Эхо катастров: Билет в один конец

Тяжелая дверь купе, обитая потертым дерматином, поддалась не сразу. Герой приложил усилие, и она с глухим, костяным стуком откатилась в сторону по металлическим пазам, замирая в крайнем положении. В нос тут же ударил специфический, но такой знакомый запах железной дороги: смесь казенного порошка, которым стирают простыни, легкого аромата угля и едва уловимой металлической пыли.

Парню было двадцать шесть — тот возраст, когда тело еще полно сил, но уже начинает ценить моменты честно заработанного покоя. Перекинув ремень тяжелой дорожной сумки через плечо, он вошел внутрь тесного пространства. Сумка с глухим, увесистым звуком приземлилась на нижнюю полку, едва не подняв облачко пыли в свете тусклых потолочных ламп.

Он выпрямился, разминая затекшую спину, и огляделся. Три пустых места. Белоснежные конверты с постельным бельем аккуратными стопками лежали на верхних полках. Никаких чужих курток, никаких пакетов с едой или разбросанной обуви. Улыбка сама собой, медленно и облегченно, расплылась на его лице. Сегодня удача была на его стороне. В планах на эту поездку значились только тишина и он сам. Никаких храпящих стариков, никаких шумных компаний с вареной курицей и бесконечными историями «за жизнь», никаких плачущих детей. Только мерный гул состава и право на собственное одиночество.

Ощущая, как по мышцам разливается приятная, тягучая усталость после долгого дня сборов и вокзальной суеты, он опустился на край нижней полки.

На столе, в такт движению поезда, едва слышно дребезжал в тяжелом металлическом подстаканнике пустой стеклянный стакан. Этот звук — тонкий, ритмичный звон — был похож на метроном, отсчитывающий начало его маленького отпуска. Парень достал из кармана сумки смятый пакетик чая, бросил его на дно и залил крутым кипятком из заранее принесенного термоса.

Он замер, глядя, как прозрачная, дымящаяся вода начинает менять свой цвет. Сначала появились тонкие янтарные струйки, похожие на дым в безветренный день, затем они закружились в медленном танце, смешиваясь и превращаясь в густой, темный настой. Пар приятно щекотал лицо, неся с собой запах дешевого бергамота.

Откинувшись на мягкую, обитую синим велюром спинку полки, он вытянул ноги. Из той же сумки на свет появилась книга. Обложка была помята по углам, страницы местами пожелтели — верный признак того, что ее читали долго и в самых разных обстоятельствах. Он сделал первый глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, согревая изнутри и окончательно прогоняя остатки вокзальной тревоги.

Одной рукой он бережно придерживал теплую, передающую свой жар ладони кружку, а пальцами другой медленно перелистывал страницы, отыскивая место, где остановился в прошлый раз. Однако чтение сегодня не задалось. Строчки плыли перед глазами, буквы складывались в слова, но смысл ускользал, не желая задерживаться в голове. Его взгляд, словно притянутый магнитом, постоянно уходил в сторону окна.

За толстым двойным стеклом царило «абсолютное ничто». Поезд на полной скорости нёсся сквозь ночной лес, и эта темнота снаружи казалась плотной, почти осязаемой субстанцией. Глядя туда, можно было увидеть лишь собственное бледное отражение в стекле, наложенное на непроглядную черноту. Лишь изредка, раз в несколько минут, эту тьму разрезали редкие огни далеких станций, полустанков или одиноких домов в лесу. Они вспыхивали яркими желтыми точками и тут же сгорали в стремительном беге состава, оставляя после себя лишь еще более глубокое ощущение изоляции.

Стук колес на стыках рельсов казался ему сейчас самым уютным звуком во всей вселенной. Ритмичный, предсказуемый, убаюкивающий — он словно шептал, что всё идет правильно, что дорога надёжна и финал пути еще далеко.

Парень вздохнул, закрыл книгу и положил ее на столик рядом со стаканом. Пора было устраиваться на ночь.

Он поднялся и потянулся к выключателю, расположенному у самой двери. Раздался сухой, четкий щелчок. Основной свет погас, и купе мгновенно преобразилось, сжавшись до размеров уютного кокона. Теперь пространство освещалось лишь слабым, призрачно-синим светом ночника. Тени в углах стали длинными и мягкими, а блики на металле подстаканника — приглушенными.

Двигаясь неспешно, наслаждаясь каждым моментом этой дорожной рутины, парень начал раздеваться. Он снял плотную серую толстовку. Подойдя к двери, он аккуратно, расправив плечи, повесил её на металлический крючок, закрепленный на стене. Толстовка повисла неподвижно, выделяясь темным пятном на фоне светлой обивки стены.

Затем он наконец забрался на уже расстеленную постель. Простыни были прохладными и слегка жёсткими от крахмала. Стоило ему лечь, как он всем телом ощутил мелкую, едва заметную вибрацию полки. Поезд словно дышал под ним, монотонно содрогаясь всем своим стальным корпусом.

Он потянул на себя тяжелое одеяло, укрываясь до самого подбородка, создавая вокруг себя последний барьер тепла и безопасности. Сделав глубокий, медленный вдох, он закрыл глаза, позволяя ритму железной дороги окончательно забрать его в царство сна. За окном всё так же неслась бесконечная, безмолвная ночь.

Сон парня сначала был глубоким и безмятежным, как спокойная вода лесного озера, но внезапно это ощущение изменилось. Сознание, не успев вынырнуть на поверхность реальности, погрузилось в какую-то вязкую, липкую субстанцию. Воздух в купе словно загустел, превратившись в тяжелый кисель, который было трудно втягивать легкими. Это было то пограничное состояние, когда мозг уже начал просыпаться от странного предчувствия, а тело всё еще оставалось в плену оцепенения.

В этой душной, ватной тишине парень зафиксировал звук. Он был коротким, отчетливым и пугающе реальным — тихий, маслянистый щелчок дверного замка. Так звучит металл, когда защелка плавно уходит в паз. Вязкая тишина купе разорвалась сухим скрипом откатывающейся двери. Ролики проехали по направляющим, и этот звук отозвался где-то в самом позвоночнике парня.

Он лежал на боку, лицом к проходу, и в этот момент всеми силами захотел открыть глаза, вскочить, закричать — но тело его не слушалось. Веки казались налитыми свинцом, приклеенными к глазным яблокам. Это была ловушка сонного паралича, когда разум кричит от ужаса, а мышцы остаются мертвыми. Напрягая все силы, он смог лишь слегка приоткрыть веки, глядя сквозь узкие, дрожащие щелки.

В дверном проеме, на фоне тусклого, разлитого по коридору синеватого света, застыл темный силуэт.

Существо не спешило входить. Оно стояло в дверях, словно изучая пространство или прислушиваясь к биению сердца парня. От него исходил странный, сводящий с ума звук — едва слышное, высокочастотное шипение. Оно напоминало звук пустого канала на старом кинескопном телевизоре, когда трансляция закончена и в эфире остается только белый шум.

