Эхо ветров

Неподвижно застывшая, боясь лишний раз вздохнуть, Дороти приложила ухо к двери, пытаясь услышать, о чём толкуют мужчины, собравшиеся в комнате. На дворе было начало марта, снег только-только начал сходить, и морозы, пускай уже и не такие сильные, по-прежнему давали о себе знать, налетая посреди ночи, а порой и в такие погожие дни, как этот.

Проходившие мимо люди неодобрительно поглядывали на мнущуюся у порога дочурку Габриэля Леннокса, но сказать ей что-либо, сделать замечание или отчитать никто так и не решился. Весною 1836 года в Форт-Бенте проживало тридцать шесть человека, и у каждого из них нашлись дела куда более важные, чем поучать юную негодницу.

- Товар хороший… что дашь взамен… ладно, по рукам…

Дороти явственно различала хриплый, прокуренный бас отца, гундёж мистера Крамера и шепелявый голосок Майкла Эбботта, но, переплетаясь с ними и в то же время выделяясь, звучали голоса иного толка, говорящие на языке, который Дороти не знала. Иной раз слово брал кто-то другой, чей английский был не совершенен, но понятен, и Дороти оставалось только даваться диву, как необразованный человек из прерий настолько хорошо овладел их языком.

Индейцы наведывались в Форт-Бент раз в несколько недель, иногда чаще, принося с собой кожу, меха и шкуры. Только они могли подстрелить зверя так, чтобы драгоценный мех не пострадал, а сыромятная кожа выходила у них до того мягкой, что её стелили на постель заместо перины, которую в покинутой Богом местности, совсем как эта, днём с огнём не сыщешь.

Эти люди, носившие в волосах перья и причудливые бусины, а штанам предпочитавшие – подумать только! – набедренные повязки, знали прерию лучше, чем свои пять пальцев, знали, где и когда какое животное искать, но свои таинства чужакам не доверяли. Зато они с огромным удовольствием обменивали свою добычу на ружья и порох, в ходу же была металлическая утварь и табак. Поселенцы форта называли это торговлей, сами индейцы – достойным обменом, и никто не оставался в обиде.

Дороти поняла, что задержалась непозволительно долго, когда пальцы начали коченеть от холода. На ней был тёплый полушубок, сшитый из лисьих шкурок, но перчатки оказались неосмотрительно позабыты, когда Дороти кинулась выполнять поручение отца.

- Ну наконец-то! – очевидно, Габриэль Леннокс только что заключил выгодную сделку, потому как не принялся бранить припозднившуюся дочь, стоило той переступить порог. В противном случае Дороти бы неслабо досталось – ругаться её отец ой как любил, хотя кулаки распускал в редких случаях, и то лишь тогда, когда тот, кому он намеревался «набить морду», имел между ног орган, необходимый для продолжения рода. Её саму отец тоже никогда не бил – так, замахивался пару раз, хлебнув лишнего, зато потом извинялся – не слёзно и отнюдь не на коленях, но от всего сердца – и стремился изо всех сил загладить свою вину.

Внутри помещения было куда теплее, чем снаружи, но Дороти поспешила укутаться в полушубок так, как будто бы угодила в самую настоящую метель; отец ясно выразился, когда говорил, что перед индейцами она не должна «мотать своими прелестями», в том числе шеей и запястьями. Зря она, всё-таки, решила обойтись без шарфа; впрочем, воротник полушубка был достаточно высок, чтобы не оставить воображению никакого простора, а если бы в чьей-то голове и возникли бы греховные мысли, то Дороти не собиралась провоцировать их и тем более поощрять. Она просто оставит еду и питьё и ускользнёт прочь, как мышка, присутствие которой в их собственном жилище отец упорно игнорировал, до тех самых пор, пока посреди ночи та не пробралась к нему в постель и не цапнула на большой палец.

На сей раз индейцев было трое. Двое из них сидели прямо напротив отца и мистера Крамер с Майклом, а третий, которому стула не досталось, стоял за спинами соплеменников, точно рыцарь, несущих караул и охраняющий покой господ. Возможно, использовать подобное поэтичное сравнение по отношению к дикарю было неуместно – уж слишком он отличался от златокурых защитников слабых и отверженных, заполонивших страницы любовных романов и воспеваемых в балладах, - но проскальзывало в его орлином профиле нечто благородное, нечто, что авторы, вне зависимости от эпохи, непременно вознамерились бы описать и превознести.

Мужчина вдруг поднял голову, оторвавшись от созерцания носков своих мокасин, и посмотрел прямо на неё из-под чёрных ресниц, столь густых, что любая девица бы обзавидовалась – и Дороти не стала исключением. Не зря, ох не зря сам великий Шекспир писал, что дьявол умеет принимать приятный облик! Если бы только Дороти раньше прочитала «Мера за меру» (чего, увы, никак не могло произойти, ибо книги в Форт-Бент попадали редко), то она бы знала, что зло зачастую скрывается за маской благочестия – как бездумно поступил отец, скрывая от неё эту непреложную истину! – но, увы, дьявол успел предстать перед ней раньше, успел завлечь и заинтересовать.

Поймав на себе её взгляд, индеец неожиданно подмигнул, и от подобной незамеченной более никем наглости Дороти на мгновение растерялась, приоткрыв уста в неприятном изумлении.

Он запомнил её!

- Ну чего ты там застыла? – рявкнул отец, и Дороти, едва не подпрыгнув на месте, поспешила опустить поднос на стол.

Сделать это было непросто, ибо индейцы не стали церемониться и делать вид, что ценят порядок – вся поверхность стола оказалась завалена шкурами, как нынче зимой метель занесла форт; тогда всем мужчинам пришлось, засучив рукава и забросив на плечи лопаты, откапывать стены и ворота, отказывавшие открываться под тяжестью снега.

Благо, Дороти идти на подобные ухищрения не пришлось. Она сдвинула несколько шкурок зайцев, уместив поднос на самом краю, и замерла в нерешительности, не зная, куда поставить тарелки и оловянные кружки. На выручку Дороти неожиданно пришли индейцы: едва умещая свой товар в руках, они расчистили для неё стол, но не бросили его на пол, как можно было ожидать, а бережно опустили, точно обращались с живыми зверьми. Впрочем, о милосердии речи не шло – откуда ему взяться, если они же сами, собственными руками, ласок, лис и горностаев и переловили?

Кружек было только четыре – больше Дороти не нашла, - причём три из них сразу схватили отец, мистер Крамор и Майкл, умудрившийся едва не расплескать содержимое на стол. Он явно нервничал – быть может потому, что «старик», как Майкл непочтительно называл своего отчима, впервые допустил его до ведения дел с индейцами. Достижение это представлялось Майклу серьёзным и, пускай Дороти и не могла взять в толк, чего же столь важного представляла собой простая деловая встреча, коих впереди будут ещё десятки, она бы вполне сумела за него порадоваться, если бы не одно единственное прикосновение.

Найти в форте человека с ладонями, не огрубевшими из-за тяжёлой работы, было задачей почти невыполнимой – даже у Дороти мозоли не сходили с рук, ведь бельё, как известно, само себя не постирает, а это самое «почти» выпадало на долю Майкла Эббота. Одному Богу известно, как же вышло так, что у пасынка мистера Крамора, который, в свою очередь, без устали строгал дерево каждую свободную минуту, когда не прикладывался к бутылке, руки были словно у кисейной барышни, но, когда мягкие подушечки будто невзначай коснулись тыльной стороны её ладони, приятного в этом не оказалось ни на грамм. Смертельного, впрочем, тоже, потому Дороти с чистой совестью проигнорировала и столь невинный на первый взгляд жест, и последовавший за ним щенячий взгляд Майкла, полный молчаливого заискивания.

Стоявший в тени индеец сощурил и без того узкие глаза, и вот его взгляд, острый, точно наточенный нож, её покоробил. Не по себе стало Дороти ещё и от того, что из-за чёрных глаз, бездонных, как два колодца, она была не в силах понять, кому же полагается пристальность мужчины: Майклу или ей. Ежели второе, то неужто индеец затаил на неё обиду до того глубокую, что намеренно вонзал под кожу десятки неосязаемых игл? Да быть такого не могло! Они пересеклись всего-то два раза (самый первый, тот, от которого кровь приливала к щекам, память благополучно от Дороти сокрыла) и в каждый из них Дороти вела себя настолько вежливо, до такой степени любезно и предупредительно, что даже обожаемый ею мистер Дарси не нашёл бы, к чему придраться.

