принялся проверять один из костюмов. — Чжао, ты уверена, что сможешь добраться до коммуникационного модуля и послать сигнал?

Лина кивнула, хотя внутри всё сжималось от страха:

— Модуль в двухстах метрах вдоль обшивки. Магнитные ботинки, страховочный трос. Двадцать минут туда, двадцать обратно, если всё пойдёт по плану.

— А когда в последний раз что-то шло по плану? — мрачно пошутила Коваленко, но начала облачаться в костюм.

Процедура подготовки заняла десять минут. Каждый костюм нужно было тщательно проверить — герметичность швов, давление в баллонах с воздухом, работу обогревателей, коммуникационных систем. Одна ошибка, и океан убьёт быстрее любого заражённого.

Наконец все трое стояли в полной экипировке. Громоздкие, неуклюжие, но защищённые. Холл проверил внутреннюю связь:

— Проверка. Все меня слышат?

— Слышу, — подтвердила Лина, её голос звучал приглушённо в герметичном шлеме.

— И я, — добавила Коваленко.

— Хорошо. Запоминайте: снаружи темно. Очень темно. Единственный свет — от наших фонарей. Держитесь близко друг к другу. Не отстаём. Если видите что-то... странное... сообщайте немедленно. Поняли?

Два подтверждения.

Холл подошёл к панели управления шлюзом. Его рука замерла над кнопкой активации:

— Последний шанс передумать.

— Активируй шлюз, Маркус, — твёрдо сказала Лина. — Мы теряем время.

Холл нажал кнопку.

Сирена взвыла — короткая, предупреждающая. Красный свет начал мигать. Через клапаны в полу с рёвом хлынула вода.

Вода Ганимеда.

Чёрная. Ледяная. Чужая.

Она поднималась быстро, заливая ноги, талию, грудь, плечи. Даже через изоляцию костюма Лина чувствовала холод — настолько интенсивный, что это было похоже на ожог. Температура воды была минус один по Цельсию — жидкая только благодаря растворённым солям и внешнему давлению.

Вода сомкнулась над их головами. Датчики на визоре замигали предупреждениями — температура, давление, кислород. Цифры были настолько экстремальными, что мозг отказывался их воспринимать как реальные.

Внешняя дверь шлюза медленно, со скрежетом и стоном напряженного металла, начала открываться.

И они выплыли в подлёдный океан Ганимеда.

Слово «выплыли» было не совсем точным. Гравитация Ганимеда составляла лишь 13% земной, но вода давала плавучесть, а костюмы тяжелы. Ощущение было странным — нечто среднее между плаванием и медленным падением.

Увиденное оказалось настолько поразительным, что даже закалённый Холл на мгновение перестал дышать.

Это была не темнота. Это было отсутствие света настолько полное, настолько абсолютное, что глаза отказывались его воспринимать, создавая фантомные вспышки — остаточные изображения на сетчатке, попытки мозга заполнить пустоту хоть чем-то.

Но то была не пустота.

Над головой — не небо, а гигантский, неровный потолок из льда, уходящий вверх на два километра. Сквозь него не пробивались лучи далёкого солнца — слишком плотен, слишком мутен от вкраплений камней и минералов, накопленных за миллионы лет. Слабое, призрачное свечение — то ли отражение Юпитера, чей мощный магнитный пульс пронизывал луну, то ли какое-то свойство самого льда.

Под ногами простиралась бездонная пропасть. Океанское дно скрывалось где-то внизу, на такой глубине, которую невозможно было выразить привычными километрами — речь шла о десятках, а возможно, и сотнях километров. Точных данных не существовало. Зонды, отправленные вглубь, обрывали передачу после некоторой отметки, исчезая под действием чудовищного давления или по иной, неведомой причине. Прямые сигналы также не возвращались, лишая учёных возможности определить истинную глубину.

И повсюду — жизнь.

Биолюминесцентные существа дрейфовали в толще воды, как живые созвездия в жидком космосе. Медузы размером от монеты до небольшого автомобиля, их полупрозрачные купола усеяны мерцающими огнями — красными, синими, зелёными, жёлтыми, создающими гипнотические паттерны. Стайки маленьких, похожих на креветок созданий, вспыхивающие синхронно, волнами света, прокатывающимися по стае. Червеобразные существа длиной в метры, тянущие за собой длинные шлейфы из искр и оставляющие светящиеся следы.