Когда существо сделало первый шаг внутрь купе, вглубь его личного пространства, внутри у парня всё похолодело. В слабом свете ночника он ожидал увидеть лицо грабителя или случайного пассажира, но увиденное не поддавалось логике. Там, где у человека должны быть глаза, нос и рот, колыхалась серая статическая рябь. Это не была маска или изуродованная кожа. Это был фрагмент живого «белого шума» — тысячи искрящихся, серых и черных точек, которые непрерывно двигались, рябили и сменяли друг друга в хаотичном танце.

Голова существа мелко и неестественно вибрировала, совершая десятки микродвижений в секунду, словно изображение в сломанном цифровом плеере, которое постоянно «подтормаживает» и рассыпается на артефакты. Оно двигалось дергано, короткими, ломаными жестами, нарушая все законы плавной человеческой анатомии.

Однако существо, казалось, совершенно не интересовалось замершим от страха парнем. Оно полностью игнорировало его присутствие и направилось к вешалке у двери. К той самой вешалке, где на металлическом крючке висела его серая толстовка.

Он наблюдал за происходящим как в замедленной, кошмарной съемке. Существо протянуло бледные, пугающе длинные и тонкие пальцы к ткани. Безликий гость начал методично и бережно ощупывать материал, словно проверяя его качество. Движения были странными: существо взяло его брюки, аккуратно, почти заботливо сложило майку, подняло с пола ботинки.

В тишине вагона отчетливо слышалось шуршание ткани, шорох шнурков и тяжелое, хриплое дыхание. Парень отчаянно пытался закричать, его грудь вздымалась, горло сжималось в спазме, но из губ вылетал лишь слабый, едва слышный хрип, который тонул в шипении статики, исходящем от монстра.

Тишину внезапно взорвал резкий, оглушительный звук — громкий, реальный хлопок двери.

Парень подскочил на полке так, словно его ударило током. Оцепенение спало в одну секунду. Он сидел, тяжело хватая ртом воздух, а его сердце колотилось о ребра, как пойманная в силки птица, готовая вот-вот разорвать грудную клетку. Лоб был покрыт крупными каплями холодного, липкого пота.

— Черт... черт... — прохрипел он, не узнавая собственного голоса.

Он лихорадочно, до боли в суставах, зашарил рукой по стене, ища спасительный выключатель. Наконец, пальцы наткнулись на пластиковый корпус. Щелчок! Резкий, беспощадный электрический свет ударил по расширенным зрачкам, заставляя его зажмуриться.

Когда зрение вернулось, он первым делом посмотрел на дверь. Она была закрыта. В купе никого не было. Тишина, лишь привычный стук колес за окном и мерное покачивание вагона.

Парень шумно, со свистом выдохнул, закрывая лицо руками.

— Всего лишь сон. Боже, просто дурацкий сон... — пробормотал он, пытаясь унять дрожь в коленях. Образ «белого шума» вместо лица еще стоял перед глазами, но логика уже начала побеждать страх. — Переутомился. Просто переутомился.

Пытаясь окончательно прийти в себя, он спустил ноги с полки, чтобы встать и умыться. Но как только его ступни коснулись пола, он замер, и новая волна холода, куда более реального, чем в его сне, прошла по его телу.

Вместо привычной мягкости кроссовок он почувствовал жесткий, ледяной линолеум.

Парень медленно, боясь дышать, повернул голову и посмотрел на крючок у двери. Тот самый крючок, на который он так аккуратно повесил одежду перед сном.

Крючок был пуст.

Он подскочил, едва не ударившись головой о верхнюю полку. Лихорадочно бросился к сумке — она лежала на месте, но была расстегнута. Он заглянул под полку, залез руками в каждую щель, обыскал столик.

Пусто.

Исчезло всё. Толстовка, брюки, даже носки, которые он аккуратно положил с краю. Пропало всё, во что он был одет вчера вечером.

Он стоял посреди ярко освещенного купе, в одних трусах, обхватив себя руками от внезапно нахлынувшего холода, который теперь казался нестерпимым. Его кожа покрылась мурашками, а зубы начали мелко постукивать друг о друга. Дрожащими, непослушными пальцами он дотянулся до металлической защелки двери.

Замок был заперт. Изнутри. На массивную стальную щеколду, которую невозможно было закрыть снаружи без специального ключа или хитрых манипуляций.

В купе по-прежнему было тихо, но теперь эта тишина казалась не уютной, а зловещей, словно она что-то выжидала.

Олег стоял посреди купе, и холод, казалось, пробирался уже под саму кожу, в кости. Он судорожно схватил тяжелое шерстяное одеяло — колючее, пахнущее пылью и старым составом — и накинул его на плечи, кутаясь, как в кокон. Босые ступни коснулись ледяного пола. Каждый шаг по линолеуму отзывался неприятным липким звуком.

Он рванул защелку, откатил дверь и выскочил в коридор. Вагон встретил его бесконечной анфиладой пустых окон, за которыми все так же неслась непроглядная тьма, и тусклым желтоватым светом дежурных ламп. Тишина здесь была иной — она давила на уши под аккомпанемент дребезжащих стекол.

Олег почти бежал, шлепая босыми пятками по дорожке. Одеяло волочилось за ним, цепляясь за углы. Добравшись до купе проводника, он начал неистово колотить в узкую дверь.

— Эй! Есть кто?! — голос сорвался на хрип.

Дверь приоткрылась не сразу. Из узкой щели высунулось заспанное, помятое лицо проводника — мужчины неопределенного возраста с пожелтевшими от табака пальцами. Он щурился от света, недовольно потирая переносицу.

— Молодой человек, вы время видели? Третий час ночи. Что за пожар?

— У меня одежду украли! — выпалил Олег, сильнее кутаясь в одеяло. — Прямо из закрытого купе! Я спал, дверь была заперта на защелку, а сейчас проснулся — вещей нет. Ни толстовки, ни брюк, ничего!

Проводник окинул Олега долгим, скептическим взглядом. Он посмотрел на его голые лодыжки, на сиротливо торчащие из-под одеяла пальцы ног, и в его глазах отразилось бесконечное усталое равнодушие.

— Слушайте, мужчина, — медленно начал он, опираясь плечом о косяк. — Ну какая кража? Защелка изнутри закрывается. Сами же говорите — заперто было. Может, вы это... перебрали вечером? Или спросонья не туда положили? Посмотрите под полкой, за матрас завалилось, небось.

— Вы издеваетесь? — Олег почувствовал, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость. — Я трезв как стекло! Я вешал толстовку на крючок. Своими руками. Её нет. И брюк нет. Кто-то вошел в купе, пока я спал!

— Да как вошел-то? — Проводник зевнул, даже не прикрыв рот. — У меня ключи только, и у начальника поезда. Я никуда не выходил, в вагоне тишина. Вы, может, сами их в мусорку выкинули в лунатизме? Бывает такое, стресс, дорога... Поищите получше, не поднимайте панику на весь состав. У меня смена тяжелая, мне эти ваши «фокусы» ни к чему.

— Какие фокусы?! — Олег сделал шаг вперед, его трясло — то ли от холода, то ли от гнева. — Я стою перед вами в одних трусах и одеяле! Вы обязаны вызвать полицию или составить акт! У меня купе было ПУСТОЕ, я один ехал! Вы понимаете, что это значит?