- Ох, славно-то как! – протянул извечно ворчливый Крамер, мигом разомлев от хорошего вина – его раздобыть в форте было ещё труднее, чем книги, - и откинувшись на стуле. Никакой ремень не мог скрыть его выпирающий живот.

Дороти полагала, что четвёртая кружка достанется индейцу, сидящему к ней ближе всех, однако тот, даже не пригубив горячительного напитка, передал кружку своему соседу – тому, чьи волосы были заплетены в две длинные девичьи косы, - при этом почтительно склонив голову. Ей сразу же подумалось, что он, должно быть, главный среди них – иной причины, почему дикарь из прерий вдруг продемонстрировал зачатки этикета, представ в лучшем свете, нежели его лишённый стула соплеменник, Дороти просто не могла представить.

- На вкус как моча, - высказался краснокожий с двумя косами, оставшись непонятым никем, кроме своих соплеменников.

Сосед его фыркнул, скрыв смех за усердным покашливанием, заставившим сидевшего напротив Крамера откинуться назад. Дьявол с длинными ресницами улыбнулся краешком губ.

- Чего он сказал? – спросил Габриэль, выжидательно уставившись на последнего.

- Третий Воин говорит, что вино кисловато, - перевёл тот, и Дороти поняла, что голос именно этого мужчины отчётливо выделялся среди прочих, пока она бессовестно подслушивала у двери. Странный это был голос: не низкий и не высокий, не громкий и не тихий. Бархата, коим должен обладать каждый главный месье романа, в нём не слышалось, как не слышалось в нём насмешки.

А ведь Дороти знала, знала, насколько он может быть едок и глумлив! Испробовала это чувство на собственной шкуре и целый день ходила, словно изгвазданная помоями. Ох, не хотелось ей об этом вспоминать, и вот нате тебе, пожалуйста!

- Кисловато?! – взъелся Крамер, едва не подскочив на месте: Майкл вовремя схватил спинку стула, не давая тому упасть. – Да что он понимает в хорошем алкоголе? Сами-то небось дождевую воду из лужи лакаете, а наше пойло дерьмом поливаете?

- Уинстон, замолчи, чёрт тебя дери! – заскрежетал зубами Габриэль, сетуя, что сидит далековато от Крамора и не может дать ему хорошую затрещину. С приятелем он был целиком и полностью солидарен, да только упустить столь богатый улов ой как не хотелось; а охаять краснокожих можно и потом, за кружкой напитка более благородного, не чета той бурде, которую он поручил Дороти подать к столу.

Габриэль посмотрел на Дороти, без дела мнущуюся с пустым подносом в руках. Взмахнул головой и та, поняв всё без слов, поспешила послушно удалиться, сунув поднос под мышку. Умная девочка, смышлёная. Вся в него.

Индейцам было всё равно, есть ли Дороти в комнате или нет её, и то было хорошо, даже прекрасно: слухи-то распространяются быстро, и то, что дикарям белые попки и светлые волосы зачастую приходятся по душе гораздо больше, чем приевшаяся шкура жены, знали все.

Впрочем, в стенах Форт-Бента свою похотливую сущность они держали в узде – ненадолго даже могли сойти за приличных людей, - и дела вели чисто, что среди порядочных торговцев приравнивалось к такой же редкости, как свободный негр на юге. Габриэль не был уверен, стоит ли ему благодарить святую индейскую наивность или самого Уильяма Бента, годом ранее женившегося на дочке какой-то местной важной шишки. Конечно, даже если бы этот брак не состоялся, Форт-Бент – единственная связь между белыми и красными на многие мили вокруг, даром, что существует всего три года, и отказ от сотрудничества или, ещё лучше, попытки мутить воду обошлись бы индейцам гораздо дороже, чем всем жителям форта вместе взятым.

У самой двери Дороти вдруг вспомнила о манерах, за отсутствие которых её обязательно бы пожурила покойная матушка. Правда о том, что любезничать нужно и с индейцами, она тактично умалчивала – как и о многих других вещах, способных негативно повлиять на хрупкое душевное равновесие дочери, навроде того, что происходит в первую брачную ночь, - так что зачастую Дороти приходилось самой додумывать и заполнять недостающие части.

Она развернулась, тряхнув прехорошенькой светлой головкой, так что несколько прядей упали ей на глаза. Обычное дело – Дороти выверенным движением заправила их за уши.

- До свидания, и спасибо за такой отличный товар.

А потом быстро скрылась за дверью, чувствуя странную смесь облегчения и досады. Дороти всегда становилось не по себе рядом с незнакомцами, особенно с незнакомцами такого толка, позволяющим себе бесстыдно рассматривать её своими узкими глазами, чёрными настолько, что не различишь зрачка.

Но, быть может, индеец и не имел в мыслях ничего предосудительного?

Дороти задалась этим вопросом тем же вечером, когда нарезала скудные остатки овощей для похлёбки. Пускай она и считала, что весьма недурна собой (особенно носик у неё был сущим загляденьем – маленьким и аккуратным), всё же у того человека могли найтись и иные причины, чтобы почтить её своим нежелательным вниманием, и Дороти не знала, что было хуже: терпеть на себе маслянистый взгляд или осознавать, что она села в лужу перед кем-то, вроде него. Не ему было осуждать её за неподобающее поведение, но, Боже, какой же она испытала стыд!

Об одном только воспоминании о том позоре кончики ушей Дороти сделались горячими, как пирожки, только что вынутые из печи, а в горле запершило. Она поискала глазами оловянную кружку – воды в ней оказалось на самом донышке, и Дороти осушила её в один глоток. То были остатки от недавно ещё полного ведра, которое она набрала только вчера, и ненадолго тоскливые мысли о том, что её опять придётся идти к колодцу, затмили все прочие.

Но лишь ненадолго.

Когда похлёбка в котелке забурлила, подгоняемая нетерпеливыми возгласами миссис Алвин, настаивавшей, что Дороти слишком долго занимала плиту, а ей, между прочим, давно пора кормить супруга ужином, Дороти с раздражением подумала, что она слишком криклива и взбалмошна, что мистер Алвин вполне мог бы сегодня довольствоваться и сырой картошкой, и вообще, не стыдно ли ей, интеллигентной женщине, устраивать балаган на ровном месте – а ведь даже её индейцы столь вызывающего поведения себе не позволяли!

Самого молодого Дороти в расчёт не брала, а злость на охаявшую её миссис Алвин пересилила былое возмущение, и чувство это не покидало Дороти ни когда она разливала похлёбку по тарелкам и молча ела, по привычке не глазея по сторонам, ни когда уселась за вышивание, надеясь тем самым успокоиться и привести мысли в порядок.

Иголка плясала на белом полотне, так и норовя уколоть палец непривычно рассеянной хозяйки, а под руку с ней вытанцовывала нитка. Желанное умиротворение не приходило, и в конце концов Дороти отложила шитьё, как символ безвозвратно утраченного спокойствия.

Сон той ночью пришёл к ней на удивление быстро, но был обрывочным и бессвязным, полным каких-то отвратительных и совершенно непристойных картинок, сменявших друг друга нестройным рядом.

Проснувшись на следующее утро в первыми лучами солнца, смущённая и липкая от пота, Дороти уже не могла вспомнить всех образов, которые подкинул ей Морфей, и то принесло ей небывалое облегчение, ибо сохранившееся в памяти отрывки сна были до того неприличны, что её бросало в дрожь от одной только мысли: кто-то может прознать об этом сраме.

- Господи, помилуй мою душу! – залепетала Дороти, спрятав пылающее лицо в ладонях. – Прости рабу свою и помоги ей не сойти с истинно верного пути!

И Господь внял ей, как не внимал уже давно ни одной живой душе, взывавшей к Нему с молитвами и просьбами.

Так начался исход Доротеи Мари Леннокс, дочери Гавриила, внучки Иосифа. Исход, длинною в долгие годы, которому предстояло завершиться на земле великого народа.

