Эхо Надира

Риф-Град просыпался как всегда — лениво, со звоном тросов, скрипом швартов, соляным шепотом ветра. Из-за восточного горизонта поднимался свет, и город-архипелаг, сшитый из плавучих платформ и коралловых мостов, обретал очертания: яркие рыночные навесы, сложенные из водостойких тканей; полированные палубы барж; череда сараев, упрямо держась за края гравитационных якорей. Над всем этим — низкий гул волн, будто кто-то пел одной нотой под водой.

Ада Бурова остановилась на краю причала, щурясь в белесый подсвет раннего часа. Ее ботинки тихо прилипали к посеревшему от соли пластилиту. В «тихом» городе тишина была обманом, щелочью. Она знала это лучше многих: где-то рядом всегда работали насосы, неподалеку спорили рыбаки, а под всем — в глубине — что-то двигалось, тяжелое, живое.

— Опять вода, — буркнула она себе под нос и согнула колени.

Тело лежало на спине, подперев плечом нижнюю балку. Мужчина — лет сорока, смуглый, высохший от ветров, в полимерной куртке, по которой расплылись бурые пятна. Рядом, как упавшая из другой истории вещь, валялся обугленный кристалл размера с детскую ладонь — голубоватый, будто бы прозрачный, но внутри его свет яхтенной мачты был погашен.

Ада надела тонкую маску, прикрывающую рот и нос — наполовину для протокола, наполовину для привычки — и запустила портативный сканер. Устройство пискнуло, попросило калибровку, кивнуло зелёным.

— Управление городских безопасностей, — сказала она, даже не глядя, больше для приличия, если кто-то прятался за рейлингом, — детектив Бурова. Фиксируем.

Утро тянуло соленым йодом. Но возле тела пахло иначе: как будто кто-то разлил уксус и сверху разбил батарейку. Сканер бил зелёными линиями по поверхности куртки, и там, где пятна, вспыхивал тревожный красный: кислотность вне нормы.

Ада притронулась к кристаллу. Перчатка тут же отозвалась легким покалыванием — материал реагировал, но не разрушался. Внутри камень был как лед: трещины, касающиеся центра, и они… обуглены? Слово странное для кристалла, но иначе и не скажешь: черные жилки, словно кто-то сжигал его изнутри.

— Ты кто? — спросила она кристалл. Кристалл, конечно, не ответил, но тихо дрогнул — или показалось. Ада вытащила из набедренного кармана мягкий пакет и аккуратно укрыла находку, завернула, вложила в жесткую капсулу. Метка: «вероятно эхо-кристалл».

Тело смотрело в небо пустыми глазами. На губах — белесый налет, как после морских ожогов. На пальцах — обесцвеченные кончики, будто их полакали чем-то едким. На кожаном ремне — металлическая бирка: «Якорный мастерский — Риф-Град, нижние доки. Доступ: В-уровень».

— Доковский, — задумчиво сказала Ада. — И зачем ты пришел сюда ночью?

Она присела, ощупывая настил вокруг. Сканер тихо шуршал, как кот, которого гладят. На доске — крошечные ямки, вытянутые в полосы, как следы от протяжной капли. Там, где эти полосы сходились, пластилит был словно выеденный. Форма намекает: не пролив, а струи. Кто-то или что-то срывалось со свай и оставляло за собой кислотный след.

Слева скрипнула дверь сторожки. Из нее показался Лисицын — старший по причалу, позванный заранее по связи. Короткая шея, широкие ладони и вечная кепка так сидели на нем, будто он родился под ней.

— С утра-то… — начал он, но вздох, кажется, сглотнул слова. — В ночь был туман, детектив. Слышал шум вроде. Не людской. На гудок — не похоже. На насос — тоже. Глухой, как будто… — он замялся, — как будто кто-то под досками пел.

— Пел? — Ада подняла бровь.

— Не то чтобы… Я уши трунил, ну, не молод, — Лисицын попытался улыбнуться, но не вышло. — А этот… не наш. Видел его на прошлой неделе — заходил к ящичным, к тем, кто берега держит. С ребятами из нижних доков чесался.

— Имя?

— Не знаю. Не из наших. — Лисицын вытянул шею и взглядом уткнулся в кристалл. — Это у него и было?

— Рядом лежало. — Ада, не поднимая головы, сделала пометку: «свидетель слышал субсонный шум». Она привыкла записывать странности — позже они складывались в линии, по которым можно идти. — Туман. Песнь. Незнакомец. И кислотные разрывы на настиле.