Проводник вдруг изменился в лице. Раздражение сменилось какой-то странной, деловитой суетой, словно он пытался замаскировать внезапную неловкость. Он отвел глаза и поправил форменную жилетку.

— Так, ладно, ладно... Не кипятитесь. Будет вам и акт, и полиция на ближайшей крупной станции. Сейчас я... я всё найду. Обязательно найдем. Может, зацепилось где. Вы идите к себе, не мерзните в коридоре, людей не пугайте.

— Я никуда не уйду, пока...

— Идите, я сказал! — тон проводника стал неожиданно жестким, почти приказным. — Сейчас принесу вам во что переодеться. Не положено пассажирам в таком виде по вагону разгуливать. Ждите в купе.

Олег, тяжело дыша, развернулся. Спорить сил не было, а холод линолеума уже причинял физическую боль. Он вернулся в свое купе, которое теперь казалось ему не уютным убежищем, а клеткой. Он сел на полку, не снимая одеяла, и уставился на пустой крючок. Гнев понемногу остывал, уступая место липкому, неприятному чувству неправильности происходящего.

Минут через десять в дверь коротко постучали. На пороге снова стоял проводник. В руках он держал стопку аккуратно сложенной одежды.

— Вот, держите. Это из... из запасного фонда. Временное, — он протянул вещи Олегу, стараясь не смотреть ему в глаза.

Олег принял одежду. Это была простая белая майка из плотного хлопка и такие же белые, бесформенные штаны на завязках, напоминающие то ли пижаму, то ли больничную робу. Ткань была абсолютно новой, хрустящей и какой-то странно стерильной на ощупь.

— А мои вещи? — спросил Олег, разворачивая штаны.

— Ищем, — буркнул проводник, уже пятясь к выходу. — Оказывается, вы не один такой. У пары человек из соседних вагонов тоже... пропажи. Видать, воришка по поезду прошелся, пока все спали. Мы сейчас всё перекрываем, полиция уже предупреждена. Вы сидите здесь, дверь заприте и ждите. Как найдем — принесу.

Проводник быстро, словно убегая, закрыл дверь. Снова раздался звук отъезжающего полотна, и Олег остался в тишине.

Он быстро натянул на себя принесенные вещи. Белая майка села плотно, штаны оказались чуть велики, но в них было тепло. Однако вместо облегчения он почувствовал новый укол тревоги. «У других тоже украли», — пронеслось в голове.

Он снова сел на кровать. В купе было тихо, но теперь эта тишина была наполнена ожиданием. Олег посмотрел на свои руки в белых рукавах и вдруг поймал себя на мысли: если вор прошелся по поезду, почему он забрал только одежду, но не тронул телефон, который лежал на столе, или кошелек в сумке?

Он потянулся к защелке и запер её. Стук колес снаружи стал тише, словно поезд въехал в какой-то туннель или густой туман, заглушающий все звуки внешнего мира. Олег сидел в белой одежде на синей полке и ждал, вслушиваясь в каждый шорох за тонкой стеной.

Тишина в купе, нарушаемая лишь мерным, монотонным перестуком колес, давила на уши. Герой сидел на краю нижней полки, облаченный в выданную проводником белую майку и штаны, и пытался унять колотящееся сердце. Ситуация казалась абсурдной. Куда делись его вещи? Кто мог проникнуть в запертое изнутри помещение? Он снова и снова прокручивал в голове события последних часов, злясь на себя, на проводника, на этот поезд. Ему нужно было хоть как-то переключить внимание, зацепиться за что-то нормальное, понятное, не связанное с исчезнувшей одеждой.

Внезапно сквозь грохот состава прорезался звук. Тихий, но на удивление отчетливый стук в дверь.

Парень вздрогнул. Мышцы мгновенно напряглись, готовые к любому развитию событий. Стук повторился — два коротких, деликатных удара. Это не было похоже на настойчивое колотье проводника или агрессивный лом в дверь. Кто-то стоял в коридоре и терпеливо ждал.

Олег медленно поднялся, стараясь не скрипеть линолеумом под босыми ногами. Он подошел к двери, на секунду замер, прислушиваясь, а затем решительно щелкнул защелкой и откатил тяжелое полотно в сторону.

На пороге, в тусклом свете вагонного коридора, стоял мальчик. На вид ему было лет десять, не больше. Обычный ребенок: худенькие плечи, светлые волосы, чуть бледная кожа — типичный пассажир, которого умотала долгая дорога. Единственным, что выбивалось из образа, была форменная фуражка проводника, которая явно была ему велика. Козырек спадал почти до самых бровей. Несмотря на глубокую ночь, когда все дети его возраста должны были видеть десятый сон, мальчик выглядел абсолютно бодрым. Но пугало не это.

В его взгляде не было ни капли детской суетливости, ни тени стеснения от того, что он побеспокоил незнакомого взрослого человека посреди ночи. Он смотрел прямо на героя с холодной, взвешенной серьезностью, словно пришел по какому-то важному, заранее оговоренному делу.

Мальчик не стал здороваться или извиняться за беспокойство. Он просто поднял руку, в которой держал стандартную колоду игральных карт с потертой красно-белой рубашкой, и протянул ее вперед.

— Давайте сыграем? — предложил он ровным, тихим голосом.

Герой на секунду опешил. Предложение было настолько неожиданным и неуместным, что он даже не сразу нашелся, что ответить. Прогнать ребенка? Сказать, чтобы шел спать к родителям? Но, с другой стороны, это был просто мальчик с картами. Обычный ребенок, которому, видимо, тоже не спалось в этом душном, странном поезде. И, что самое главное, это был отличный шанс отвлечься от гневных и тревожных мыслей, которые сводили с ума. Карты — понятная, логичная игра. То, что сейчас было нужно.

— Проходи, — парень чуть сдвинулся в сторону, пропуская ночного гостя внутрь. — Садись.

Он закрыл за мальчиком дверь. Они сели друг против друга за узкий откидной столик у темного окна. Герой спиной к двери, мальчик — лицом. Ребенок положил колоду на стол, ловко снял с нее тонкую резинку и начал тасовать. Его маленькие пальцы двигались быстро и уверенно. Карты тихо шелестели, перекидываясь из одной половинки колоды в другую. Этот звук, такой знакомый и бытовой, немного успокоил парня.

— В «дурака»? — спросил герой, наблюдая за руками мальчика.

Ребенок просто кивнул и начал раздачу.

Игра началась. Герой взял свои шесть карт, бегло оценил расклад. Пара козырей, ничего особенного, но играть можно. Он сделал первый ход.

Но процесс пошел совсем не так, как он предполагал. Мальчик играл поразительно быстро. Он не сидел в раздумьях, не кусал губы, выбирая, чем отбиться. Как только карта героя касалась стола, ребенок мгновенно, почти не глядя в свой веер, накрывал ее нужной мастью. Его движения были автоматическими, лишенными всяких эмоций. Он не радовался удачному ходу и не расстраивался, когда приходилось брать карты. Он просто методично, шаг за шагом, уничтожал все стратегии взрослого противника.

Первую партию герой проиграл разгромно. Он списал это на случайность и плохой расклад. Но во второй партии всё повторилось. Мальчик делал ходы уверенно, перехватывал инициативу и заставлял парня забирать огромные стопки карт.