II

В следующий раз «её» индейцы посетили форт через две недели. К этому времени Дороти уже знала, что Две Косы (девушка упорно продолжала называть его так по собственной прихоти, хотя и запомнила настоящее имя) происходили из племени шайеннов, и что отец с мистером Крамором и Майклом выгодно обменяли не только меха, шкуры и кожу, но и несколько пар рогов бизонов и три изумительно вырезанные курительные трубки на мешок муки, два фунта сахара, перемешанного с песком, и столько же пороха, две коробочки с табаком, банку кофе и четыре карабина, которые, по словам довольного сделкой отца, уже разваливались на части и вряд ли бы выдержали больше, чем один-два заряда. Наведывались в Форт-Бент и арапахо, за которыми Дороти наблюдала издалека с любопытством куда меньшим, чем за шайеннами. Сами арапахо, впрочем, интересовались окружавшими их белыми едва ли больше, чем пылью на дороге, стремились побыстрее сбыть свой товар и столь же спешно убирались восвояси, хотя палками их никто и не гнал, а злыми словами хаяли разве что за спиной.

Дозорный кинул клич в тот самый момент, когда Дороти силилась поднять ведро из колодца. Порой ей приходилось проделывать подобный трюк по нескольку раз на дню, так что руки её, некогда слабые и худосочные, волей-неволей привыкли к тяжёлому труду и обросли мышцами, но всё же неизменно ныли от перенапряжения.

В этот раз индейцев было больше – Дороти насчитала не меньше десяти. Нестройной вереницей они проехали через тяжёлые бревенчатые ворота; за каждым из них, помимо ездовой лошади, на привязи шла другая, навьюченная и нагруженная.

Жители Форт-Бента повысыпали на площадь, как песок сквозь сито - разом и нетерпеливо. О масштабности каравана их предупредили заранее; две недели назад не всем удалось урвать свой кусок, заблаговременно оттяпанный Габриэлем Ленноксом, и теперь те, кому ничего не досталось, были готовы вырвать вожделенные шкуры из рук охотников – вряд ли те смогли бы оказать сопротивление и уйти живыми после: несущие караул мужчины не спускали с чужаков пристального взгляда, держа ружья наготове. К счастью, пока что пускать их в ход против «деловых партнёров», как с издёвкой называл индейцев отец Дороти, не приходилось.

Дороти увидела его первой.

Дьявол с длинными ресницами ехал одним из последних, то и дело поправляя висящий на плече карабин – один из тех, что отдал им Габриэль, – и внимательно оглядывался по сторонам, словно кого-то выискивал.

«Неужто меня?» - пронеслось у Дороти в голове и точно – индеец остановил взор своих чёрных глаз на ней, скользнув от края юбки до самой макушки.

Дороти вдруг нестерпимо захотелось пригладить взлохмаченные волосы, которые нынче она заплела в небрежную косу, поскольку не нашла достойного повода прихорашиваться. Отцу было плевать на её внешний вид, пока исправно выполнялись домашние обязанности, а мнение других на этот счёт заботило Дороти едва ли меньше, чем кукушку собственные птенцы.

"Да что же я творю!" - одёрнула себя Дороти, поймав себя на том, что рассматривала собственное отражение в воде. - "Нашла, для кого наводить красоту - для индейца!"

Она в последний раз придирчиво взглянула на себя, оттирая с подбородка незамеченное прежде, но крайне бросающееся в глаза сейчас пятнышко сажи с подбородка, глубоко вздохнула, приподнимая ведро с деревяного ободка колодца – ох и тяжёлое, зараза! – и неспешно поплелась в сторону комнаты, которую делила с отцом и бездетной парой средних лет.

Дороти не сразу услышала приближающийся топот, а когда всё же услыхала и обернулась, то было слишком поздно: дьявол с длинными ресницами возвышался над ней на своей лошади пинто, и Дороти с мимолётным изумлением отметила, что наездник обходился без седла, покрыв спину скакуна цветастым ковром.

- Приветствую, - первым обратился он к ней, и девушка поняла, что совершенно неприлично пялилась на него, точно на воскресшего Лазаря.

Забавно, однако, как они поменялись местами.

- Доброго дня, - отмерев, всё же поздоровалась Дороти.

Остальные его соплеменники собрались у барака, принадлежавшему Уильяму Бенту и его жене – тоже индеанке из шайеннов, на которой он женился несколькими годами ранее. Её звали Женщина-Сова, она была ладно сложена и немного понимала по-английски, но по-прежнему сторонилась белых людей, не считая мужа. Частенько она покидала форт, чтобы навестить близких, оставшихся в родном поселении, но неизменно возвращалась, а мистер Бент и не думал ограничивать её свободу.

Постояли молча. Дороти полагала, что вот сейчас индеец потеряет к ней всякий интерес, развернёт коня и поспешит присоединиться к остальным шайеннам, но тот, к её небывалому удивлению и нарастающей панике, вдруг спрыгнул с жеребца прямо перед перед ней. Не успела Дороти пикнуть, как ведро исчезло из рук, заставив её ошеломлённо воззриться сначала на свои натруженные ладони, пересекаемые красным следом от металлической дужки, а потом на индейца.

- Ну? – нетерпеливо спросил он. – Куда нести?

- Куда нести? – растерянно переспросила Дороти, а потом неопределённо махнула рукой. – Да вон туда, домой… Ах, ты, Господи! – резко спохватилась она. – Простите, не нужно себя утруждать! Вы, наверное, заняты, я сама справлюсь…

Должно быть, со стороны это выглядело донельзя забавно: едва доставая ему макушкой до плеч, Дороти крутилась вокруг наглеца, стараясь выхватить из его рук злополучное ведро, а тот задирал его высоко над головой, точно ведро ничего не весило, и при этом ухитрялся не пролить ни единой капли.

- Угомонись, анова́!

Дороти не послушалась, вся взмокшая и раскрасневшаяся, пытаясь достигнуть заветной цели, когда вдруг ноги подвели её, и она до безобразия нелепо споткнулась о носок собственных ботинок. Девушка взвизгнула, зажмурилась, готовясь к падению, но того не последовало: сильная рука обхватила её за талию, прижимая к поджатому телу.

Весеннее солнце лишь только-только начало радовать всё живое своим теплом, Дороти так и вовсе до сих пор ходила в лисьем полушубке, но что-то неумолимо подсказывало ей, что причиной внезапно охватившего её тело жара был не мех, и даже не стрекозиное прыганье.

Дороти никогда не находилась к мужчине так близко – отец был не любителем телячьих нежностей, ограничиваясь ласково-неловким трепом по плечу, а о том, чтобы подпустить к себе кого-то столь же близко, не могло быть и речи.

Сердце в груди гулко забилось, кровь прилила к щекам пуще прежнего, и Дороти была уверена, что выглядит теперь как переспевший помидор. Ей следовало оттолкнуть его, вывернуться, она должна была это сделать, но мир перед глазами закружился, точно она впервые в жизни опьянела, и Дороти застыла - замерла, будто обернулась ледяной статуей, и в тот же миг пожелала растаять, только бы выйти из принеприятнейшей ситуации если не сухой, то хотя бы с остатками сохранённого достоинства.

На них поглядывали: недобро, осуждающе, и Дороти вмиг сделалось дурно. Какая же отвратительная молва теперь пойдёт о ней?

Дозорные на крышах предупреждающе подняли ружья, и Дороти едва успела махнуть им рукой, показывая, что угрозы нет.

- Живо отпушти её!

Дороти дёрнулась, подобралась, услышав негодующий возглас, который при всём желании не могла воспринимать всерьёз, как и его обладателя. Возможно, вызывай в ней Майкл Эббот хоть какое-то уважение, и Дороти непременно бы почувствовала укол совести из-за того, что позволяет себе потешаться над его шепелявостью, но уважения не было, а, значит, и муки совести, как таковые, отсутствовали. Поразительно, как легко могло житься без них!

- Я тебе что шказал! Отойди от неё, крашнокожий ублюдок!

Дороти ахнула, а заодно подумала, не стоило ли начать сколачивать для Майкла гроб; в конце концов, индейцы славились своей горячей кровью, а подобное оскорбление запросто могло бы привести к бойне.

Рука шайенна отпустила её талию, а вместе с ней исчезло то странное тепло. Дороти вдруг стало зябко, хотя солнце находилось в зените, а полушубок всё ещё был на ней. Индеец смотрел на раздувающего ноздри Майкла, и Дороти ожидала, что вот сейчас он достанет свой охотничий нож и кинется на бедолагу, сняв с него скальп, но этого не произошло.

Эббот был долговяз и худ, выше почти всех мужчин в Форт-Бенте, но шайенн и бровью не повёл. Дороти тщетно пыталась прочитать его эмоции, вглядываясь в точёный профиль, но замечала лишь черты, которые ускользнули от её внимания ранее: едва заметный шрам под левым глазом, рассекающий кожу под таким углом, словно из уголка его глаза катилась одинокая слеза; никакой лишней растительности на лице, зато брови густые, постепенно сужающие к кончику. Будто бы одних длинных ресниц для сравнения с женщиной было мало, в ухе у него поблёскивала золотая серьга.