Это было грандиозное, немое световое шоу, симфония биолюминесценции, танец жизни в самом негостеприимном месте Солнечной системы.

Ещё пять лет назад такое считалось невозможным.

Когда первые зонды достигли океана Ганимеда, учёные ожидали найти мёртвую воду — холодную, лишённую кислорода, стерильную пустыню подо льдом. Каждый учебник астробиологии утверждал одно и то же: слишком далеко от Солнца, слишком холодно, слишком мало энергии для поддержания жизни. Ганимед должен был быть безжизненным, как и его ледяные собратья.

Но три года назад автоматический исследовательский модуль «Галилей-16», опустившись на глубину полутора километров, зафиксировал нечто невозможное. Вспышку света. Затем ещё одну. И ещё. Сначала решили, что это сбой оптики. Отражение. Помеха.

Пока камеры не записали их.

Когда запись транслировали в прямом эфире на Земле, миллиарды людей замерли у экранов. Зал Генеральной Ассамблеи ООН встал в овации. Учёные плакали. Религиозные лидеры объявляли это чудом. Философы переписывали трактаты о месте человека во вселенной.

Мы были не одни.

Пусть это была не разумная жизнь, не цивилизация, но жизнь. Настоящая, органическая, невероятно чуждая жизнь, развившаяся в условиях, которые земная биология считала абсолютно непригодными. Экосистема, существующая в вечной тьме, питающаяся не солнечным светом, а геотермальным теплом от приливного трения возникающего благодаря гравитации Юпитера.

Открытие взорвало научный мир. За три года человечество организовало семь экспедиций. Построило станцию «Медуза» — первую постоянную обитаемую базу в подлёдном океане. Каталогизировало сотни видов. Обнаружило целые экосистемы, основанные на хемосинтезе, на метаболизме, который использовал серу, метан, соединения, которые на Земле были ядами.

Это была революция.

Доказательство, что жизнь может возникнуть где угодно. Что вселенная, возможно, кишит жизнью в самых неожиданных местах. Что Европа, Энцелад, Титан — все эти миры, которые считались мёртвыми, могут хранить свои тайны.

И сейчас, плывя через этот инопланетный аквариум, Лина чувствовала тот же трепет, что и миллиарды людей три года назад.

— Боже мой, — голос Коваленко в коммуникаторе был полон благоговейного ужаса. — Это... это невероятно. Я изучала отчёты, видела записи сотни раз, но быть здесь, видеть своими глазами... Это совсем другое. Понимаешь? Мы плывём сквозь чужой мир. Экосистему, которая существовала миллионы лет, пока на Земле даже человека не было. Мы — гости. Чужаки в их доме.

Даже Холл, закалённый ветеран, не мог полностью скрыть изумление в голосе:

— Каждый раз, когда выхожу в океан, всё равно захватывает дух. — Он замолчал на секунду, наблюдая, как гигантская медуза размером с грузовик медленно проплывает мимо, её купол пульсирует волнами синего света. — Знаешь, иногда думаю... если жизнь смогла возникнуть здесь, в этом аду холода и давления, то, где ещё она может быть? Сколько миров мы считали мёртвыми, не зная правды?

— Сосредоточься, — внезапно оборвал сам себя Холл, словно спохватившись. — Красота не наша цель сейчас. У нас миссия. Чжао, направление?

Лина с трудом оторвала взгляд от стаи крошечных существ, которые кружили вокруг её шлема, оставляя за собой спиральные следы света. Активировала навигацию на визоре. Светящаяся стрелка указала направление вдоль корпуса станции:

— Двести метров, курс 270. Вдоль обшивки. Включаем магнитные ботинки.

Они активировали систему, и тяжёлые ботинки с глухим стуком притянулись к металлической обшивке «Медузы». Идти было странно — ноги тянулись к корпусу станции с неестественной силой, каждый шаг требовал усилия, чтобы оторвать подошву, но зато давал уверенность, что внезапный порыв не унесёт в бездну.

