Эхо в Эргосфере

Место действия: Станция дальнего наблюдения «Апогей-7», зафиксированная на геостационарной орбите над «Танцором» — нейтронной звездой, чья чудовищная гравитация диктует законы реальности в этом секторе. Это край изученного космоса, где свет далеких звезд кажется лишь воспоминанием, а вакуум нашептывает мысли о вечной изоляции. Здесь, в этой металлической скорлупе, подвешенной над бездной, «дождь» шел всегда. Разумеется, это была не вода — откуда ей взяться в мертвой зоне? Это была микроскопическая звездная пыль и ионизированный газ, захваченные магнитными полями станции. Они сгорали в верхних слоях защитного купола, расцвечивая обзорные экраны фиолетовыми и изумрудными сполохами, создавая иллюзию бесконечного ливня, который никогда не коснется кожи, но просачивается под нее, оставляя осадок необъяснимой меланхолии.

Я сидел в обзорном модуле, который экипаж цинично окрестил «Баром у края света». Зал тонул в полумраке, разбавленном лишь мерцанием приборных панелей и холодным свечением извне. В дальнем углу, уронив голову на скрещенные руки, спал инженер ночной смены — просто еще одна тень, ставшая частью интерьера, словно забытый экспонат в музее одиночества. За бронестеклом, занимая половину небосвода, вращался Танцор. Его гравитационное поле было столь мощным, что сворачивало свет далеких галактик в идеальное кольцо Эйнштейна — то самое «Большое колесо» из древних земных баллад, символ цикла, где ничто не заканчивается, а лишь перерождается в новую форму боли или надежды.

Черное небо действительно падало. Казалось, стоит лишь на миг отключить гравикомпенсаторы, и нас мгновенно сплющит, размажет по сингулярности. Сегодня было холодно. Не физически — климат-контроль держал стандартные двадцать два градуса, — а тем внутренним, абсолютным нулем, который наступает, когда ждешь неизбежного, чего-то, что уже произошло в твоём сердце, но ещё не материализовалось в реальности. Я ждал Герди.

В прошлом мы были пилотами-синхронизаторами. Наша задача — управление парными зондами, ныряющими в эргосферу Танцора, в ту область, где пространство-время закручивается в безумный вихрь, увлекая материю в небытие. Чтобы выжить там, наши разумы связывал нейроинтерфейс. Мы думали как единое целое, чувствовали как единый организм. Это был наш персональный рай. Больше, чем любовь, глубже, чем страсть — полное растворение границ «я». Я не знал, где заканчивается мой импульс и начинается её мысль. Мы были Солнцем и Луной этого сектора, идеально уравновешивающими друг друга в гравитационном балете. Наши пальцы, лежащие на пультах в разных кабинах, виртуально касались неба, которое было недоступно никому другому. Когда мы синхронизировались, я чувствовал её пульс в своём сердце, её дыхание в своих лёгких, и весь космос казался нашим личным танцполом.

Но три года назад случился «сдвиг». Гравитационная волна, пропущенная сканерами, ударила внезапно, как приговор. Мой зонд выбросило в штиль внешней орбиты, а Герди... её затянуло глубже. На несколько секунд она оказалась за горизонтом событий для моего восприятия, там, где время растягивается в вечность, где секунды превращаются в эпохи, а реальность искривляется, как свет вокруг чёрной дыры. Спасательные дроны вытащили её, совершив невозможное, рискуя всей станцией. Физически она была невредима — ни царапины, ни радиационного ожога. Но нейросвязь оборвалась. В миг разрыва я почувствовал, как часть меня онемела — будто душу ампутировали без наркоза. Часть её сущности осталась там, вмороженная в искаженное время, замороженная в осколках вечной мерзлоты пространства.

И вот, спустя три года реабилитации в Ядре Системы, она вернулась на «Апогей-7». Формально — для калибровки старого оборудования и завершения контракта с корпорацией. Но я видел, как сама гравитация Танцора уже шептала ей: «Уходи», отталкивая, словно однополярный магнит. Пневматика шлюза выдохнула с усталым шипением, как вздох уставшей машины. Она вошла. Тот же резкий профиль, напоминающий скульптуру из лунного камня, те же короткие темные волосы. Но, идя ко мне, она словно искажала воздух вокруг себя. Психосоматика, понял я. Мой мозг отказывался воспринимать её прежней — это было не визуальное явление, а реакция психики на то, что подсознательно чувствовала: она изменилась.

Она села напротив. Между нами стояли два стакана с синтетическим виски — янтарная ложь со вкусом ванили и дыма, не способная разогнать холод. Аромат витал в воздухе, но он лишь подчеркивал стерильную пустоту.