К середине третьей партии герой почувствовал, как первоначальное желание отвлечься сменяется глухим раздражением. Он взрослый человек, а его обыгрывает десятилетний пацан, причем делает это так легко, будто играет с закрытыми глазами. Подозрения начали закрадываться в голову. Парень прищурился, внимательно разглядывая рубашки карт, которые держал в руках. Нет ли там микроскопических царапин? Может, углы как-то загнуты?

— Слушай, — с легкой долей раздражения начал герой, когда мальчик в очередной раз подкинул ему именно ту карту, которой у него не было. — Ты где так играть научился? Колода твоя, говоришь? Ты часом не шулер?

Мальчик не отреагировал на укол. Он сидел ровно, его руки спокойно лежали на столе.

Олег вздохнул, собираясь сделать ход, который должен был хотя бы немного выправить его положение в этой безнадежной партии. У него на руках оставалось пять карт. Он мысленно перебрал варианты и потянулся к козырной даме.

И в этот момент мальчик заговорил.

— Я знаю все ваши карты, — спокойно, без капли хвастовства или вызова произнес он.

Герой замер с поднятой рукой. Он посмотрел на ребенка, ожидая увидеть лукавую улыбку, признак того, что это просто детская шутка. Но лицо мальчика оставалось абсолютно серьезным.

Не дожидаясь ответа, не меняя позы и даже не глядя в сторону рук парня, мальчик продолжил:

— Козырная дама. Пиковая десятка. Семерка треф. Бубновая восьмерка. И туз червей.

В купе повисла тяжелая, звенящая тишина. Стук колес поезда словно отошел на второй план, превратившись в глухой фоновый шум. Герой медленно, очень медленно опустил взгляд на свои карты, расправленные веером.

Дама. Десятка. Семерка. Восьмерка. Туз.

Масти совпадали идеально. Порядок был назван в точности так, как карты располагались в его руке.

Парень почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Злость и раздражение мгновенно испарились, уступив место полному ошеломлению. Он перевел неверящий взгляд с карт на мальчика. Это не мог быть фокус. Мальчик сидел слишком далеко, угол зрения не позволял подглядеть, да и зеркал вокруг не было, только черное ночное окно.

— Как... — начал было герой, но голос подвел его. Он откашлялся. — Как ты это сделал?

Опешив, отказываясь верить в происходящее, разум начал искать логичные объяснения. Может, он как-то запомнил всю колоду при раздаче? Феноменальная память? Парень решил проверить гостя. Проверить так, чтобы исключить любые карточные трюки.

— Хорошо, — голос парня стал напряженным. — Карты — это одно. Давай проверим кое-что другое. Я сейчас загадаю в уме число. Одно число. А ты попробуешь его угадать. Согласен?

Мальчик ничего не ответил, лишь слегка наклонил голову, показывая, что слушает.

Олег закрыл глаза. Ему нужно было выбрать число. Первое, что пришло на ум — его собственный возраст. Двадцать шесть. Он мысленно представил эти две цифры, концентрируясь на них, словно пытаясь выжечь их на внутренней стороне век.

— Двадцать шесть, — прозвучал в тишине купе монотонный голос мальчика. Ответ последовал мгновенно, в ту же секунду, как парень окончательно сформировал число в своей голове.

Герой резко открыл глаза. Дыхание сбилось. Он вцепился пальцами в край столика. Этого не может быть. Совпадение? Да, скорее всего совпадение. Самое распространенное число, которое люди загадывают — свой возраст. Мальчик просто угадал по его внешнему виду.

— Нет, постой, — быстро проговорил герой, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Это было слишком просто. Сейчас я выберу другое. Сложное.

Он снова зажмурился. Нужно что-то нестандартное. Что-то, что никак с ним не связано. Девять в квадрате. Восемьдесят один. Да. Восемьдесят один. Он ярко представил себе цифру 8 и рядом с ней 1.

— Восемьдесят один, — незамедлительно и абсолютно точно произнес ребенок.

Герой отшатнулся назад, спиной впечатавшись в мягкую обивку полки. Рациональный мир рушился на глазах. Карты выпали из его ослабевших рук и разлетелись по столу. Он смотрел на этого странного ребенка в чужой фуражке, и первобытный, необъяснимый страх начал подниматься из глубины желудка.

— Как ты это делаешь? — прошептал парень. В горле пересохло. — Ты кто такой? Ты экстрасенс? Телепат?

На этот вопрос мальчик не ответил сразу. Он медленно покачал головой, и огромный козырек форменной кепки качнулся вместе с ним. Мальчик чуть подался вперед, выйдя из-под прямого света потолочной лампы. Его лицо оказалось в тени, оно потемнело, черты стали резче, взрослее, теряя последние остатки детской мягкости.

— Нет, — произнес он своим неестественно спокойным голосом. — Дело не в магии. И я не экстрасенс.

Он сделал короткую паузу, глядя прямо в глаза оцепеневшему парню.

— Я просто знаю сценарий. Сценарий всего, что должно произойти дальше.

Мальчик протянул руки к столу и одним резким, почти брезгливым движением сгреб все разбросанные карты в одну кучу, сбросив часть из них на пол. Он больше не обращал внимания на игру. Карты ему были не нужны. Он уперся взглядом в героя. Этот взгляд был тяжелым, проникающим в самую душу. Голос ребенка зазвучал еще более монотонно, и от этой лишенной всяких эмоций интонации становилось по-настоящему страшно.

— Ровно в 3:38 этот поезд сойдет с рельсов.

Парень замер. Слова повисли в воздухе тяжелыми свинцовыми гирями.

— Это не предположение, — отчеканил мальчик, не моргая. — И не вероятность. Это неизбежный факт. Он уже прописан. Впереди — катастрофа. Огромная, страшная катастрофа. А всё, что было с вами до этого момента... исчезнувшая одежда, этот вагон, наша игра... всё это было лишь подготовкой к ней.

Температура в купе упала так стремительно, что Олег почувствовал, как по коже пробежал ледяной укол. Он невольно обхватил себя руками, но белая ткань новой одежды не давала тепла — она казалась такой же холодной, как и окружающий воздух. Мальчик, сидевший напротив, подался вперед. Тень от козырька огромной кепки легла на его лицо, делая взгляд еще более тяжелым и сосредоточенным.

— Вы зря злитесь на кражу, — тихо произнес ребенок, и его голос в звенящей тишине вагона прозвучал как шелест сухой листвы. — Одежда — это только начало. Те, кто ее забрал, не воры. Им не нужны ваши деньги или телефон. Им нужно нечто большее.

Олег сглотнул, чувствуя, как горло сжимает спазм.

— О ком ты говоришь?

— Я назову их «болванками», — мальчик произнес это слово так буднично, что у Олега похолодели кончики пальцев. — Или «люди без лиц». У них нет ничего своего. Понимаете? Совсем ничего. У них нет имен, которые дали им матери, нет воспоминаний о детстве, нет даже отражения в зеркале, которое они могли бы назвать своим. Это пустые оболочки. Просто человеческие формы, внутри которых — абсолютный вакуум и жажда. Великая, неутолимая жажда стать кем-то другим.