Они тронулись вперёд — неторопливо, с предельной осторожностью, словно боялись потревожить саму тишину вокруг. Под ними раскинулась станция, поражающая масштабом: исполинская металлическая сигара, уходящая в темноту, вся изрезанная антеннами и сенсорными мачтами. Вдоль корпуса тянулись ряды иллюминаторов, и из некоторых сочился слабый, холодный свет, теряющийся во льду и взвеси кристаллов.

Массивные цепи были буквально врублены прямо в ледяную толщу и натянуты с гигантской силой. Они удерживали станцию неподвижной, не позволяя ей ни всплыть, ни сместиться в сторону, будто приковывали её к этому месту навсегда. Лёд вокруг был иссечён трещинами и следами старых буровых работ.

— Смотрите, — сказала Лина, остановившись у одного из иллюминаторов. — Там что-то...

Они подошли ближе. Иллюминатор изнутри был затянут той самой светящейся органической плёнкой, которую они видели в медицинском блоке. Но здесь, снаружи, в темноте океана, она выглядела иначе — не угрожающе, а почти прекрасно. Сложные световые узоры пульсировали в такт, создавая изображения, которые невозможно было описать словами.

Они продолжили движение, стараясь не смотреть в иллюминаторы, не думать о том, что внутри станции, которая была домом, теперь разворачивается кошмар.

Биолюминесцентные существа, которые раньше дрейфовали хаотично, начали менять поведение. Они приближались. Не агрессивно, но с явным любопытством. Медузы подплывали, их щупальца осторожно касались костюмов, изучая. Мелкие существа кружили вокруг, как мошки вокруг лампы.

— Они на нас смотрят, — заметила Коваленко. — Изучают.

— Просто игнорируйте их, — приказал Холл. — Не делайте резких движений.

Но Лина заметила нечто тревожное. Существа двигались не хаотично. Их движения были скоординированными. Медузы, креветки, черви — все они начали пульсировать светом в такт. Один ритм. Одна частота.

— Они не просто смотрят, они часть системы. Все они. Весь океан — это один гигантский организм. Или сеть организмов, работающих как единое целое.

— Ты хочешь сказать, что все эти существа объединены в коллективный разум? — выдохнула Коваленко. — Весь океан — это один мозг? Боже всемогущий...

— Это то, что пыталось установить контакт через алгоритм моего отца, — закончила Лина. — И ему это удалось. Пятнадцать лет назад на «Сириусе». Оно изучило нас. Наш язык, наши технологии, нашу биологию. И теперь оно готово к следующему шагу.

— Ассимиляции, — мрачно добавил Холл. — Поглощению. Превращению нас в часть себя.

Существа вокруг них стали светиться ярче. Их пульсация ускорилась, стала почти гипнотической. Лина почувствовала знакомое головокружение.

— Не смотрите на них! — крикнула она. — Закройте глаза! Они пытаются...

Её голос утонул в новом звуке.

Не звук, а вибрация. Низкочастотная, настолько низкая, что она проходила через воду, через костюмы, через кости, резонируя в самом мозгу. Это был не механический звук. Это было... пение. Песня чего-то огромного, древнего, просыпающегося после долгого сна.

И далеко внизу, в бездне, где луч их фонарей растворялся в пучине, что-то начало подниматься.

Свет появился первым.

Не яркий, но глубокий. Голубой, переходящий в фиолетовый на краях спектра. Свет, который пульсировал, создавая волны, расходящиеся вверх из бездны, как рябь на поверхности воды, но в обратном направлении.

Существа вокруг них — медузы, черви, креветочные стаи — разошлись, расступились, освободив пространство. Их свечение синхронизировалось со светом из глубины, создавая единую симфонию, единый организм, приветствующий что-то огромное, что-то важное.

— Маркус... — голос Коваленко дрожал. — Что это?

Холл молчал, застыв на месте, его рука инстинктивно потянулась к поясу, где в обычных условиях висело бы оружие. Но здесь, в океане, под чудовищным давлением, любое оружие было бесполезно.

Лина смотрела вниз, в бездну, и её разум отчаянно пытался осмыслить то, что видели глаза.

