Эхо грома

Слово «коттедж» к этому дому никак не подходило. Даже просто «дом» — звучало слишком скромно. Это был настоящий особняк: высокий, строгий, с тремя этажами, крутой черепичной крышей, балконом над парадным входом и множеством окон, смотрящих в лес, будто глазницы древнего исполина. Внутри — десятки комнат, длинные коридоры, широкая лестница с коваными перилами, чердак, подвал и две гостевые ванные на каждом этаже. Здесь было достаточно места, чтобы при желании никогда не пересекаться. Или, наоборот, чтобы оказаться в ловушке.

Дом был построен еще в семидесятых — тогда он казался чем-то из будущего среди простых сельских построек. Сейчас он стоял, словно вырванный из времени. Полы скрипели при каждом шаге, будто дом разговаривал шепотом, вспоминая, кто и где когда-то проходил. Тяжелые портьеры — пыльные, с запахом старой ткани и табака — закрывали высокие окна. Обои на стенах кое-где отслоились, потрескавшиеся рамы скрипели на ветру, воздух внутри пропитался древесной пылью, свечным воском, старой бумагой и чем-то неуловимо сладким, почти липким — запахом времени.

Когда-то все вокруг выглядело иначе. Сад, пусть и небольшой, был ухожен до мелочей. Им занималась мать Аркадия, Лидии и Инессы Городецких Анна Викторовна — женщина с добрыми руками и терпением садовника. Она вставала с рассветом, чтобы прополоть и взрыхлить землю на клумбах, укрыть розы, подвязать хрупкие стебли. Цветы цвели здесь круглый сезон: летом — яркими клумбами бархатцев и астр, весной — ландыши, нарциссы, сирень и жасмин, чей аромат наполнял воздух до головокружения.

В дальнем углу сада стояла небольшая беседка, которую построил их отец Сергей Петрович — аккуратная, деревянная, с резными перилами и лавками по периметру. Там дети прятались от дождя, играли в секреты и устраивали чаепития с компотом и малиной, которую собирали с кустов неподалеку. Кусты эти росли в густой тени у забора, и плоды на них всегда были крупные, сладкие — дети дрались за последние ягоды и потом, обмазанные красным соком, возвращались к ужину с видом победителей.

Теперь же сад зарос. Цветов не осталось — трава поглотила клумбы, сорняки выползли даже на дорожки. Малина исчезла — кусты вымерли без ухода. Беседка развалилась, крыша ее обвалилась под снегами лет десять назад, и теперь там росли крапива и полынь. Только сирень у самого дома все еще продолжала цвести весной — упрямо, но уже не так пышно, не так ароматно. Казалось, она тоже устала.

Вся округа вымерла. Раньше здесь был небольшой поселок — несколько домиков, магазин, почта. Теперь остались лишь развалины и перекосившиеся заборы. Деревья сомкнулись над тропинками, дороги заросли, и только дом-особняк еще держался, будто сопротивляясь забвению. Здесь все еще собирались — реже, неохотно, но собирались.

Именно здесь, в двух шагах от особняка, когда-то стоял скромный дом семьи Николая Лугова. Дружба Городецких и Луговых началась еще в те времена, когда Аркадий, Лидия и Инесса бегали босиком по лужам, а Николай, рыжий сорванец с веснушками, забирался к ним через общий забор с яблоками из своего сада. Они делили все: первые папиросы, украденные из отцовских запасов, секреты старинного кладбища за рекой, страх перед матерью Аркадия — Анной Городецкой, чей портрет до сих пор висит в кабинете, будто наблюдает за потомками.

И вот — семья вернулась. Дом встретил их глухим скрипом полов, плесенью на нижней ступеньке, оглушающим шумом дождя по крыше и тем странным осознанием, что это дом их детства, родовое гнездо. Только теперь все было как-то по-другому.

Еще утром день дышал безмятежностью. Над садом висел серебристый туман, сквозь который пробивались лучи солнца, словно золотые нити, сплетающиеся в кружева теней. Воздух был насыщен ароматом влажной земли, прелых листьев и цветущей сирени — терпкий, почти осязаемый запах, знакомый каждому, кто встречал июньские рассветы в деревне. Особняк, окутанный этим прозрачным маревом, казался сонным великаном, и казалось, что это будет обычный теплый летний день. В ту минуту можно было поклясться, что день этот пройдет тихо, как сотни других за последние полвека…

Но к полудню небо содрогнулось. Сначала на горизонте появились свинцовые тучи, тяжелые и неподвижные, будто кованые из металла. Они ползли медленно, неумолимо, пока не поглотили солнце целиком. Первые капли упали на каменные ступени крыльца — звонкие, словно удары крошечных молоточков. Дождь начался с нерешительности, будто проверяя землю на прочность, но вскоре обрушился с яростью. Капли слились в сплошную стену воды, хлеставшей по крыше, выбивавшей ритм в жестяных желобах, превращавшей дорожки в бурлящие ручьи. Ливень ревел, как разъяренный зверь, а ветер, подхватив его ярость, принялся крушить сад, усиливаясь с каждой минутой.

Деревья скрипели и гнулись, словно пытаясь вырвать корни и бежать. Ветви старых лип, еще недавно шептавшиеся с ветром, теперь хлестали по стенам особняка, оставляя на окнах следы, похожие на следы когтей. Облупившиеся ставни захлопывались с грохотом, будто невидимые руки пытались запечатать дом навеки. Свет в доме мигал, и когда он замирал хоть на пару секунд, тени вокруг казались более плотными, чем должны были быть.

Атмосфера становилась все мрачнее, и гнетущее чувство нарастало, как если бы вместе с ветром приближалось нечто большее, чем просто непогода. Дом, окруженный со всех сторон лесом, превратился в остров посреди хаоса. Дорога к нему, еще утром утопавшая в ромашках, теперь была рекой грязи, смывающей следы цивилизации. Мост через овраг, покосившийся от старости, рухнул с глухим стоном, унесенный потоком. Даже связь с внешним миром прервалась после того, как молния ударила в старую вышку — последняя полоска сигнала на телефонах исчезла, как дух, изгнанный заклинанием.

Где-то там, за стенами дождя, среди бурлящей грязи и выкорчеванных корней, шаг за шагом к особняку приближались гости. Один за другим, уставшие, с мокрыми чемоданами, зонтами, которых вырывало ветром, и лицами, в которых читалось все: усталость, раздражение, любопытство — и что-то еще. Чувство, которое они не могли пока объяснить.

Никто из них еще не знал, что это будет не просто семейная встреча. Они не знали, что ливень — не просто каприз природы. Это был саван, наброшенный на дом, чтобы скрыть то, что должно было случиться. Или, может, предупреждение — последний шанс сбежать. Но двери захлопнулись.