Олег слушал, боясь шевельнуться. Стук колес снаружи стал яростнее, поезд теперь не просто ехал — он летел, и вибрация пола передавалась в самые кости.

— Они не приходят просто так, — продолжал мальчик, наклоняясь еще ближе. — Они — вестники беды. «Болванки» всегда появляются там, где вот-вот случится что-то ужасное. Катастрофа для них — это не трагедия, это идеальный шанс. В суматохе, в дыму, среди искореженного железа, когда никто не понимает, что происходит, они выходят на охоту. Они находят свои жертвы и убивают их. Но они не просто убивают... они калечат тела. Сдирают кожу, ломают челюсти, выжигают лица так, чтобы труп было невозможно опознать.

Олег почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Картинка в голове сложилась с пугающей ясностью.

— Моя одежда... — прошептал он, глядя на пустой крючок. — Зачем им мои вещи?

— Чтобы выйти из обломков под вашим именем, — мальчик кивнул, и козырек кепки качнулся. — Им нужен готовый образ. Когда поезд сойдет с рельсов, одна из «болванок», одетая в ваши джинсы и вашу толстовку, просто дождется спасателей. Она будет плакать, называть ваш домашний адрес и показывать ваш паспорт. И никто не заподозрит подвоха. Она продолжит вашу жизнь, будет обнимать ваших близких, ходить на вашу работу. А настоящий Олег останется здесь, среди груды металла, как неопознанный фрагмент плоти в этой белой майке.

В голове Олега всплыл образ проводника. Того самого старика, который так равнодушно отнесся к его проблеме.

— Проводник... он же видел их? Он знает?

— Тот старик в очках уже давно не человек, — голос мальчика стал жестким. — Настоящий проводник мертв. А этот — всего лишь «болванка», которая успела занять место чуть раньше. Он еще помнит, как имитировать человеческие жесты, как ворчать и поправлять очки, но это ненадолго. Его время уходит. Именно поэтому он принес вам эту белую одежду. Это не «запасной фонд». Это саван. Он помогает своим собратьям пометить вас, подготовить почву для подмены, чтобы им было проще ориентироваться в дыму.

Олег бросил взгляд на окно. За стеклом была не просто ночь — там была черная бездна, в которой на безумной скорости исчезали огни. Состав дрожал так, будто готов был развалиться на части прямо сейчас. Скорость была неестественной, самоубийственной. Олег не понимал, как при таком темпе поезд всё еще держится на путях. Каждое содрогание вагона отзывалось в его теле электрическим разрядом ужаса. На такой скорости выжить в катастрофе было невозможно.

— Но есть одна проблема, — мальчик прервал его мысли, и в его голосе впервые прорезалась тревожная нотка. — «Они» поняли, что мы знаем правду. Сценарий начал давать сбой. «Болванки» не любят риска. Они решили не ждать 3:38.

Олег почувствовал, как по спине пробежали крупные, болезненные мурашки.

— Что это значит?

— Это значит, что прямо сейчас четверо существ рыщут по этому вагону, — мальчик посмотрел на закрытую дверь купе. — Они идут сюда. Им нужно убить нас до крушения. Им нужно, чтобы к 3:38 в этом купе уже лежали два готовых, остывших трупа. Чтобы в момент удара им не пришлось тратить время на борьбу. Они хотят занять наши места заранее, Олег.

Олег сидел, вжавшись в полку, и смотрел на дверь. За тонкой перегородкой, в коридоре, послышался мягкий, шаркающий звук, словно кто-то медленно шел, волоча ноги по ковровой дорожке. Скорость поезда продолжала расти, превращая всё вокруг в воющую, дрожащую ловушку.

Олег посмотрел на свои руки — бледные в тусклом свете ночника. Он не понимал, как здесь можно выжить, когда само время, кажется, ополчилось против него.

Цифры на светящемся экране смартфона, лежащего на узком столике, казались сейчас самым важным и одновременно самым страшным объектом во всей вселенной. Электронные часы равнодушно констатировали факт: 03:30.

Олег смотрел на эти зеленые линии, и ему казалось, что они выжжены на его собственных сетчатках. До 3:38 оставалось ровно восемь минут. Всего четыреста восемьдесят секунд отделяли эту странную, искаженную реальность от абсолютного, неминуемого конца. Внутри парня всё сжалось в тугой, пульсирующий ком. Первобытный, животный страх, который спал где-то в глубоких, древних слоях мозга, вырвался наружу, затапливая сознание адреналином. Это был не тот страх, который испытываешь перед экзаменом или неприятным разговором. Это был ледяной ужас добычи, зажатой в углу, которая слышит, как хищник уже обнюхивает дверь.

Дыхание Олега стало прерывистым и поверхностным, грудная клетка болезненно вздымалась под тонкой, чужой белой майкой. Он чувствовал, как холодный пот ручейками стекает по вискам и между лопаток. Осознание того, что время стремительно утекает, вывело его из оцепенения. Словно подброшенный невидимой пружиной, он сорвался с места. Босые ноги скользнули по ледяному линолеуму, но он даже не заметил холода. Олег в два прыжка преодолел крошечное расстояние до двери и вцепился трясущимися руками в металлическую защелку.

С резким, сухим щелчком, который в звенящей тишине купе прозвучал как выстрел, он до упора задвинул тяжелый стальной засов влево. Металл с лязгом вошел в паз. Но этого казалось недостаточно. Олег всем своим весом, отталкиваясь ногами от пола, навалился на дерматиновую обивку двери, словно пытался стать с ней единым целым, живой подпоркой, способной сдержать то, что находилось снаружи. Он прижался ухом к холодной поверхности, зажмурившись до цветных кругов перед глазами.

Мальчик тем временем не издал ни звука. Его спокойствие на фоне паники Олега выглядело пугающе неестественным. Пока парень баррикадировал дверь, ребенок медленно, без единого лишнего движения, забрался с ногами на нижнюю полку. Он взял стандартное вагонное одеяло — тяжелое, колючее, серое, с въевшимся запахом пыли и железной дороги — и начал планомерно в него заворачиваться. Он делал это методично, подтыкая края под себя, пока полностью не скрыл свое маленькое тело.

Через несколько секунд на полке остался лежать лишь неподвижный, плотный серый кокон. Из-под грубой шерстяной ткани наружу выглядывала только верхняя часть лица мальчика, скрытая тенью от огромного козырька форменной проводницкой кепки. Его глаза — серьезные, глубокие, абсолютно лишенные детской наивности или паники — немигающим взором следили за дверью. В этом взгляде читалось полное, фаталистичное принятие того сценария, который он озвучил минутами ранее.

Поезд продолжал свой безумный бег сквозь ночь. Грохот колес сливался в сплошной, оглушительный гул, вагон вибрировал так, что дребезжали металлические детали креплений, а стакан на столике выбивал отчаянную, судорожную дробь.

И вдруг сквозь этот индустриальный шум прорезался звук, от которого у Олега замерло сердце. Тишина в коридоре, отделенном от них лишь сантиметрами пластика и металла, была нарушена.