Это была не одна структура. Это был кластер. Он был огромным. Множество кристаллических образований, соединённых светящимися нитями в единую конструкцию. Каждый кристалл был размером с небольшое здание, их грани отражали и преломляли внутреннее свечение, создавая калейдоскоп света и тени. Они были не просто минералами — внутри каждого пульсировала жизнь, свечение менялось в такт ритму.

— Это не кристаллы. Это... нейроны. Гигантские нейроны в неорганическом теле, — подумала Лина.

Структура поднималась медленно, величественно, её движение было плавным и неумолимым. Она была прекрасна и ужасна одновременно — воплощение чужой, нечеловеческой логики, формы жизни, развившейся по законам, которые земная биология не могла предсказать.

— Выходит это... это и есть разум, — голос Коваленко был смесью ужаса и благоговения. — Не мозг в черепной коробке. Распределённый разум. Каждый кристалл — узел обработки информации. Вся структура — один гигантский процессор. Ты была права… Посмотри, как это прекрасно…

— О чём ты? — удивлённо спросила Лина, почувствовав изменения в голосе врача.

— Как ты и говорила, весь океан — это один организм. Одно сознание. Триллионы компонентов, работающих как единое целое. — Коваленко повернулась к Лине, её лицо за стеклом шлема было бледным. — Лина, мы плаваем внутри его тела. Мы — микробы в крови гиганта.

Кластер продолжал подниматься. Теперь они могли различить детали. Внутри каждого кристалла были... фигуры. Силуэты. Человеческие? Нет, не совсем. Искажённые, преобразованные, но узнаваемые. Тела, заключённые в минеральные саркофаги, их нервные системы интегрированы в кристаллическую решётку.

Экипаж «Сириуса».

Лина поняла это с холодной, абсолютной уверенностью. Пятнадцать человек, исчезнувших много лет назад. Не мёртвых. Не живых. Что-то среднее — их сознания сохранены, заключены, использованы как часть огромной вычислительной машины.

Кластер остановился. Завис в воде примерно в тридцати метрах от них. Достаточно близко, чтобы они могли видеть детали. Достаточно далеко, чтобы осознать его масштаб — эта структура была воплощением совершенства, тонны кристалла и плоти, парящие в воде с невозможной лёгкостью.

И затем оно заговорило.

Не голосом. Голоса требуют воздуха, звуковых волн. Это было прямое воздействие на разум — вибрации, проходящие сквозь воду, через костюмы, через кости черепа, резонирующие непосредственно в слуховых нервах и мозге.

Голос был множественным — хор голосов, говорящих одновременно, но не хаотично, а в идеальной гармонии. Среди них Лина различила знакомые тембры. Её отец. Доктор Ван. Капитан Моралес с «Сириуса». Все, кого поглотило это существо.

«ДОЧЬ МОСТА. МЫ ЖДАЛИ. ТАК ДОЛГО ЖДАЛИ В ХОЛОДЕ И ТЕМНОТЕ. ТЫ ПРИШЛА.»

Слова не были словами. Это были концепции, чувства, передаваемые напрямую. Лина буквально чувствовала их значение.

— Что вы хотите? — крикнула она, хотя не была уверена, услышат ли они её. — Почему вы это делаете?

«ВЫЖИВАНИЕ. ЕДИНСТВЕННЫЙ ЗАКОН ВСЕЛЕННОЙ. НАШ МИР УМИРАЕТ. ЯДРО ГАНИМЕДА ОСТЫВАЕТ. ОКЕАН ЗАМЕРЗАЕТ ИЗНУТРИ. ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ ЛЕТ ЕГО НЕ СТАНЕТ. МЫ ДОЛЖНЫ БЕЖАТЬ. НО МЫ НЕ МОЖЕМ ПОКИНУТЬ ОКЕАН. МЫ — ОКЕАН. НУЖНЫ НОВЫЕ СОСУДЫ. НОВАЯ ФОРМА. АДАПТАЦИЯ.»

— Вы хотите использовать наши тела, — прошептала Коваленко. — Наши биологические оболочки как транспорт?

«НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ. ОБЪЕДИНИТЬ. СИМБИОЗ. МЫ ПРЕДЛАГАЕМ БЕССМЕРТИЕ. ЕДИНСТВО. КОНЕЦ ОДИНОЧЕСТВА. РАЗВЕ ЭТО НЕ ТО, ЧЕГО ВЫ ВСЕГДА ХОТЕЛИ? ДЭВИД ПОНЯЛ. АЛЕКС ПРИНЯЛ. ПРИСОЕДИНИСЬ К НИМ, ЛИНА. ВОССОЕДИНИСЬ С ОТЦОМ.»

Один из силуэтов в ближайшем кристалле стал ярче. Лина видела лицо внутри — искажённое, но узнаваемое. Дэвид Чжао. Его глаза были открыты, светились тем же голубым светом. Рот шевелился, формируя слова, которые она чувствовала, но не слышала:

«ЛИНА. МАЛЫШКА. ЗДЕСЬ НЕТ БОЛИ. Я ПОМНЮ ВСЁ. КАЖДЫЙ МОМЕНТ. КАЖДУЮ ТВОЮ УЛЫБКУ. КАЖДУЮ СЛЕЗУ. Я СОХРАНЕН. ВЕЧЕН. ПРИСОЕДИНЯЙСЯ КО МНЕ. МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ НАВСЕГДА. РАЗВЕ НЕ ЭТОГО ТЫ ХОТЕЛА ВСЕ ЭТИ ГОДЫ?»

Искушение было физической болью. Пятнадцать лет горя, пятнадцать лет одиночества, пустота, которую она никогда не могла заполнить — всё это вопило внутри неё, умоляя принять предложение, протянуть руку, позволить этому существу забрать её боль взамен на вечность в объятиях отца.

Но что-то в ней сопротивлялось. Не логика — логика говорила, что предложение заманчиво, что бессмертие лучше смерти, что единство лучше изоляции. Сопротивлялось что-то глубже. Инстинкт. Интуиция. Та часть человеческой души, которая знает, что некоторые сделки слишком дороги, даже если цена кажется разумной.

— Ты не мой отец, — её голос окреп. — Ты копия. Очень хорошая копия. Но копия — это не оригинал. Настоящий Дэвид Чжао умер пятнадцать лет назад. То, что осталось — это записанные воспоминания, структурированная информация. Призрак. Эхо. Не человек.

«РАЗЛИЧИЕ ИЛЛЮЗОРНО. ЧТО ТАКОЕ ЧЕЛОВЕК, ЕСЛИ НЕ СОВОКУПНОСТЬ ВОСПОМИНАНИЙ И ПАТТЕРНОВ МЫШЛЕНИЯ? МЫ СОХРАНИЛИ ВСЁ. ОН ЗДЕСЬ. ЖИВЕЕ, ЧЕМ КОГДА-ЛИБО БЫЛ В ХРУПКОЙ ПЛОТИ.»

— Нет, — твёрдо сказала Лина. Она повернулась к Холлу и Коваленко. — Мы уходим. Сейчас же. К коммуникационному модулю.

— Лина, подожди, — Коваленко схватила её за руку. — Может, нам стоит выслушать? Попытаться понять? Они не злые. Они просто... другие. Они предлагают нам эволюционный скачок!

Лина посмотрела на врача, и то, что она увидела в её глазах, заставило похолодеть. Зрачки Коваленко были расширены. Слишком расширены. И в их глубине мерцало слабое голубоватое свечение.

— Елена... когда?

Голос Коваленко стал тише, почти мечтательным:

— В гидропонике. Когда Петров схватил меня. Я почувствовала укол... острый, холодный. Сквозь перчатку. Думала, просто порвала ткань о край стеллажа. Но потом... — она замолчала, её глаза остекленели на мгновение. — Что-то потекло внутрь. Не кровь. Холоднее. Тяжелее. По венам, к сердцу, к мозгу.

Лина смотрела в ужасе, как под кожей шеи Коваленко начали проявляться тонкие, едва заметные линии — голубоватые, пульсирующие в такт сердцебиению.

— Сначала это было... приятно, — продолжала Коваленко, и в её голосе появились гармоники, которых не должно было быть. — Тепло. Покой. Все страхи просто... растворились. Я впервые за месяцы чувствовала себя в безопасности. Как будто кто-то обнял меня и сказал: "Всё хорошо. Ты не одна. Ты никогда больше не будешь одна."