Дороти на миг даже сделалось завидно - у неё-то не было никаких украшений, кроме обручального кольца матери, вопреки всем усилиям потемневшего от времени. Потом заместо зависти пришло озарение - да она ведь любовалась им, индейцем, дикарём, дьяволом! Хуже этого открытия было лишь то, что ангел, обязанный защищать её от соблазна, сегодня был необычайно тих, зато демон с левого плеча неустанно нашёптывал: нет в твоих мыслях ничего предосудительного, так и должно быть, дитя моё, так и должно быть. Оглянись, посмотри вокруг - разве может кто-то сравниться с ним?

"Может, ещё как может!" - в сердцах воскликнула Дороти, кипя от смущения и негодования, а демон лишь посмеялся.

- Как же я отойду? – ехидно спросил индеец, но во взгляде его было сталь. – А кто поможет донести ведро?

- Я это шделаю! – заявил Майкл и большими шагами решительно направился в их сторону, пока сжатые в кулаки руки раскачивались вдоль тонкого туловища.

Он явно пытался выглядеть мужественнее, чем когда-либо, и от этого смотрелся ещё более нелепо, чем свинья в мундире. Совесть Дороти по-прежнему молчала.

- Правда? – усмехнулся индеец. – А, может быть, девушка этого не хочет?

- Не неши чушь! – огрызнулся Майкл. – Дороти, милая, пойдём шо мной, нечего вошпитанной мишш делать в обществе вшяких… менее вошпитанных личноштей.

Дороти могла поступить по-разному, поступившись совестью, моралью и всеми известными возвышенными чувствами, которые только знакомы порядочному человеку. Более того, она точно знала, как ей следует поступить, и как поступать определённо не должно́.

Лёгкий ветерок всколыхнул её волосы, ласково пощекотав беззащитно открытую шею. Он беседовал с ней, шелестел кронами деревьев и высокой травой; говорил теми звуками, которые не услышишь ни в форте, ни в его окрестностях, хоть обойди всё взад и поперёк, стирая обувь в песок.

Дороти застенчиво улыбнулась воспрявшему было духом Майклу, но вместо того, чтобы пойти ему навстречу, шагнула назад, прямиком за широкую, будто горный хребет, индейскую спину. Победоносная улыбка Майкла увяла, едва успев расцвести.

На паренька сделалось жалко смотреть: плечи его опустились, лицо побледнело, нижняя губа дрожала - того и гляди сейчас ударится в слёзы. В конце концов, ему было всего шестнадцать, а в этом возрасте любая, даже самая незначительная неудача, воспринималась особенно тяжко.

- Прости, Майкл, но этот джентльмен первым предложил мне помощь. Отказаться будет просто невежливо. Я уверена, ты понимаешь, - она склонила голову набок и захлопала глазками, как всегда делала их соседка, Беатрис Денви, когда хотела что-то от своего мужа. Сил противиться ей у бедолаги, как правило, не находилось. – И, будь так добр, не смей называть меня «милой». Разве мы настолько близки, чтобы ты мог позволить такую вольность?

- Н-но… но я ведь…

Майкл оборвал себя на полуслове, бездумно уставившись под ноги, на грязные ботинки, которые мать накануне не успела вычистить, а потом вдруг резко развернулся и практически побежал прочь, словно за ним гналась стая голодных волков.

Шайенн присвистнул.

- А вы умеете разбивать сердца, мисс, - протянул он, и Дороти показалось – краем уха, всего на краткий миг, - что в голосе его проскользнуло довольство.

- Мне жаль, что так получилось, - честно призналась Дороти. – Но Майкл просто не понимал иначе! И всё же я, пожалуй, была с ним слишком груба.

- Странное дело. С ним вы слишком грубы, со мной – слишком любезны…

- Любезна? – удивилась Дороти. – С вами?

- Ещё как любезны, - заверил её индеец. – Вы ни разу не дали мне пощёчину, не пнули, не плюнули и даже не охаяли, несмотря на все мои выходки. Выдающаяся доброта. А ведь я-то знаю, на какие крепкие выраженья вы способны.

Дороти оторопела. Все её надежды на то, что этот дьявол с длинными ресницами в итоге забудет о случившемся между ними недоразумении, выбросит из головы, как она - картофельные очистки в помойное ведро, разбились на тысячи осколков, столкнувшись с одной-единственной наглой улыбкой, скрывавшей в себе слишком многое, чтобы остаться незамеченной.

Её день не задался с самого утра, изрядно выбившись из привычного расписания: обычно проблемы находили её после обеда, когда дела, о наличии которых она не подозревала, сваливались на голову снежным комом, а вместе с ним приходил и нагоняй, который она совершенно не заслуживала.

Пшено беспорядочно разметалось у ног, и Дороти, приподняв юбку, с тоской поняла, что оказалась в западне: куда не шагни, обязательно наступишь на зерно. Другим её переживания были безразличны, если судить по тому, что никто так и не пришёл на выручку, но по-настоящему Дороти злилась лишь на одного человека; человека, бывшего слишком высокого мнения о себе, чтобы потрудиться глядеть по сторонам, и уж точно лишённого всякого намёка на порядочность, раз уж ему хватало (хотя, правильнее было бы сказать - не хватало) совести топтать пшено, по его же милости и рассыпавшееся.

- Ай-яй! - цокнул языком мистер Крамер, и Дороти даже не пришлось приглядываться для осознания того, что приятель отца с утра пораньше решил опохмелиться. Противный запах спиртного благоухал громче любых слов. - Что же ты так, Дороти? Не пристало молодой девахе быть растяпой - кто ж тебя такую замуж возьмёт?

- Но мистер Крамер, это ведь вы столкнулись со мной…

Он просто отмахнулся от неё, точно от назойливой мошки, и от назойливой же мошки, что не заслуживала даже малейшего внимания, поспешил поскорее избавиться. Прихлопнуть её ладонью мистер Крамер не мог, зато оставить самой разбираться с устроенным беспорядком - вполне.

Раскрыв рот от негодования, Дороти оставалось лишь наблюдать, как и мистер Крамер, пошатываясь, спешит в сторону колодца - видимо, чтобы утолить жажду. К подошвам его сапог прилипло несколько зёрен.

- Урод! - злобный шёпот срывался с губ Дороти точно мантра или заговор, пока она, опустившаяся на колени, по зёрнышку собирала пшено в медный таз. - Пьяная сволочь! Ублюдок! Недоумок! Чтобы ты упал в колодец и утопился там!

Длинная тень возникла у неё за спиной, закрывая от солнца.

Дороти сглотнула. Осторожно развернулась, стоя на карачках, опасаясь, что мистер Крамер услыхал её злословия и вернулся, чтобы преподать ей урок. Жену он поколачивал, значит, не оставался бы и на ней.

Первое, что она увидела - стройные ноги, обутые в желтые мокасины, и штаны. Нет, не штаны - леггины с шуршащей бахромой.

«Индеец!»

Дороти пожалела, что подняла взгляд выше в тот же миг, когда глаза, чернее, чем ночное небо, чем смола, чем уголь в печи, встретились с её собственными.

Он ведь не слыхал, что она говорила, правда? Господи, конечно нет! Даже сама Дороти, без устали бурча себе под нос, не могла разобрать, о чём твердила - разве что слова эти были обидными и непредназначенный для чужих ушей.

Индеец склонил голову набок, и Дороти позволила себе расслабиться. Должно быть, он даже не понимал английскую речь. Как славно-то!

- Не думаю, что ваш колодец достаточно глубок, чтобы в нём было можно утонуть, - он взглянул в сторону мистера Крамера, ведущего неравный бой с ведром, которое всё никак не мог отвязать от верёвки. - Хотя, я видывал людей, которые умирали и при более нелепых обстоятельствах.

Это был конец.

- Знаете что, я передумала! – спокойно произнесла Дороти, пока в ней закипал, точно булькающее варево в котле, гнев. – Сама донесу ведро и без вашей помощи!

- Это потому, что я невоспитанная личность? – спросил шайенн, и нахальство с его губ исчезло, превратившись в нечто куда более мягкое и почти нежное. - Или же вы опасаетесь, что я не сравнюсь с вами в красноречии?