Сначала это было едва уловимое движение. Ручку двери с той стороны осторожно, почти деликатно, потянули вниз. Клик. Замок, удерживаемый стальной защелкой внутри, не поддался. Механизм издал тихий, глухой звук упора. Тот, кто стоял снаружи, выдержал паузу. Секунды тянулись как густая смола. Затем ручку дернули снова — на этот раз резко, настойчиво, с раздражающим металлическим лязгом. Полотно двери едва заметно дрогнуло в пазах, больно ударив Олега в напряженную спину.

Олег перестал дышать. Он вцепился пальцами в собственные предплечья, добела сжимая кожу.

— Мужчина, вы меня слышите? — раздался из-за двери голос.

Это был голос проводника. Тот самый тембр, те же старческие хриплые нотки. Но сейчас в нем что-то неуловимо изменилось. Он звучал неестественно, словно аудиозапись, пущенная через плохой динамик. В нем сквозила приторная, фальшивая забота, за которой отчетливо лязгал холодный, безжизненный металл. Это была идеальная, но мертвая имитация человеческой интонации.

— Олег, ну что же вы заперлись? — вкрадчиво, почти ласково продолжала сущность за дверью, используя имя, которое герой никому не называл. Эта деталь ударила по нервам не хуже тока. — Откройте. Мы нашли ваши вещи. Представляете, тот хулиган их просто бросил в тамбуре! Испугался, наверное. Я всё собрал, всё в целости и сохранности. И джинсы, и толстовка. Откройте дверь, я вам всё верну. Вам же холодно в этом белом...

Это была приманка. Идеальная, бьющая в самую понятную, бытовую потребность. На долю секунды мозг Олега, отчаянно цепляющийся за остатки нормальности, захотел поверить. Вернуть свою одежду. Вернуться в свою жизнь. Выйти из этого кошмара. Он представил, как отодвигает защелку, как забирает свои родные, пахнущие домом вещи.

Но слова мальчика о «болванках», которым нужен его образ, вспыхнули в памяти предупреждающим красным светом. Сущность там, в коридоре, держала в руках его «личность», его билет в жизнь после катастрофы. Олег сильнее прижался спиной к перегородке. Он стиснул зубы так крепко, что заболели челюсти. Он не произнес ни звука. Ни единого шороха.

Осознав, что вежливая ложь не сработала и замок никто не открывает, нечто за дверью мгновенно сменило тактику. Фальшивая забота испарилась, обнажив агрессивный, властный остов.

— Что вы там делаете?! — тон проводника стал резким, бьющим по ушам, как удар хлыста. — Вы заперлись в купе с чужим ребенком! Вы хоть понимаете, как это выглядит?! Вы нарушаете правила безопасности!

Голос давил авторитетом, пытался вызвать чувство вины и страх перед законом. Это был классический прием — перевести жертву в статус обвиняемого.

— Открывайте немедленно! — рявкнуло из-за двери с такой силой, что, казалось, пластик сейчас треснет. — Иначе я прямо сейчас по рации вызываю наряд транспортной полиции из соседнего вагона! Мы вскроем эту дверь силой, и вы поедете не домой, а в наручниках в участок! Вы ломаете себе жизнь, парень!

Олег чувствовал, как по ногам от пола поднимается ледяной холод. Полиция. Вскрытие двери. В обычных обстоятельствах эти слова заставили бы его немедленно открыть. Любой законопослушный гражданин испугался бы таких проблем. И сущность знала это. Она дергала за ниточки социальных рефлексов, пытаясь заставить жертву саботировать собственную безопасность. Но Олег знал: если он откроет, никакой полиции там не будет. Там будет лишь пустота, жаждущая занять его место.

Наступила короткая тишина, нарушаемая лишь воем мчащегося поезда. Сущность анализировала ситуацию. Угрозы не пробили брешь. И тогда она пустила в ход самое страшное оружие — газлайтинг. Она ударила по самому больному месту Олега — по его сомнениям в собственной адекватности.

— Послушайте меня... — голос снова изменился. Теперь в нем звучало усталое, взрослое сочувствие. Это был тон врача, обращающегося к запутавшемуся пациенту. — Олег. Я понимаю, вы напуганы. У вас пропали вещи, стресс, ночь... Но послушайте меня внимательно.

Сущность сделала паузу, словно вздыхая.

— Этот мальчик, который сейчас с вами... он очень болен. Вы понимаете? У него серьезные проблемы с головой. Задержка развития, шизофрения, я не знаю диагнозов. Он ехал с матерью в седьмом вагоне и сбежал, пока она спала. Женщина там с ума сходит, плачет. Мы ищем его по всему составу.

Слова просачивались сквозь щели, как ядовитый газ, отравляя рассудок.

— Он наверняка наговорил вам ужасов, да? Олег, ну вы же взрослый, умный парень! Подумайте логически. Это всё бред воспаленного детского воображения! Мальчик живет в своих фантазиях, а вы ему поверили. Не будьте дураком. Вы заперлись с больным ребенком и сидите в темноте. Откройте дверь. Мы заберем мальчика, отведем к маме, отдадим ваши вещи, и вы спокойно ляжете спать. Не делайте глупостей, пока не стало слишком поздно!

Эти слова ударили Олега под дых. Они звучали так логично. Так правильно. Рациональный ум, измученный страхом, отчаянно ухватился за эту спасительную соломинку. Что, если это правда? Что, если он просто поддался массовому психозу, индуцированному сумасшедшим ребенком? Карточный фокус можно объяснить ловкостью рук. Угаданные числа — поразительным, но всё же совпадением. Пропажа вещей — обычной кражей. А скорость поезда... может, просто нагоняют расписание?

Рука Олега дрогнула. Пальцы сами потянулись к холодному металлу защелки. Логика кричала ему: открой, прекрати этот цирк, выйди к людям. Он медленно повернул голову, чувствуя, как шея хрустит от напряжения.

В тусклом, синеватом свете ночника он встретился взглядом с мальчиком.

Ребенок всё так же сидел на полке, плотно укутанный в свой серый кокон. Он не шевелился, не пытался остановить Олега. Он просто смотрел на него. И в этих глубоких, не по-детски темных глазах не было ни сумасшествия, ни болезни. Там была абсолютная, непреклонная истина. Мальчик видел, как ломается воля Олега, видел, как яд сомнения делает свою работу.

Глядя прямо в глаза парню, ребенок сделал одно единственное, едва заметное движение. Он микроскопически качнул форменной кепкой из стороны в сторону.

«Не верь».

В этом безмолвном жесте было столько тяжести и правоты, что морок, наведенный голосом из-за двери, мгновенно рассеялся. Иллюзия нормальности рухнула, оставив Олега один на один с ледяной реальностью. Это не проводник. Это не обеспокоенный человек. Это смерть в чужом обличье.

Олег отдернул руку от защелки, словно обжегшись. Он снова впечатался спиной в дверь, упираясь ногами в пол, и тяжело, хрипло задышал, готовясь к худшему.

И сущность за дверью это почувствовала. Она поняла, что слова больше не имеют власти. Психологическая игра была окончена.

В следующую секунду всякие вежливые уговоры, имитация голоса и человеческие интонации оборвались.

В дверь обрушился удар чудовищной, нечеловеческой силы.