Лисицын переступил с пятки на носок, словно хотелось уйти, но приличие держало. Ада не стала гонять его — от его памяти было толку. Она вернула внимания к телу. Достала из набора тонкую плёнку — лакмус, как в школьном наборе химии, только умней: запуск, записывающий спектр, накладка на пятно. Плёнка вспучилась и стала почти оранжевой: pH агрессивный, минусовой конечно условно, но для первичного анализа — сильно кислое. Не море, не привычный кислый мусор, что прибывает из нижних очистных. Что-то другое.

— Ортосинт бы полюбовался, — пробормотала она, не удержавшись. — Своё ребёнок.

Слово «Ортосинт» всегда обжигало язык. Корпорация, которая занималась био-инженерией, имела руку в половине городских проектов и в другой половине проблем. С тех пор, как у них появлялись в списках «био-нейтер» линии, полиция получала целую тетрадь новых терминов и старых вопросов.

Сканер перескочил на режим «поле»: вокруг Ады легким наплывом пошёл график, показывающий звуковой фон. На чистом утреннем берегу он должен был быть ровный, мягкий, как шёлк. Но на экране — плотная, как костный гребень, полоса на низких частотах. Что-то — или кто-то — держал ноту. И эта нота не была городским насосом. Насосы подгуживали другими хвостами, Ада уже знала их наизусть.

Она выключила режим, иначе голову начнёт разламывать. В ушах, впрочем, всё равно оставался камешек звука.

— Он один? — спросила она Лисицына.

— Кажется, да. Я что… — он взял себя за кепку. — На посту один, и в ночь, да и в туман… я не любитель громких, — он сжал плечи. — Видел только силуэт. Без фонаря. Вышел. Поскользнулся. И… — он скривился. — Слышал, как будто свистнула кислота.

— Свистнула? — Ада подтолкнула мысль, словно камешек пальцем. — Ты мог видеть яркость? Брызги?

— Чёрт его знает. — Лисицын не любил врать, и это было видно — он просто боялся признаться в растерянности. — Я не герой, детектив. Закрыл дверь. Утро — позвонил. Всё.

Ада кивнула. Ничего не героическое. Но честное. Этого было достаточно. Она нарочно не смотрела на воду — то, что под ней, всегда хотелось увидеть, а увидишь — пожалеть.

Звонок соединения жужжит на запястье. Она глянула — Ионас Море.

— Ну? — сказала она, приняв вызов. Ионас, капитан спасательного катера, был её последовательным спасителем, когда море решало, что ей пора учиться плавать. Он всегда смеялся, но сегодня в голосе не было смеха.

— Ты уже там? — спросил он. — Чуть не врезались в плот ночью. Наверху, у Гребня, видели, как что-то светится. Не фонари. Нитями. И туман, как липа, не раскручивается.

— Твоё «что-то» пело? — спросила Ада.

— Я, знаешь, не музыкант, — фыркнул Ионас. — Но голова отдавала, будто кто-то играет на колонках, которые спрятали в воду. И, Ада… — он замялся, — на наших сторожах кто-то ставит маяки. Я не утверждаю. Я говорю — вижу. Маленькие, гладкие, как капля.

Ада почувствовала, как внутренне собралась. Любые «маяки» под причалами — плохая новость. Особенно если они резонируют с чем-то, о чём не написано в городских инструкциях.

— Присмотри картинку, если будешь рядом, — сказала она. — И не режь их, если увидишь — пока не мы.

— Я черепахами не занимаюсь, — отмахнулся он, но голос стал серьёзным. — Скину, как смогу. И… осторожнее, да?

— Всегда. — Она отключила.

Лисицын нервно тяпнул кепку и ушёл в сторожку, пообещав держаться рядом, если нужно будет подписать протокол. Ада осталась с телом и водой. Управление городских безопасностей обычно присылало кого-то на место — Судмед, Фиксация, прессу, если они успевали прознать. Сегодня — ещё рано. И хорошо.

Она обошла причал. В поднутрении балки — лоснятся следы капель, вытравивших в пластилите дорожки. На одной сваи — заметки — чей-то тактильный маркер, оставленный, чтобы найти дорогу в туман: ребристый пластик, к которому приклеены две полоски белого стекла. Рядом — небольшой обрывлен кусочек ленты с печатью: «Отдел логистики. Ортосинт». И так — неожиданно — мир сузился до двух слов.