— Привет, Кай. — Её голос доносился будто из глубокого колодца, теряя обертоны по пути, эхом отражаясь от стенок.

— Ты вернулась, — ответил я. Слова весили тонну, тяжелее осмия, самого плотного металла во вселенной.

Я потянулся через стол, накрыв её ладонь своей. Я ждал искры, привычного статического разряда, предвещающего синхронизацию. Но ощутил лишь гладкую, отстраненную прохладу кожи. Словно осколок зеркала Снежной королевы попал не в глаз, а прямо в сердце. Мы больше не резонировали. Наши волны гасили друг друга в разрушительной интерференции.

Мы просидели час, перебрасываясь фразами о протоколах, о погоде на Земле, которую оба забыли, о мерцании звезд за окном. Каждое слово было ледяным кристаллом, падающим в пустоту, замерзая в воздухе, как капли в криогенной камере. Мы знали правду. Она дала мне ответ, даже не произнеся его. Это было самое громкое «Прощай» в моей жизни.

— Я не могу здесь оставаться, Кай, — наконец сказала она, глядя на вращение Танцора. — Здесь тишина звучит слишком громко. Рядом с ним... рядом с тобой... я чувствую себя призраком. Эхом в эргосфере.

— Я понимаю, — солгал я. Черное небо окончательно рухнуло, раздавив меня гравитацией потери.

Она встала и вышла. Шлюз закрылся с финальным щелчком, отрезавшим прошлое от настоящего.

Она ушла. Я остался один. Абсолютно один в этот вечер.

В баре повисла звенящая пустота. Только бармен-андроид монотонно протирал стойку тряпкой, которая скрипела по металлу, как старая пластинка, да та забытая фигура инженера в углу, слившаяся с мебелью. Время превратилось в вязкий гель, где каждая секунда растягивалась, как в релятивистском поле.

И тогда заиграла музыка. Может, сбой в алгоритмах андроида, а может, мрачная ирония корабельного ИИ запустила старый земной трек. Рваный ритм, меланхоличный вокал, пробивающий броню цинизма:

And when the big wheel starts to spin...
You can never know the odds...
If you dont play, you'll never win...
We were in heaven, you and I...

Я посмотрел на Танцора. Большое колесо вращалось, равнодушное к человеческим трагедиям. Мне нужно было движение. Статика убивала.

Я вышел на середину зала. Притяжение в 0.8G сейчас ощущалось как перегрузка при взлете, каждый мускул отягощен воспоминаниями. Я закрыл глаза. Сначала — лишь легкое покачивание, колебание в такт басу. Затем шаг. И внезапно я начал танцевать.

Это не было красиво. Это была кинетика отчаяния. Магнитные подошвы с глухим лязгом ударялись о палубу, разбивая тишину на осколки. Эхо разносилось по пустому залу, отлетая от переборок. Я двигался резко, ломано, подражая бешеному вращению нейтронной звезды за стеклом. Руки чертили в воздухе траектории вспышек гамма-излучения, ноги выбивали ритм, имитируя пульсары. Я пытался вытоптать из себя память о её прикосновении, которое стало теперь просто физикой, лишенной магии. Пот стекал по лицу, смешиваясь с солью слёз, которых я не замечал.

Я танцевал за нас двоих, за тот «рай», что мы потеряли в гравитационном колодце. Каждое резкое движение сжигало воспоминания, превращая душевную боль в чистую энергию. Я кружился, пока перед глазами не поплыли круги, пока холод в груди не сменился жаром перегретого реактора.

Музыка стихла. Я замер, жадно глотая воздух. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Боль не ушла, но она закристаллизовалась, превратившись в шрам — хронический, но совместимый с жизнью.

Я подошел к окну. Танцор продолжал свой вечный пируэт, равнодушный к человеческим драмам.

— Прости, малышка, — прошептал я холодному бронестеклу. — Ты была моим Солнцем и Луной. Я никогда не забуду тебя. Но теперь мы просто два астероида, разминувшихся в пустоте.

I'll never get over you, you'll never get over me.

Шорох за спиной заставил меня обернуться.

Инженер в углу не спал. Грохот моих магнитных ботинок разбудил его. Он сидел, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он видел всё — от немой сцены прощания до моего безумного танца. В его взгляде читался не страх, а благоговейный транс свидетеля, случайно подсмотревшего что-то пугающе интимное, как рождение сверхновой из хаоса. Напоминание о том, что даже в ледяной изоляции космоса мы никогда не бываем по-настоящему одни.