БАМ!

Олега подбросило вперед, он едва устоял на ногах. Металлическая рама купе издала протяжный, болезненный стон. Пластик обшивки хрустнул.

БАМ! БАМ! БАМ!

Стук стал яростным, неритмичным, оглушающим. Это было похоже на то, как если бы в дверь били не руками, а с размаху колотили кувалдой или тяжелым, цельным куском камня. Звук был тупым, плотным и разрушительным. Ни один человек, ни один проводник не смог бы бить с такой невероятной, механической мощью.

Купе начало содрогаться при каждом ударе, резонируя с бешеной вибрацией самого поезда. Замок, та самая стальная защелка, на которую Олег возлагал все надежды, жалобно, пронзительно заскрипела, когда металл начал деформироваться под колоссальным давлением снаружи. Дверное полотно заходило ходуном в направляющих пазах, выгибаясь дугой внутрь при каждом столкновении. Грозя сорваться с петель, вылететь из креплений и обрушиться на Олега, дверь трещала по швам.

В коридоре больше не было человеческих голосов. Там царило лишь тяжелое, свистящее шипение, похожее на звук белого шума, и ритмичный грохот ударов, которые неумолимо пробивали путь к двум жертвам, запертым в железной клетке несущегося в бездну поезда. Время на часах неумолимо приближалось к 03:38.

На часах 03:37:50. Эти секунды растягиваются, превращаясь в бесконечную пытку. Грохот за дверью достигает своего апогея — звуки ударов сливаются в сплошную стену шума, от которой вибрирует не только купе, но и сам воздух. Кажется, что тонкая перегородка, отделяющая Олега от существ в коридоре, сейчас разлетится в щепки, осыпав его острыми осколками пластика и металла.

Олег упирается ногами в пол, чувствуя холод линолеума каждой клеточкой ступней. Он обеими руками вцепляется в дверную ручку и замок, пытаясь удержать их физически, наваливаясь всем телом на дребезжащее полотно. Его ладони скользят от пота, лицо горит лихорадочным жаром, а сердце бьется где-то в самом горле, мешая дышать. Каждый новый удар с той стороны отдается в его плечах и локтях тупой болью, но он не разжимает пальцев. Он понимает: если защелка не выдержит, всё закончится еще до того, как поезд сойдет с рельсов.

В этом хаосе, среди безумного воя металла и яростного стука, голос мальчика звучит леденяще четко. Ребенок вытягивает руку, глядя на свои смарт-часы — они выглядят слишком массивными, почти инородными на его тонком, хрупком запястье. Он начинает отсчет, и его интонация лишена даже намека на панику:

— Десять... девять... восемь...

В эти последние мгновения в сознании Олега вспыхивает всё то, что он так отчаянно боится потерять. Перед глазами, словно кадры из старой кинопленки, проносится лицо его невесты. Её улыбка, запах её волос, то самое белое платье, которое она, скорее всего, уже подготовила к их свадьбе. Он ведь ехал к ней. Он вез это обручальное кольцо, которое сейчас сиротливо лежало в сумке, чтобы начать новую, настоящую жизнь.

Мысль о том, что какая-то холодная, пустая «болванка» наденет его одежду, нацепит на бледный палец его кольцо и, приняв его облик, обнимет его любимую, обжигала сильнее любого огня. Эта ярость, рожденная из любви и чувства собственничества к своей судьбе, придала ему сил. Он не позволит. Он удержит эту дверь, даже если кости в его руках треснут.

— Три... два... один... — монотонно чеканит мальчик, не сводя глаз с экрана часов. — Ноль.

И в этот миг всё внезапно прекращается.

Мертвая, оглушительная тишина обрушивается на купе так резко, что закладывает уши. Удары стихли в ту же секунду. Скрежет за дверью, шипение, шепот — всё исчезло, словно их выключили одним нажатием кнопки. Поезд продолжает мерно, буднично стучать колесами: та-тах, та-тах. Вагон не содрогается, не кренится, не летит в пропасть. Он просто катится дальше по рельсам сквозь ночную тьму.

Олег замирает, боясь пошевелиться. Он прислушивается к тонкому звону в ушах, ожидая удара, взрыва, скрежета рвущегося металла. Проходит секунда, пять, десять. Тишина. Крушения нет. Мир не разлетелся вдребезги.

Гнев, копившийся внутри Олега всё это время, внезапно находит выход. Страх, только что сжимавший легкие, мгновенно испаряется, оставляя после себя жгучее чувство унижения. Он чувствует себя одураченным, как ребенок, которого напугали глупой страшилкой. Весь этот кошмар, эта белая одежда, эти разговоры о безликих монстрах — всё это кажется теперь результатом чьей-то жестокой, спланированной шутки.

— Ах ты мелкий лжец! — выплевывает он, оборачиваясь к мальчику. Голос Олега дрожит от ярости. — Сценарий, говоришь? Катастрофа? Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал?!

Ребенок молчит, глядя на него из-под козырька кепки своим нечитаемым взглядом. Это молчание бесит Олега еще сильнее. Он резко, до упора дергает защелку. Сталь звонко лязгает. Олег с силой распахивает дверь, готовый вышвырнуть «шутников» и самого мальчишку из купе, чтобы закончить этот нелепый спектакль.

Но он застывает на пороге, так и не сделав шага.

В полумраке коридора, освещенном лишь редкими синими лампами, стоят трое.

В центре — проводник. Его очки перекошены, а на губах застыла неестественная, застывшая ухмылка, которая больше напоминает разрез на резине. По бокам от него — две фигуры. Они стоят неподвижно, но их головы мелко и очень быстро вибрируют, создавая эффект смазанного кадра. Там, где должны быть лица, колышется серое, кипящее марево помех — живой белый шум, который не отражает свет, а поглощает его.

Один из безликих — маленького роста, в детской одежде. Точно такой же, в какой минуту назад был мальчик в купе. А второй...

Второй стоит прямо перед Олегом. На нем серая толстовка. На нем темные брюки. Те самые вещи, которые пропали ночью. Это существо, одетое в одежду Олега, медленно, с механической точностью начинает поднимать руку к своему «лицу» из помех.

В этот момент пол под ногами Олега уходит вниз. Пространство купе начинает искажаться, растягиваться, а стук колес превращается в нечеловеческий, пронзительный вопль рвущегося металла. Реальность вокруг начинает рушиться, осыпаясь черными артефактами, и Олег понимает: часы мальчика не ошиблись. Катастрофа не отменилась. Она просто началась не снаружи, а внутри самого поезда.

Тишину коридора разрывает оглушительный, истошный визг металла о металл. Это не просто звук — это физическая боль, вгрызающаяся в барабанные перепонки. Тормоза поезда, зажатые в отчаянной попытке предотвратить неизбежное, больше не могут ничего исправить. Они кричат в агонии, высекая снопы искр, которые на мгновение освещают коридор адским оранжевым светом.

Удар

Земля уходит из-под ног так внезапно, словно планета под поездом просто перестала существовать. Олег не успевает даже вскрикнуть. Чудовищная, накопленная бешеной скоростью инерция подбрасывает многотонный вагон вверх, как легкую игрушку, брошенную капризным ребенком. Гравитация перестает работать.