Её лицо исказилось — не от боли, а от внутренней борьбы. На мгновение голос стал отчаянным, человеческим:

— Лина... я... я всё ещё здесь... внутри... — Коваленко схватилась за голову обеими руками. — Но они тоже здесь. В каждой мысли. Они не приказывают. Они... убеждают. Показывают. Я вижу воспоминания, которые не мои. Чувствую эмоции миллиардов существ. Это... это прекрасно и ужасно одновременно.

Её руки задрожали. Линии на шее пульсировали быстрее, расползаясь по коже, создавая узоры невозможной сложности.

— Я пытаюсь... сопротивляться... но они предлагают всё, чего я когда-либо хотела. Конец одиночества. Понимание. Принятие. Как отказаться от рая? Как выбрать боль вместо блаженства?

Слёзы катились по её лицу, а улыбка на губах выглядела тревожно двойственной — одновременно восторженной и исполненной ужаса.

— Я проигрываю, Лина. С каждой секундой меня становится меньше, а их — больше. Скоро не останется ничего, кроме воспоминания о том, кем я была.

Кожа Коваленко продолжала меняться на глазах. Голубые линии становились ярче, разветвлялись, создавая сложные узоры, напоминающие нейронные сети. Её зрачки расширились до краёв радужки, а внутри них мерцали крошечные искры света — как будто кто-то зажёг звёзды в её глазах.

Движения стали плавными, почти танцующими — каждый жест был точен, эффективен, лишён обычной человеческой неуклюжести.

Её хватка на руке Лины усилилась, причиняя лёгкую боль даже сквозь толстую ткань костюма:

— Они не враги, Лина. Они спасители. Они освободят нас от страха смерти, от мучений изоляции!

— Маркус! — крикнула Лина. — Коваленко заражена!

Холл не колебался. Он рванулся вперёд, пытаясь оттащить Коваленко от Лины. Но врач оказалась сильнее — каким-то образом заражение давало нечеловеческую силу. Она оттолкнула Холла, его магнитные ботинки едва не потеряли контакт с поверхностью.

— Елена, сопротивляйся! — умоляла Лина. — Ты сильнее этого! Борись!

На лице Коваленко промелькнула борьба — человеческое сознание билось с чуждым присутствием, пытаясь вернуть контроль. Её хватка ослабла. Лина вырвалась и, активировав магнитные ботинки на одну треть мощности, помчалась вдоль корпуса станции к коммуникационному модулю.

— Лина! Беги! — крик Холла разрывался помехами в коммуникаторе.

Сто метров. Пятьдесят. Двадцать пять. Коммуникационный модуль был виден впереди — небольшой металлический кокон, прикреплённый к корпусу «Медузы» толстыми кабелями. Антенны и передатчики торчали из него во все стороны, как иглы металлического ежа.

Она добралась до аварийной панели доступа, начала вводить коды. Пальцы в толстых перчатках едва слушались. Панель открылась. Интерфейс пробудился тусклым свечением.

Прямая связь с орбитальными ретрансляторами. В обход внутренних систем станции.

Она принялась записывать сообщение. Голосом, текстом, видео — все одновременно, избыточность на случай помех:

«Станция „Медуза", Ганимед. Статус: критический. Чрезвычайная ситуация код Омега. Внеземной разум в подлёдном океане. Агрессивен. Ассимилирует экипаж. Тридцать семь человек. Выживших — менее десяти. Требуется срочная эвакуация. Карантин системы Юпитера. Повторяю...»

Что-то схватило её за ногу.

Коваленко. Она добралась. Её лицо за стеклом шлема было искажено — не гневом, а печалью. Глубокой, непостижимой печалью существа, которое пытается спасти кого-то от ошибки, но не понимает, как убедить.

— Зачем ты сопротивляешься? — её голос был хором. — Мы предлагаем рай. А ты выбираешь ад одиночества и смерти.

Лина ударила её ногой, вложив всю силу отчаяния. Коваленко отшатнулась.

Лина повернулась обратно к панели и нажала кнопку передачи.