- Мне не по нраву, как обошёлся с вами Майкл, но вы и впрямь ведёте себя бессовестно! – заявила Дороти. – Ваша фривольность совсем не делает вам чести, а ведь я даже имени вашего не знаю! Поэтому, будьте добры, отдайте ведро и…

- Дар Огня.

Она хлопнула глазами, недоверчиво покосившись на индейца. Неужто опять его шуточки?

- Простите?

- Моё имя – Дар Огня. Дар Огня из рода Черепахи, сын Ждущего Медведя и Говорящей с Зарёй из племени Цецехестахис. Я бы представился на языке своего народа, но, боюсь в таком случае вы ничегошеньки не поймёте.

Имена жители прерий выбирали себе исходя из личных качеств – это было Дороти хорошо известно. Правда, она никогда не задумывалась, что имена индейцев могут быть настолько длинными – пожалуй, такими даже европейские монархи похвастаться не могли, а ведь Дар Огня произнёс его без единой запинки!

Дар Огня. Дороти повторила имя про себя несколько раз, перекатывая на языке, как самое желанное лакомство. Его звучание ей неожиданно понравилось, и Дороти вдруг стало интересно, как бы оно легло на слух на индейском языке. Но просить Дара Огня оказать ей милость, показать, что он смог её завлечь? Пускай катится к дьяволу, тому самому, что наградил его столь красивыми ресницами и проклятыми бездонными глазами!

- Раз теперь тебе известно, как меня зовут, позволишь, наконец, донести это проклятое ведро до твоего дома? Тяжёлое, зараза!

Ей нестерпимо захотелось съязвить, подшутить над Даром Огня, чтобы он тоже испытал то смущение и странное, очевидно не предвещающее ничего хорошего покалывание в груди, как было с ней, но в последний момент, поймав на себе игривый взгляд индейца, передумала. Очевидно, он ожидал от неё чего-то подобного, и несомненно подготовил не менее язвительный ответ, который снова вгонит её в краску.

Ну нет, этому не бывать!

- Хорошо, идёмте за мной, - милостиво позволила ему Дороти и приосанилась, когда Дар Огня пошёл с ней вровень. Если бы рядом с ней сейчас, чуть ли не притираясь плечом к плечу, вышагивал Майкл, Дороти вряд ли почувствовала бы что-то помимо обречённости и лёгкого раздражения. Она вовсе не ненавидела юного Эббота, нет, но его настырность, граничащая порой с откровенным неуважением, её нехило злила, и спускалось с рук Майклу подобное поведение лишь потому, что отчим его, Уинстон Крамер, был чрезвычайно дружен с её отцом.

Сегодня Дороти впервые открыто выступила против притязаний Майкла и совершенно не знала, что последует за этим. Быть может, юноша молча проглотит обиду и оставит её, наконец, в покое – это показало бы его с лучшей стороны, но Дороти слишком хорошо знала Майкла, и знала также, что в сокрытии чувств он крайне неопытен, а потому вероятно, что очень скоро его родители, а от них и Габриэль Леннокс, узнают, что она отвергла парнишку ради индейца. Разумеется, ничего близкого к правде, но кто её послушает?

Не кося взгляд, Дар Огня легко коснулся пальцем внешней стороны её ладони – так быстро и незаметно, словно это опять ветерок дотронулся до неё, - и столь же быстро руку отнял, чтобы никто, возможно и сама Дороти, не успели этого заметить. Но она заметила, шумно выдохнула через нос, прикусила губу - и не сделала ничего. Ни единого жеста, ни единого слова.

Дар Огня из рода Черепахи, сын Ждущего Медведя и Говорящей с Зарёй, усмехнулся, но так, чтобы девушка на сей раз точно не увидела. Он понял всё гораздо раньше самой Дороти.

III

- Что-то нынче ты не спешишь к своему дружку, - ехидно сощурилась Беатрис, настойчиво пытаясь вывести из сухарей Бог знает откуда взявшихся в них червей. Поразительно, что в столь неприятной ситуации она находила время не только для беспокойств об испорченном продукте, но и для каверзностей. Справедливости ради, без последнего она и не была бы Беатрис Денви, которую Дороти столь же любила, сколь порой хотела придушить собственной подушкой.

Да что там – собственный муж порой не мог совладать с её острым язычком, потому-то в комнате только спал и ел, если кто-то из приятелей не оказывался так любезен, чтобы предложить ему разделить вечернюю трапезу. От чего от чего, а от подобных приглашений мистер Денви никогда не отказывался.

Как жаль, что у Дороти не нашлось ни одной подруги, способной сделать ей такое же одолжение! Форт-Бент населяли, в основном, трапперы и охотники, и лишь некоторые из них удосуживались перевести сюда, в место, где недостатков жития было значительно больше преимуществ, своих жён и детей. Впоследствии, наблюдая за лишениями, которые их близким приходилось переносить, некоторые мужчины отправляли семьи восвояси, туда, где, по их мнению, жилось легче. Альфред Денви пытался уговорить Беатрис сделать то же самое, но она упёрлась рогом – к вящему разочарованию дражайшего супруга.

- Он не мой! – возмутилась Дороти, подавив в себе порыв швырнуть в Беатрис один из отцовских носков, которые она штопала вот уже час, не меньше. И как только он умудрился износить до дыр все до единого?

Беатрис усмехнулась и покачала головой, всем свои видом показывая, что думает о её оправданиях.

Как Дороти и предполагала, совсем скоро нелепые слухи о ней и Даре Огня достигли ушей отца. Впрочем, донёс их не Майкл, а одна из сплетниц, так некстати ставшая невольной свидетельницей. Дороти едва чувств не лишилась, услышав, как именно преподнесли отцу этот недавний нелепый случай, но, благо Габриэль Леннокс привык полагаться только на себя, свои уши и свои глаза, потому кричать на неё начал только когда Дороти лично подтвердила первую часть рассказа. Впрочем, успокоился он столь же быстро, как и завёлся, стоило Дороти заверить, что между ней и индейцем не возникло даже намёка на что-то и возникнуть не могло.

- Ты же сам учил меня, что красные только и годятся для того, чтобы их использовали, разве нет? – вопрошала Дороти, хотя подобные суждения и стали вдруг ей противны. Нет, пожалуй, противны они ей были всегда, да только воспринимались эти мысли окружающими как должное - как должное их начала воспринимать и сама Дороти, притупив собственные чувства и наступив на горла несогласию.

Габриэль Леннокс любил, когда его словам внимали, потому сменил гнев на милость, взяв, однако, с Дороти обещание, что больше она к этому дикарю и на пушечный выстрел не приблизится. Пусть и дальше привозит им меха и шкуры, но рядом с молодой девушкой ему делать нечего.

И Дороти согласилась, хотя сердце болезненно сжалось в безмолвном протесте, и мука эта не отступала до сих пор, потому как данное отцу слово она нарушила с той же непростительной поспешностью, с какой глупышка Лидия выскочила замуж за Джорджа Уикхема.

В первый раз Дороти проигнорировала ненавязчивые попытки Дара Огня заговорить с ней, окатив индейца самым ледяным взглядом, на который только была способна. В следующий уже он всем своим видом показывал, что не замечает её присутствия, хотя Дороти вынужденно крутилась вокруг Дара Огня дольше необходимого, поскольку один из его собратьев захотел обменять несколько заячьих шкурок на пёструю шерстяную шаль для своей женщины и настаивал на том, чтобы для начала её примерила она, "златовласая девушка". Дороти шаль не понравилась - уж слишком броскими и вызывающими ей показались цвета, а дырки в некоторых местах - и вовсе неуместными, - но индейцы наперебой, в своей грубоватой, но от того не менее искренней манере принялись выказывать своё одобрение, свистеть и хлопать в ладоши, и тогда тщеславие, свойственное любой мало-мальски симпатичной девушке, дало о себе знать.

И только Дар Огня не хлопал и не свистел; и будто этого равнодушия ему было мало, чтобы задеть её и без того уязвленное самолюбие, так он её ни единым взглядом не окинул! Такой обиды Дороти не испытывала давно, и тут же поклялась, что с этого самого момента знать Дара Огня не желает. Намерение продержалось до поры, пока краснокожие не засобирались домой, и вот тогда, улучив момент, когда на них никто не смотрел, Дар Огня наклонился к её уху лишь за тем. чтобы чувственно прошептать, какой же красавицей она была в отданной шали.