— Твой ящичный, — сказала она тому, кто молчал и лежал. — Видел, что-то несут. Или нес. Или шёл смотреть, как несут.

Она сделала две фотографии, протянула тестовую иглу для био-чипа в запястье, получила стандартный набор: чужой, без доковской регистрации, токен пустой. Либо он пришёл недавно, либо не хотел, чтобы его видели. Она отметила «неизвестный». Прислуга корпорации? Контрабандист? Или просто… тот, кто любил смотреть на воду.

— Пирс, — тихо сказала она, — и тишина. Ну да.

Она присела на корточки и прислушалась. Город был разволновал, но на уровне кожи — близко к воде — все равно дрожала низкая нота. Это раздражало. Это тревожило. И это… притягивало.

Ада всегда была скептична к рассказам про «песнь». Да, на Надире любили легенды. Да, у каждого своя причина. Но у неё были протоколы, приборы, показания и пули. И всё-таки… в этой ноте было нечто смутно знакомое. Как старый запах в квартире — не помнишь, что это, но знаешь: жить мешает.

Свет на воде, охотясь за тенью, развёл гладь. Под причалом, между чёрными ногами свай, пробежала длинная темная форма. Ада поднялась, сердце ускорило ход, руку тянет к пистолету — смешно, конечно, стрелять в воду, но привычка. Форма исчезла. Зато на мгновение воздух будто бы щёлкнул — плоско, как лопатка на воде — и нота сорвалась, потом вернулась, ещё ниже.

— Эй! — крикнул кто-то со стороны средних доков. Ада инстинктивно отступила на полшага, повернулась.

Это был худой парень с рыжим пучком под шапкой, который бегал тут уже год и считал себя связным между миром мотористов и миром людей, работающих бумажками. Он иногда был полезен, а иногда — просто шум.

— Не суйтесь под низ, детектив! — крикнул он, пытаясь улыбнуться. — Смотрели — там живет черт-флот! Я сегодня видел… — он взмахнул руками. — Блеск. Прямо под доской.

— Черта ты видел в зеркале тени, Кот, — Ада не удержалась от пряной привычки. — Иди, играй. Ничего не трогай.

Кот упёрся на пятки, и тут взгляд его упал на капсулу с кристаллом. Глаза стало длиннее и мягче — как у вора, увидевшего свечку.

— Это… — начал он.

— Это не игрушка, — сказала Ада. — Это улика. И если ты это видел у кого-то — у того кто умер или у того кто жив — ты мне расскажешь позже. Придёшь и расскажешь. Без лишних инструментов.

Кот кивнул, как будто ему дали конфету, и ушёл, напевая под нос. Ада уловила мелодию — слишком простую и слишком настойчивую. Она вспыхнула внутренне: люди начинают подхватывать ноту. Это плохо. Это всегда плохо.

Она дописала протокол, вызвала Фиксацию, отметила места кислотных следов, сделала общий план, оставила безопасный набор для Судмеда и закрыла капсулу с кристаллом на два замка. Потом — позволила себе минуту, сидя на бортике, смотреть на воду. Глаза привыкали к игре света, и под водой действительно прошло что-то — темное, упругое, как кабель, и — не рыба. Глубинники редко заходили в городскую черту, но раз за линию — значит, кого-то позвали? Маки? Песнь?

— У нас, значит, дело. — Ада сказала это громко, как заклинание, чтобы из воздуха соткалась привычная ткань: шаги, бумаги, звонки, улики.

Когда она поднялась, то заметила ещё одну мелочь. На обратной стороне ближайшей стойки, где кладут верёвки, были царапины — буквами, оставленными недавно, без размашистого порой дорезания. «Т-К». Коротко, как подсказка. Кто-то оставил метку. Может, этого и не совершил — может, просто дурак. Но Ада записала: буквы «Т», «К», латинкой. На свиток — «индивидуальная метка? возможно, Коронал?».

Коронал — орбитальный кольцевой узел — был слишком далёк, чтобы вставать в чьи-то подворотни. Но люди, что держали дела на земле, иногда носили обрывки его имен, как реликвии. Ада в это не верила. А верила она в следы.

Фиксация пришла быстро — двое в белом, один молодой, другой старший, они молчаливо пропустили Аду вперед. Она под чуткий шум воды передала им: «кислота», «кристалл», «субсонный фон», «слышали песню». Они кивали как по инструкции. Это на самом деле и было — инструкция. Ада не любила, но знала: без неё города падают, как мосты, от одного неправильного шага.