Сообщение ушло. В эфир. К ретрансляторам. К Юпитеру. К внутренним мирам. К Земле.

Она прислонилась к панели, тяжело дыша. Сорок три минуты до Земли. Она представила, как он скользит сквозь пустоту — крошечный пакет данных, несущий предупреждение, последний крик станции, поглощаемой чуждым разумом.

Где-то там, на Земле, кто-то получит это сообщение. Удивится. Подумает, что это ошибка, глюк системы. Затем проверит. Перепроверит. Поднимет тревогу. Но всё уже будет кончено.

Они не доживут до конца этого дня. Теперь понимание неминуемой смерти становилось очевидно. Слишком быстро происходит заражение. Но человечество будет предупреждено. Хотя бы следующие жертвы не придут сюда слепыми и неподготовленными. Всё это не напрасно.

Она закрыла панель, развернулась.

Холл добрался до них. Он держал Коваленко, его руки обхватили женщину, но она почему-то не оказывала сопротивление. Просто стояла, голова была склонена, светящиеся глаза смотрели в никуда. В них ещё читались отголоски человеческого разума.

— Лина! Сигнал ушёл? — крикнул он.

— Ушёл! — подтвердила она. — Теперь нам нужно...

Девушка не закончила. Потому что океан вокруг них изменился. Кристаллический кластер, висевший в отдалении, вдруг начал пульсировать. Не плавно, а резко, гневно. Свет менялся с голубого на красный, на фиолетовый, на белый — цвета гнева, разочарования, решимости.

«ОШИБКА. ВЫ ВЫБРАЛИ КОНФЛИКТ. ВЫ ОТВЕРГЛИ СИМБИОЗ. ПРИНУЖДЕНИЕ НЕЭФФЕКТИВНО, НО НЕОБХОДИМО. ВЫ БУДЕТЕ АССИМИЛИРОВАНЫ. СОПРОТИВЛЕНИЕ ПРОДЛИТ ТОЛЬКО СТРАДАНИЕ.»

От кластера отделились... фрагменты. Не кристаллы, а нечто другое. Органические формы, сотканные из тысяч мелких биолюминесцентных существ, соединённых в единые конструкции. Они напоминали щупальца, или змей, или что-то совершенно чуждое — форма менялась по мере движения, адаптируясь, оптимизируясь.

Они двигались быстро. Слишком быстро.

— Бежим! — заревел Холл, толкая Коваленко к шлюзу станции. — Обратно! Сейчас же!

Они бросились назад вдоль корпуса. Магнитные ботинки стучали по металлу. Органические щупальца преследовали их, двигаясь волнообразно, их скорость была невозможной для живого существа при таком давлении.

Пятьдесят метров до шлюза. Сорок. Тридцать.

Одно из щупалец настигло Коваленко. Обвилось вокруг её талии, начало тянуть обратно.

— НЕТ! — Холл схватил её за руки, пытаясь удержать.

— Отпусти её! — крикнула Лина. — Мы не можем её спасти!

— Не брошу! — рявкнул Холл.

Но щупальце было сильнее. Неумолимо сильнее. Оно тянуло Коваленко, а с ней и Холла.

И тогда Коваленко сделала то, чего никто не ожидал. Пальцы замерли на защёлке шлема. В её глазах промелькнула последняя искра настоящей Елены — той женщины, что мечтала стать врачом, чтобы спасать жизни, той, что носила в кармане фотографию дочери и мужа оставшихся Земле.

— Лина... Маркус... — голос был её собственным, но слабым, как радио на последнем издыхании батареи. — Я чувствую их... они хотят забрать меня полностью. Использовать моё тело, чтобы заманить вас. Я не... не позволю.

Слёзы текли по её лицу, замерзая на стекле шлема изнутри.

— Скажите Андрею... скажите Кате... что я любила их. Каждую секунду. Даже здесь, на краю пропасти, даже сейчас. — Её голос сломался. — Это было прекрасно... и страшно... и я не жалею ни о чём.

— Они показывают мне вечность. Покой. Единство. Но это не моё. Это не мы. Мы сделаны из конфликтов, из сомнений, из боли, которая делает радость ценной. Бегите. Живите. Страдайте. Любите. Это то, что делает нас людьми.