В тот же миг Дороти пожалела, что не придумала способа сохранить вещь для себя.

А потом потянулись дни, за ними волочились недели. Дар Огня исправно посещал Форт-Бент - и Дороти его не ждала, вовсе нет! Просто так случилось, что с каждым разом его компания казалась ей все менее навязчивой, и всё более - волнующей. Им не удавалось говорить много, но слова, как сказал однажды Дар Огня, были лишь придумкой тех, кто не мог иначе облечь настоящие чувства и эмоции. А они могли.

Нет плода слаще, чем тот, что растёт в запретном саду, и пускай Дороти только слегка надкусила его, отныне в ней навсегда поселилась жажда, сдерживаемая, однако, цепями нравственности и благочестия, с повешенным на них замком из всенародного осуждения и неприязни, которая и не думала идти на убыль.

Потому Дороти боялась - просто не могла перестать. Она боялась за себя, но в первую очередь - за него, за ту участь, которая постигла бы Дара Огня, узнай кто о возникшей между ними связи.

Ей следовало это прекратить, пока не стало слишком поздно.

Сегодня вновь прибыли шайенны, а Дороти оставалась сидеть в тесной душной комнатушке, в обществе одних лишь грязных носков, червей в сухарях и самой невыносимой женщины во всём Форт-Бенте, а, возможно, и на многие мили вокруг.

- К слову, какой из них тебе приглянулся? – Беатрис всё никак не оставляла её в покое, обретя единственное доступное развлечение в лице Дороти. Впрочем, как и всегда. – Нынче я поглядела на них со стороны и должна признаться, что глазу нашлось за что зацепиться.

- Повезло, что тебя не слышит муж! – фыркнула Дороти.

- А что такого-то? – искренне недоумевала женщина. – Я ведь не сказала, что положила глаз на индейца, а так, мельком пробежалась. Нет ничего предосудительного в том, чтобы любоваться на создания матери-природы. Многие из них, к слову, приехали в одних набедренных повязках. Ты уверена, что не хочешь немножко подсмотреть?

- Нет! – Дороти ответила слишком резко для правды, и прежде, чем Беатрис могла продолжить нести чепуху, повернулась к ней полубоком, склонившись над штопаньем, и закрылась волосами - жалкими прядками, выбившимися из и без того растрёпанной косы, раз уж отгородиться стеной не представлялось возможным.

Ей до смерти хотелось узнать, был ли среди прибывших охотников Дар Огня, но спросить об этом Беатрис значило окончательно лишиться покоя. Женщина и так подозревала, если не знала достоверно, какие мысли забивают хорошенькую головку Дороти, и желание давать ей лишний повод увериться в собственных подозрениях отсутствовало напрочь. Дороти шикнула, уколов палец иглой, и быстро слизала алую каплю. Потом задумчиво покосилась на странно притихшую Беатрис, затаившуюся, точно выжидающий добычу хищник, если бы хищник больше молол языком, нежели пользовался клыками и когтями.

По комнате разнёсся осторожный стук, от которого Дороти дёрнулась, словно от удара хлыста. Заплатка, которую она намеревалась пришить на пятку, так и осталась позабытым куском ткани возлежать у неё на коленях.

- Входите! – отозвалась Беатрис, ожидая увидеть кого угодно – Альфреда, Габриэля, соседку, пришедшую попросить муки или яиц, - но только не индейца, который, получив разрешение, незамедлительно переступил порог, нагнувшись, чтобы не задеть лбом низкую перекладину.

- Ты!

Позабыв обо всём на свете, Дороти вскочила со стула, на пол полетели носки и заплатки; за ними медленно, точно в насмешку, скатилась со стола шпулька.

- Я. – Просто сказал Дар Огня и как ни в чём ни бывало кивнул остолбеневшей Беатрис, напряжённо сжавшей сухарь в руке с такой силой, что тот почти раскрошился, грозя уничтожить вместе с собой целую семью червей.

- Тебя не должны здесь увидеть! Если отцу станет известно, что ты заходил, дело добром не кончится!

Как будто он этого не понимал, но куда в таком случае подевалась вся хвалённая индейская осторожность, благодаря которой им столько раз удавалась обходить засады и облавы, устроенные как белыми, так и враждебными краснокожими?

Дороти растерянно покачала головой, размышляя над тем, следует ли ей выставить Дара Огня прямо сейчас, пока у них обоих не возникли неприятности, или же впервые за весь день прислушаться к собственному сердцу.

Она посмотрела на его лицо, ставшее за столь короткий срок если не родным, то по крайней мере узнаваемым и знакомым, спустилась взглядом ниже... И вздрогнула.

- Это? – Дар Огня равнодушно пожал плечами, проследив за испуганным взглядом Дороти. – Это просто шрам, не более.

Дороти доводилось лицезреть шрамы множество раз, и она точно знала, как они должны выглядеть. Некоторые – идеальные, затянутся которым помогали высшие силы, не иначе – были удивительно ровны, точно высеченные под линейку, и красовались на коже белыми линиями. Встречались (и, между прочим, гораздо чаще) и другие: небрежные и разорванные по краям, заживающие чудом и периодически открывающиеся раны, коими мужчины, по неведомым Дороти причинам, так любили хвастать. Видела она и шрамы от пуль, и от зубов хищников, но такой не встречала никогда.

От локтя левой руки и до плеча, перебегая на грудь и шею, пересечением паутины рубцов вздувалась розовая кожа, напомнившая Дороти сырое мясо. Дар Огня был смугл, хотя всё же не так опалён солнцем, как чернокожие рабы с юга, и шрамы его бросались в глаза даже в мрачноватой комнатушке.

В прошлые разы их прикрывали теплые рубахи, зашнурованные до горла, и бизоньи накидки – теперь же увечья Дара Огня предстали перед Дороти во всей их пугающей красе.

Индеец воспринял её молчание по-своему.

- Тебе они противны? – спросил он, и густые брови понимающе сомкнулись на переносице.

- Вовсе нет! Но разве тебе не больно?

- Вовсе нет, - ответил Дар Огня её же словами, и Дороти с облегчением подумала, что он оставался прежним собой. И когда только его насмешки успели стать ей приятны? – Эти шрамы затянулись давно, но они не делают мне чести. Я не получил их во время битвы и не получил их от врага. Они не заслуживают того, чтобы ими восхищались, но они не достойны и того, что перед ними испытывали страх. Они не стоят ничего.

Он двинулся к ней – крадучись, неспеша, точно боялся спугнуть. На женщину, настороженно посматривающую на него исподлобья, Дару Огня было наплевать, но он не хотел, чтобы она подняла шум или учудила что-нибудь этакое – не зря ведь то и дело бросала взгляд на стоящее прямо у её ног ведро.

Дар Огня знает и помнит, насколько оно тяжёлое – таким, при желании, вполне по силам пробить черепушку.

- Ты не должен быть здесь, - снова повторила Дороти, делая шаг ему на встречу.

Она была готова поклясться, что не владеет собственным телом – здесь и сейчас оно не подчинялось хозяйке, действуя по своему усмотрению так, как считало правильным.

- Не должен, - тихо согласился Дар Огня. – После нашей встречи я сразу уеду.

- Как – уедешь? – глаза Дороти широко распахнулись, ища на лице шайенна признак затаившегося веселья, но тщетно – он не шутил. – Почему? Вы ведь только утром прибыли.

- Мои собратья останутся ещё на несколько дней, но я не могу. Дома меня ждут очень важные дела. Смутная догадка пронзила её разум, в то время как безрассудная, совершенно глупая и необоснованная ревность – сердце.

- Тебя там ждёт женщина? – спросила Дороти и только потом поняла, что именно сказала. Кровь мгновенно прилила к щекам, но если бы она сейчас позволила себе отвернуться, если бы показала ему своё смущение, то Дар Огня бы понял то, о чём узнать не должен был ни в коем случае.

- Да, ждёт, - был дан ей ответ, но прежде, чем душа Дороти бухнула в пятки, Дар Огня продолжил: - Но не та, о коей ты могла подумать. Мне нужно к матери, Дороти.

Он впервые произнёс её имя, и Дороти тут же поняла, что никогда не забудет этой минуты. Бывало, Дороти звали по имени настойчиво и грубо, иногда со злостью в голосе, иногда – с укором и снисхождением. Беатрис испытывала особое удовольствие, растягивая её имя по слогам, Майкл Эббот – произносил его с придыханием, плохо скрывая смущение и вожделение, когда выпивал лишнего.

