Эхо в вечности

Несбыточная мечта человечества — бессмертие. В погоне за этим мифическим даром люди стирали с земли не только города, но и державы. Его жаждали шаманы, алхимики, короли, учёные. Во все эпохи его желал каждый. Но только я нес бремя этого проклятия на себе.

Люди мечтают о нём, как дети мечтают о сладостях: не зная, что за сладостью следует тошнота, а за вечностью — скука.

Большинство из тех, кто кричит: «Хочу жить вечно!» — не знают, чем заняться на выходных. Они смотрят в экраны, листают пустоту, ждут, пока кто-то решит за них, куда пойти, что съесть, кого возненавидеть. Этим людям не нужна вечность.

Я прожил миллионы жизней.

Когда-то мне забавно было называть себя перед людьми именем Кинто — анаграммой слова «никто». Позже я понял, что имя — это просто ярлык для тела, а тела у меня сменялись часто. Иногда — по моей воле. Чаще — вопреки ей. Я умирал от меча, чумы, пули, старости, любви (это самое коварное оружие), от скуки — особенно от скуки. И каждый раз, как только гас свет, я мгновенно просыпался в новом теле, с новой памятью, но со старой душой — той, что уже видела всё, что можно увидеть, и поняла: ничто не имеет смысла, кроме конца этого самого смысла.

Сначала я пытался убивать себя. Быстро, честно, без пафоса. Но мир упрямо отказывался умирать вместе со мной. Люди множились, как бактерии в чашке Петри, радуясь каждому новому дню, будто он — чудо, а не очередной виток колеса. Я убивал сотни — рождались тысячи. Убивал города — строились новые. Я начал понимать: проблема не в людях. Проблема — в жизни как таковой. В её упрямом, слепом, жадном стремлении продолжаться любой ценой.

И тогда я перестал бороться с собой.

План созрел не сразу. Он зрел медленно, незаметно, но неотвратимо. Я ждал нужной эпохи. Ждал, пока человечество само выковыряет из недр планеты средства для собственного уничтожения. И оно не подвело. Оно создало оружие, способное стереть не только цивилизацию, но и саму возможность жизни на планете. Люди строили машины, что жрут воздух, воду, почву, — и радовались, называя это «прогрессом». Я тоже радовался.

Вскоре человечество разделилось на два лагеря — Федерацию Орхеи и Империю Селмар. О боги, как же они ненавидели друг друга! С такой страстью, будто в этой ненависти был смысл их существования. Человечество всегда умело ненавидеть.

Оставалось только подтолкнуть их.

Я стал политиком. Потом — стратегом. Затем — президентом Орхеи. Мне понадобилось сорок лет, чтобы встать у руля. Сорок лет интриг, предательств, лжи, убийств. Я улыбался на встречах с селмарскими послами, зная, что их дети уже мертвы — в моих снах. Я подписывал мирные договоры, вкладывая в каждую строчку семя войны. Я говорил о будущем, о детях, о надежде — и смеялся про себя, потому что знал: у этого мира нет будущего. И это — моя заслуга.

Последний день настал тихо. Без фанфар. Без драмы. Просто — кнопка. Две кнопки, на самом деле. Одна — в моём бункере под горами Орхеи, другая — в руках императора Селмара, которого я убедил, что я его враг, а не соучастник. Мы нажали почти одновременно.

Я стоял у панели с бокалом старого виски в руке — последнего напитка на Земле, возможно. На экранах вспыхнули города. Сначала столица Селмара — белокаменная, гордая, с башнями, что касались облаков. Потом Новая Орхея — мой город, мой трон, моя клетка. Потом всё остальное. Огонь поглотил континенты. Атмосфера загорелась. Океаны вскипели. Жизнь — вся, до последней споры, до последнего червя под камнем — начала умирать. Я чувствовал это. Как будто кто-то вырвал из груди не сердце, а нечто большее. Мне ли не знать.

И тогда — тишина.

Я дождался. Ту самую, что ждал вечность.

Мгновение, второе, казалось что я вот-вот снова проснусь. Что снова начнётся. Но… нет. Только тьма. Глубокая, как забвение. Без снов. Без боли. Без надежды. Я мысленно улыбнулся. Наконец-то. Конец циклу. Конец мне.

Прошла минута.

Я открыл глаза.

Надо мной — небо. Голубое, чистое, без единого следа пепла. Ветер шелестел листвой. Где-то пел соловей — или нечто, очень на него похожее. Я лежал под деревом с серебристыми листьями, в соломенной шляпе, в простой рубашке из грубой ткани. Руки — молодые. Сердце билось ровно. Мир был цел. Жив.

Я сел. Огляделся.

Поля. Деревня вдали. Люди в полях. Их лица сразу показались мне необычными: слишком правильные черты, слишком спокойные глаза. И небо… небо было другим. Звёзды были видны даже днём.

Смех подступил к горлу. Горький, как яд.

Я думал, что уничтожил всё. А на деле — просто перескочил в следующую клетку. Как крыса в лабиринте, что думает, будто нашла выход, а на самом деле — только новую стену.

Бессмертие не убить. Оно — не свойство тела. Оно — свойство внимания. Пока кто-то помнит, чувствует, страдает, пока кто-то существует — я буду возвращаться. Даже если убью всю жизнь во Вселенной, найдётся ещё одна Вселенная. И ещё одна. И ещё.

Я снял шляпу. Провёл рукой по лицу.

«Ну что ж, — сказал я вслух, — похоже, придётся начинать заново».