Олега швыряет к потолку купе. На долю секунды он зависает в воздухе, видя мир в перевернутой перспективе. Из дверного проема он успевает заметить, как фигуры в коридоре — проводник и его безликие спутники — теряют равновесие. Они валятся друг на друга, лишенные веса, превращаясь в единый, хаотичный клубок теней, конечностей и серой ткани. В этом месиве уже невозможно разобрать, где «его» одежда, а где тело старика-проводника: сущности переплетаются, их марево помех сливается в одну вибрирующую серую массу.

Оглушительный скрежет разрываемой обшивки вагона заполняет всё пространство. Это звук конца света в миниатюре. Стальные листы вагона лопаются с пушечным громом, выворачиваясь наизнанку и впуская внутрь ледяной ночной воздух. Состав сминается, как алюминиевая банка.

В следующее мгновение окна по всему вагону не выдерживают давления. Стекла лопаются одновременно, превращаясь в тысячи ледяных, прозрачных осколков. В свете редких искр они похожи на сверкающий рой злых насекомых. Эта стеклянная пыль и крупные зазубренные куски впиваются в кожу Олега, оставляя глубокие, жгучие порезы на лице и руках. Белая майка, выданная «болванкой», в мгновение ока покрывается алыми брызгами.

Олег чувствует удар о потолок, а затем новый, еще более сильный толчок, когда вагон начинает заваливаться на бок, вгрызаясь в каменистую насыпь. Всё вокруг — столики, полки, матрасы и люди — превращается в смертоносный вихрь, несущийся во тьму под аккомпанемент скрежета металла, который теперь кажется единственным звуком во вселенной.

Холодный ночной воздух, пропитанный запахом гари и сырой земли, ворвался в легкие, заставляя Олега содрогнуться. Первое, что он почувствовал — капли дождя. Они падали на его лицо, смывая липкую кровь и копоть.

Когда он открыл глаза, мир вокруг был перевернут и расфокусирован. Над ним раскинулось бездонное черное небо, которое пульсировало неестественными красно-синими вспышками. Это были маячки спецтехники. Тело Олега ритмично подбрасывало на мягких носилках; он чувствовал, как спасатели в ярких жилетах быстро несут его сквозь густую завесу дыма. Вокруг стоял сплошной гул: крики пострадавших, вой сирен и треск пламени.

Олег повернул голову. В нескольких десятках метров он увидел его — свой поезд. Изуродованная, разорванная на куски железная змея замерла в неестественной позе на высокой насыпи. Вагоны лежали под разными углами, некоторые превратились в бесформенные груды искореженного металла. Это зрелище подтверждало: мальчик не солгал. Кошмар случился.

— Вы меня слышите? Эй, не закрывайте глаза! — Над ним склонилась девушка в форме скорой помощи. Её лицо было бледным и сосредоточенным, а голос доносился до Олега глухо, словно через толстый слой ваты. — Как вы себя чувствуете? Как вас зовут?

Олег с трудом разомкнул сухие, потрескавшиеся губы. Каждое слово давалось с нечеловеческим трудом.

— Голова... — прошептал он, морщась от резкой, разрывающей боли в затылке. — Голова раскалывается.

Медик быстро проверила его зрачки фонариком.

— Сильное сотрясение, но, кажется, вы в рубашке родились. Видимых переломов нет, только ссадины. Сейчас мы донесем вас до сортировочного пункта.

Носилки опустили на траву рядом с вереницей других пострадавших. Превозмогая тошноту и головокружение, Олег приподнялся на локтях. Ему нужно было найти его. Того, кто предупредил. Того, кто спас.

Он начал лихорадочно осматриваться. В нескольких метрах от себя, возле освещенного прожекторами тента, он заметил знакомую фигуру. Мальчик стоял вполоборота к нему. Рядом с ним на коленях сидела женщина, которая судорожно, до белых костяшек, обнимала ребенка за плечи и что-то шептала, захлебываясь слезами. На мальчике больше не было той огромной проводницкой кепки, но это был он — те же черты лица, та же серьезная осанка.

Испытывая небывалый прилив благодарности, Олег, пошатываясь и цепляясь за плечо проходящего мимо спасателя, поднялся на ноги. Весь ужас пережитого в купе сейчас казался вторичным по сравнению с тем фактом, что они оба выжили. Он подошел к ним, едва волоча ноги.

— Спасибо тебе, — искренне произнес Олег, глядя прямо в глаза ребенку. Его голос дрожал от пережитого шока. — Ты спас мне жизнь. Если бы не ты, если бы не твои слова... я бы не закрыл ту дверь. Я бы не выжил. Спасибо.

Мальчик медленно поднял голову. Олег ожидал увидеть понимающий кивок или ту самую холодную серьезность, но то, что он увидел, заставило его запнуться. Взгляд ребенка был абсолютно пустым. В нем не было ни капли той мудрости, ни тени того ледяного спокойствия, которое Олег видел в купе. Это были глаза обычного, до смерти напуганного ребенка, который не понимает, что от него хочет этот окровавленный незнакомец.

— Вы кто? — Женщина вздрогнула и прижала сына к себе еще крепче, глядя на Олега с тревогой и опаской. — Мы вас не знаем. Оставьте нас в покое, нам и так плохо!

Олег замер, его протянутая рука безжизненно повисла в воздухе.

— Как же... — пробормотал он, чувствуя, как реальность снова начинает ускользать. — Мы же были в купе... вместе. Мы в карты играли, ты про сценарий говорил... про поезд...

Мальчик лишь молча, мотнул головой и уткнулся лицом в плечо матери.

— Уходите! — резко бросила женщина. — Мой сын всё время ехал со мной в шестом вагоне. Мы не знаем никакого купе и никаких карт!

Она быстро увела ребенка прочь, бросая на Олега подозрительные, почти враждебные взгляды.

Олег остался стоять один посреди ночного поля. Ветер усилился, пронизывая его насквозь, заставляя зубы выбивать мелкую дробь. Мысли путались. Может, он действительно ударился сильнее, чем кажется? Может, всё это — мальчик, карты, «болванки» — было плодом его воспаленного мозга, защитной реакцией на неминуемую гибель?

Он опустил взгляд на свои руки, пытаясь унять дрожь. Затем на свои ноги. И в этот момент его сердце пропустило удар, а кровь в жилах превратилась в жидкий азот.

На нем не было той белой, жесткой робы, которую принес проводник. На нем не было обносков из «запасного фонда».

Олег смотрел на себя и не верил своим глазам. На нем была надета его собственная одежда. Та самая серая толстовка с капюшоном, его любимые темные брюки и крепкие ботинки. Те самые вещи, которые украли в начале пути. Вещи, в которые за секунду до крушения было одето безликое существо с серым маревом вместо лица.

Он медленно поднес руку к лицу и коснулся своей кожи. Она была теплой. Но в глубине его сознания эхом отозвались слова мальчика: «Надев твою одежду... „болванка“ просто выйдет из обломков под твоим именем».

Олег стоял в центре катастрофы, одетый в свою одежду, «нет, это я , я уверен, я же вот спокойно стою все помню, все таки просто сильно ударился... Да, ударился...».