Из уст Дара Огня её имя звучало как песня, а ведь он не был ни поэтом, ни бардом, да и вряд ли бы стал посвящать ей серенады, которые и исполнить-то толком негде – разве что на главной площади, чтобы потешить люд.

Когда другие люди обращались к ней, Дороти не чувствовала ничего. Когда же к ней по имени обратился Дар Огня, она впервые ощутила, что, быть может, простое слово, которым её одарила при рождении мать, на самом деле являет собой нечто большее, чем Дороти привыкла считать.

- В таком случае, не смею вас больше задерживать. – Ложь. Сколько бы она отдала, останься Дар Огня ещё ненадолго. Эта решимость страшила Дороти, но не настолько, чтобы та поколебалась. – Слышала, до вашего лагеря путь неблизкий, так что ночь всё равно застанет вас в дороге. Прошу, будьте осторожны.

Этот человек был дьяволом, не иначе. Волосы - вороново крыло, глаза – бездонная пропасть, в которой Дороти тонула, тонула, тонула…

- Ты переживаешь за меня?

Дороти не стала медлить с ответом.

- Да. Очень.

Вот и всё. Она выдала себя с головой.

Под судорожный вздох Беатрис Дар Огня протянул руку к её щеке, но в последний миг дрогнул, так и не прикоснувшись к нежной коже. Вместо этого мужчина подцепил выбившийся из косы локон, мягкий и шелковистый, и поднёс его к губам.

Дороти ощутила, как земля уходит у неё из-под ног.

- Что вы себе позволяете?!

Дороти резко дёрнули назад, оттаскивая от шайенна, и между ними неприступной скалой встала Беатрис. Женщина была невысока, телом обладала пышным, а нравом крутым. Быть может, именно поэтому занесённое над головой ведро смотрелось грознее, чем любое оружие.

- Беатрис, прошу тебя…

- Молчи, глупая девчонка! – рявкнула на Дороти миссис Денви. – Этот индеец сделал достаточно, чтобы его расстреляли на месте! Повторяю ещё раз – уходите по-хорошему, иначе я закричу! Как думаете, сможете совладать с толпой разъярённых мужчин?

- Господи, нет! – воскликнула Дороти, похолодев от ужаса. – Не смей, Беатрис, не смей!

- Тише.

Голос Дара Огня раздался как гром посреди ясного неба, остудив пыл обоих, при том, что индеец его даже не повышал, говоря спокойно, но твёрдо. Он не приказывал, не принуждал, но этого было и не нужно, ибо сила, хранившаяся в голосе мужчины, была слишком явной, а скрытая угроза – через чур очевидной.

И Дороти точно знала, что предназначалась она не ей.

- Меньше всего я желаю накликать беду на голову Дороти, - Дар Огня полоснул по Беатрис острым взглядом, заставляя ту сглотнуть и медленно опустить ведро – впрочем, совсем выпустить его из рук женщина так и не решилась. – Мне кажется, что ты хочешь того же, не так ли, Пухлые Щёки?

Если ещё минуту назад Беатрис была обескуражена и напугана, то теперь, как всякая уважающая себя особа, чьё достоинство самым отвратительным образом попрали, побагровела от праведного гнева. Руки её затряслись, грудь часто вздымалась, в глазах заблуждали свирепые огоньки.

- Да как вы…! Да как ты смеешь…!

Дар Огня умело воспользовался тем, что она оказалась не в силах связать более, чем несколько слов. Рука его юркнула в сумку, переброшенную через плечо, и извлекла на свет гребень, слишком женственный и изящный, чтобы он мог быть предназначенным для него самого.

Только Дороти подумала о том, что хотела бы рассмотреть его поближе, как гребень лёг ей в руку – по размерам он был не больше её ладони, с четырьмя зубцами и маленькими вырезанными точками вдоль всего основания, переплетающимися в причудливом, хотя и не слишком аккуратном узоре. На ощупь не дерево и не камень. Значит, кость?

- Я думал о твоих волосах, когда мастерил его. Зря ты стягиваешь их тугими узлами, точно удавкой. Будь моя воля, я бы хотел всегда видеть твои волосы распущенными, как с ними играется ветер, а солнце пляшет в локонах. Уверен, это очень красиво.

- Молодой девушке не пристало ходить без причёски, - сказала Дороти, с восторгом рассматривая подарок. – Иначе её считают неряхой или душевнобольной.

Дар Огня пренебрежительно фыркнул – не потому, что счёл её глупышкой, но из-за несуразных устоев народа Дороти. Белые, что с них взять.

- Бредни, да и только. Наши женщины не привыкли скрывать свою прелесть, не стоит её скрывать и тебе. Но, раз уж ты настолько боишься всеобщего осуждения, - индеец склонил голову набок и ухмыльнулся – нагло, дерзко, как умел только он, - то, может быть, при следующей встрече распустишь их только для меня?

Сердце Дороти затрепетало, забилось быстрее, но более она не боялась. Её рука сама собой потянулась к хитросплетению волос на затылке, словно девушка была готова ослабить пучок прямо сейчас, позволив прядям свободно падать на лоб и плечи только для того, чтобы после Дар Огня сам убрал их.

Осмелится ли она попросить его о подобном?

- Это уже переходит всякие границы! – затопившее сознание возмущение вернуло Беатрис голос, а вместе с ним – и решимость выставить незваного гостя вон. – Я даю вам последний шанс уйти или…

- Не серчайте, - Дар Огня примирительно вытянул перед собой руки, словно признавая поражение, хотя пышущей яростью женщине перед ним было и невдомёк, что он только что одержал одну из величайших побед. – Я уже ухожу.

И на этот раз шайенн действительно ушёл, и даже не обернклся, когда закрывал за собой дверь, но исходящее от гребня тепло - будто перед тем, как вручить его, Дар Огня напитал его собственным жаром - не позволило обиде зародиться в груди Дороти, ибо там, в маленьком неискушённом девичьем сердце, зрели семена иного рода, пуская корни и степенно прорастая.

- Не говори ничего отцу, - попросила Дороти, когда гнетущая тишина между ней и Беатрис стала невыносимой. Женщина её осуждала, но, что было невероятно, не бросилась читать ей нотации. Видимо, настолько её поразили как выходки Дара Огня, так и поведение самой Дороти – кто бы мог подумать, что примерная дочь Габриэля в самом деле окажется такой кокеткой?

- Так уж и быть, не скажу, но только лишь потому, что в противном случае и мне достанется за то, что не вмешалась раньше и не позволила нашим ребятам скрутить этого паршивца. О, Дороти, о чём ты только думаешь?! Я ведь говорила – со стороны любуйся сколько хочешь, а ты что? Подпустила к себе индейца! Дорогая, мне остаётся только уповать на твоё благоразумие: не иди у него на поводу, а побрякушку это лучше выбрось от греха подальше, пока никто не увидел. Ты меня поняла, Дороти?

Спрятав гребень в карман передника, Дороти поспешила разгладить края платья, а после, как ни в чём ни бывала, улыбнулась и кивнула, как и полагается умным девочкам.

- Конечно, Беатрис, не волнуйся. Я так и поступлю.

В тот день Дороти Леннокс снова соврала, глядя человеку прямо в глаза.

IV

- Прошу прощение, - робко обратилась Дороти к группе спешившихся индейцев, что въехали в Форт-Бент не более десяти минут назад, - кто-нибудь из вас понимает по-английски? Дороти первой начала разговор с жителями прерий – то, что до сегодняшнего дня она не делала никогда, - а потому неслабо нервничала, силясь унять дрожь в коленках. Она не имела ни малейшего понятия о том, соответствует ли подобное поведение нормам приличия индейцев, но они были шайеннами – некоторых из охотников, в том числе Две Косы, чей цепкий настойчивый взгляд блуждал по ней, Дороти запомнила по предыдущим визитам, - и, быть может, именно поэтому девушка ощущала меж ними незримую связь. Звучало до безумия нелепо, но ведь Дар Огня был выходцем именно из этого племени, и это, в свою очередь, что-нибудь да значило.

Индейцы переглянулись. Очевидно, они не меньше были озадачены тем, что к ним ни с того ни с сего подошла юная белая особа, но вместо того, чтобы ответить Дороти, мужчины принялись перебрасываться фразами меж собой, точно игнорируя её присутствие. Незнакомый девушке индеец вдруг тыкнул в неё пальцем, спрашивая что-то у Двух Кос, а, когда тот ответил – по-видимому, утвердительно, - ни с того ни с сего издал клокочущий звук, не на шутку встревожив Дороти и переполошив оказавшихся поблизости людей. Только когда в уголках глаз его выступили слёзы, Дороти поняла, что он смеялся.