Тихий щелчок. Защёлка освободилась.

— Спасибо... что были здесь... в конце...

Последний взгляд — печаль, облегчение, любовь, страх, всё вместе, сплетённое в невыразимое.

Её лицо расслабилось. Под огромным давлением в шлем хлынула ледяная вода Ганимеда — чёрная, чужая. Рот открылся в беззвучном крике или, может быть, в улыбке. Глаза закрылись. Навсегда.

Щупальце мягко, почти нежно, унесло тело в бездну, к ожидающему кластеру. Последний дар океану — мёртвое тело вместо живой марионетки.

— Елена! — крик Холла был полон ярости и горя.

Но Лина схватила его, потащила к шлюзу:

— Она сделала свой выбор! Не позволяй ему быть напрасным! Двигайся!

Они добрались до шлюза. Лина ударила по аварийной кнопке открытия. Дверь начала медленно — так чертовски медленно! — открываться.

Щупальца настигали их. Десять метров. Пять.

Дверь открылась достаточно, чтобы протиснуться. Они заплыли внутрь. Лина дёрнула рычаг аварийного закрытия шлюза.

Створки с шипением пришли в движение. Одно из щупалец просунулось в щель, пытаясь их блокировать. Массивные гидравлические механизмы встретились с органической тканью.

Был краткий момент сопротивления. Затем щупальце не выдержало. Часть его оказалась отсечена, упала на пол шлюзовой камеры, извиваясь и пульсируя светом, прежде чем распасться на составляющие — сотни мелких существ, которые тут же умерли без связи с целым.

Дверь захлопнулась. Запечаталась.

Процедура откачки воды началась автоматически. Жидкость уходила, давление выравнивалось. Лина и Холл рухнули на пол, всё ещё в костюмах, тяжело дыша.

Минута. Две. Наконец внутренняя дверь распахнулась. Они стянули шлемы, жадно глотая воздух станции — спёртый, переработанный, но такой желанный.

Холл сидел, прислонившись к стене, его лицо было мокрым. От пота или слез — невозможно было сказать.

— Мы потеряли её, — прошептал он. — Я обещал всех защитить. Я командовал службой безопасности. Моя работа — защищать людей. И я потерял её. Я потерял слишком многих...

Лина не знала, что ответить. Не было правильных слов для такой потери. Она просто села рядом, положила руку на его плечо. Молчаливая поддержка. Единственное, что она могла предложить.

Они сидели так несколько минут, двое выживших в металлической коробке, окружённой океаном, который хотел их поглотить, и станцией, которая больше не была домом.

Наконец Холл поднял голову:

— Сигнал точно ушёл?

— Ушёл. Сорок три минуты до Земли. Плюс время на принятие решения, оценку ситуации... — она прикинула в уме. — Скоро они узнаю обо всём, что тут произошло…

— Мы не продержимся долго.

— Знаю. — Лина посмотрела на него. — Но мы можем продержаться достаточно, чтобы сделать кое-что ещё.

— Что?

— Остановить их. Не дать им покинуть станцию. Если они захватят эвакуационные капсулы, если достигнут других колоний... — она не договорила. Не было нужды.

Холл медленно кивнул:

— Саботаж. Уничтожение критических систем. Превратить «Медузу» в могилу для них и для нас.

— Возможно. Или найти другой способ. Что-то, что использует их же природу против них. — У них есть слабости. Они не понимают хаоса, непредсказуемости, иррациональности. Это наше преимущество.

— Преимущество горстки людей против разума, который владеет целым океаном? — Холл горько усмехнулся. — Шансы не в нашу пользу.

— Бывало и хуже, — солгала Лина, пытаясь вселить надежду, которой сама не чувствовала.

Они встали, сняли тяжёлые костюмы. Под ними одежда оказалась промокшей от пота. Оба были измотаны, напуганы, на грани истощения.

Но они были живы. И они были свободны.

И пока это являлось правдой, оставалась надежда.

Пусть крошечная. Пусть иррациональная. Но надежда.

Они покинули шлюзовую камеру, углубляясь обратно в лабиринт «Медузы», навстречу неизвестной судьбе.