— Не оставляйте кристалл без экрана, — сказала она старшему. — Его пение, если оно есть, может активироваться. У вас развязка в машине?

— Развязка есть, — сказал старший. — Ещё ночью, говорят, в нижних доках людей тошнило.

— Тошнило? — Ада кивнула. — Составьте карту. Обед — не за счёт Управления.

Старший криво улыбнулся. Судмед, как всегда, делал свою работу так, будто это было чужое, и в этом было всё, что можно любить: ни жалости, ни пафоса.

Ада собиралась уходить, когда снова затопило ноту. Она задержала вдох и приложила ладонь к району сердца — как делают те, кто чувствует давление в глубине. Нота качнулась, коротко, как будто кто-то сверху… присел. И в этой качке — нежный, почти невесомый, щелчок. Её сканер, который она уже положила, подумал, загорелся, прорезал тонкую строку фонового анализа: периодичность — ровно к приливам. Время — совпадает. Прилив, песнь — точный цикличный голос.

— Песня, которую никто не услышал, — тихо сказала она, сдаваясь внутренней привычке давать имя вещам. — Но мы же не никто, верно?

Старая привычка — самоирония — спасала. Без неё она бы давно ушла работать на баржу, где всё проще: рыбу — поймал, продал, выпил. Но у неё были папки. И в одной из них с сегодняшнего дня показывались три слова: «Пирс и тишина». Дело открылось.

Она отошла от края, ещё раз обвела взглядом настил: едва заметное отпечаток в синеве — подошва обуви, чуть шире обычного, с нехарактерным рисунком — круги и узкие линии, будто сделано не для ходьбы по платформе, а для сцепления на что-то мягкое. Ада сделала снимок. В её внутренней картине мира это сходилось: человек из нижних доков, чужой, с кристаллом; странная обувь, кислотные следы; и песня, которую слышало не ухо, а кость.

На выходе из причала она встретила Талию Рен — журналистку, которая всегда появляется там, где надо, чуть раньше, чем её зовут. Талия улыбнулась так, как улыбаются люди, у которых есть новость, но они ещё не решили, кому её отдать.

— Не люблю город в раннее утро, — сказала она, — слишком честный. — Наклонилась к Аде, почти шепотом: — На орбите сорвали тендер. И это очень красиво. Потом расскажу. Но сейчас… — взгляд упал на кристаллическую капсулу, и на мгновение лицо стало серьёзным. — Ты слышала это?

— Что это? — Ада прищурилась.

— Тихий фон, — Талия не любила говорить прямо, но иногда не было выбора. — На записи, которую мне слили, он появляется в рекламных роликах Ортосинта. Сердце, говорю тебе. Они подают это как атмосферу. Но это — песня.

Ада улыбнулась так, что Талия прочитала в этом и ответ, и предупреждение.

— Я всё равно бы пришла, — сказала Талия почти вслух мысль. — Катер идёт на час позже. Я пойду, пока не начался обычный цирк. — Она кивнула на Фиксацию. — Потом — кофе. Ты расскажешь, как умер не наш человек. А я — как на орбите продают тишину.

— Попробуем, — ответила Ада.

Она ненавидела и любила такие утра. Мир становился пергаментом. На нём кто-то уже оставил вмятины. Ей нравилось проводить пальцем по этим линиям, пока они не складывались в карту. Карты приводили в места, где надо выбирать. Она не любила выбирать, но делала это лучше многих.

Отходя от пирса, она видела, как свет выходит на воду, как тень уходит в балку, как в глазах у Лисицына появляется хоть какая-то уверенность. Она знала: для него пирс — мир. Для неё — вход. И она, как всегда, пошла внутрь.

В Управлении ей придётся писать: «Бездонный Ров — нет, пока». «Ортосинт — да, возможно.» «Культ — неизвестно.» «Монстр — нет «свидетельств», но след присутствует.» Она улыбнулась в воздух. Иногда, чтобы жить, надо говорить «нет» своим собственным «да». Это и есть работа.

Но пока — она была просто человек на пирсе, с тишиной вокруг, кристаллом в сумке и нотами в костях. В городе, который никогда не был тихим, она наконец услышала тишину — и эта тишина оказалась песней.

И где-то под её ногами, под досками, под балками, глубоко, в воде, кто-то или что-то ответило ей лёгким шевелением. Как подсказка. Как приглашение. Как предупреждение.

Она не улыбнулась этой мысли. Она просто записала: «Начало».