Тем не менее, пускай угрозы от него и не исходило, Дороти заметно напряглась, когда этот человек направился прямо к ней, на ходу утирая глаза.

- Ласка, - он ткнул себя в грудь. – Слушать тебя, Вехонема’каата’а’e.

Ласка говорил заметно хуже, чем Дар Огня, и Дороти поначалу растерялась: что, если он её неправильно поймёт или не поймёт вовсе? Однако же болезненное любопытство взяло вверх над неуверенностью, тем более что, похоже, английский больше никто из его собратьев не понимал.

- Я хотела только спросить, не приехал ли с вами Дар Огня. У него большой шрам вот здесь, на груди и на руке…

- Я знать свой брат! – отмахнулся Ласка, и Дороти осознала, до чего нелепо себя повела. Разумеется, он знает, как выглядит Дар Огня, а как иначе? Глупая, глупая, глупая! – Но здесь его нет. Какое у тебя дело к нему?

И правда, какое? Дар Огня ведь не обещал, что в следующий раз непременно приедет, и всё же Дороти нарочно ослабила косу так, чтобы её было можно без труда распустить, а перед этим расчесала волосы подаренным гребнем, подивившись, как легко зубцы справлялись даже с самыми спутавшимися прядями.

- Я попросила у него особенный товар, - ответила Дороти, приходя к неутешительному выводу, что ложь начала входить у неё в привычку. – Белую лису. Он пообещал её непременно изловить.

- Про пелую лису я не знать, но не удивлён – Дар Огня ведь готовится. Охотится много, очень много. Переживает.

- Готовится? К чему же?

- Известно, к чему, - Ласка широко улыбнулся, и Дороти увидела, что клыки у него слегка выступали вперёд, прибавляя сходство с самой настоящей лаской. – К свадьба!

Свадьба. Дар Огня женится.

- Ах, вот оно что, - отозвалась Дороти и наверняка встревожилась бы, услышь себя со стороны – до того безжизненно прозвучал голос. – Вот оно что…

Она развернулась и побрела прочь. Индеец что-то прокричал ей в спину, но Дороти не разобрала даже, на каком языке он говорил. Да это было и не важно.

Мимо неё пронеслась женщина с тазом, полной грязного белья, ненароком задев плечом и, рассыпавшись в извинениях, помчалась дальше. Из приоткрытой двери раздавалась ругань, из конюшни на другом конце площади – громкое ржание. С ней поздоровался мистер Хендерсон, и Дороти через силу выдавила из себя ответное приветствие. Кто-то – кажется, это была Аннабель Флетчер – сунула ей в руки корзинку с пряжей, попросив передать ту Беатрис, потому как не хотела лишний час тратить на пустую болтовню.

Боже, откуда в Форт-Бенте столько людей? Почему они все тут, снуют туда-сюда, копошатся, как муравьи, а Дара Огня нет?

Каждый шаг давался Дороти с таким трудом, словно на плечи ей взвалили не одно, а целых два ведра, до отказа наполненные водой. Вот она не выдержала, оступилась, и вода полилась через край, попав ей на щёки и окропив землю. Перед глазами всё расплывалось.

Дороти замутило, к горлу подкатила тошнота. Она опёрлась рукой о глиняную стену, согнулась и задышала часто-часто, через раз. Воды стало больше.

- Дороти, ты в порядке?

Её осторожно тронули за плечо, попытались распрямить, но Дороти вздрогнула и отбросила от себя руку, точно она была прокажённой. Наткнулась на непонимающий взгляд, признав в стоящем перед собой юноше Майкла.

Злой рок преследовал её по пятам, не иначе.

- Дороти, я хочу помочь тебе, только и всего.

- Не подходи.

- Да в чём дело-то?

- Оставь меня в покое! – истеричный крик вырвался на волю, точно зверь, долгое время сдерживаемый в клетке – неудержимый и яростный.

Дороти толкнула Майкла в грудь, а потом, не ведая что творит, лягнула его по ноге. Майкл истошно взвизгнул и осел на землю, схватившись за пострадавшее колено. Из глаз юноши брызнули слёзы.

Какой же он всё-таки слабак.

Дороти и не думала дожидаться, пока Майкл поднимется, и точно не собиралась протягивать ему руку помощи. К ним уже спешило несколько обеспокоенных жителей, так что без подмоги он точно бы не остался.

И где только были все эти сердечные люди, когда у неё разметалось пшено? Помоги они ей тогда, и не было бы ничего: ни обжигающей боли внутри, ни бешено колотящегося сердца, ни рыданий, сдерживать которые становилось всё сложнее.

Она не помнила, как ворвалась в свою комнату – на сей раз пустующую, что уже само по себе было большой удачей. На пол полетели подушка и одеяло; разбилась кружка, позабытая кем-то на столе. Оказался опрокинут стул. Вознамерься Дьявол вселиться в Дороти в эту минуту, он бы наверняка оставил пустую затею, посчитав, что девица и так уже одержима. В волосах её был ураган, в груди – Геенна огненная, а в глазах, из которых извергались потоки слёз, бушевала Преисподняя.

Проклятие, страшное и бессильное даже перед верой, чёрным вороном кружило над ней.

Во рту Дороти ощутила металлический привкус – видать, прикусила язык, - а потом взгляд её упал на черепки от кружки на полу. Она бухнулась на колени перед ними, взяла один. Повертела, пристально рассматривая, и коснулась неровного края пальцем.

Острый. Таким ничего не стоит рассечь кожу. И ведь это так просто – одно быстрое движение, и сердце перестанет болеть. У неё вообще больше никогда и ничего не заболит.

- О, Господи!

Дороти отшвырнула от себя черепок, ужасаясь собственным мыслям, которые на миг казались едва ли не правильнее ежедневной молитвы.

- Боже, прости меня, прости…

Испуганная и измождённая, она бросилась на раскуроченную кровать, вцепляясь пальцами в жёсткий матрас, набитый сеном и пухом, и зарыдала, и рыдала до тех пор, пока выплакивать стало нечего. А после её стошнило водой и желудочным соком, потому как с самого утра Дороти так ничего и не съела. По комнате поплыл противный кислый запах рвоты.

Дороти наскоро вытерла губы рукавом, но сил, чтобы встать и попить воды, избавившись от привкуса желчи во рту, у неё не хватило, как не хватило их и на то, чтобы убрать последствия тошноты.

Она лежала на спине, бездумно уставившись в потолок, в который раз изучив каждую трещинку и пятнышко. Кто знал, сколько времени прошло – быть может, час, а, может, всего несколько минут, - когда Дороти отмерла, пошевелилась и запустила руку под матрас.

Гребень лежал на прежнем месте.

Первый и последний подарок Дара Огня. Единственное напоминание о нём. Вещь, которой она дорожила столь же сильно, как томиком «Ромео и Джульетта», оставшимся от матери.

Дороти присела на кровати. Поцеловала костяную спинку, неумелый узор на которой уже успела полюбить. А потом что есть мочи отшвырнула гребень от себя, и тот с глухим стуком ударился о стену, да так, что один из зубчиков откололся.

Жаль, что не сломался пополам.

V

Лунный свет пробивался сквозь решётчатое окно их комнаты, скользя по полу, задевая ножки стола и краешек кровати Дороти. Было непривычно тихо, словно всё звуки враз стихли, присмирели перед ликом луны, а она сама, молчаливая и величественная, взирала на Форт-Бент с высоты своего небесного трона и чего-то ждала – вероятнее всего, своей сестрицы зари, а, если так, то Дороти нужно была поспешить.

Она не спала, хотя, стоило ей улечься в постель, как Дороти отвернулась к стенке и накрылась одеялом с головой, плотно зажмурив глаза. После этого она слышала, как отец, тяжело кряхтя, встал посреди ночи и вышел за дверь – скорее всего, чтобы справить нужду, - а ещё через некоторое время кто-то встал и налил себе воды.

В горле у самой Дороти пересохло так, словно туда высыпали гору песка, но она боролась с жаждой, боясь лишний раз пошевелиться – как назло, сон у её домочадцев был невероятно чутким, и никто из них, даже отец и Альфред, не храпели. В обычные ночи их сопение стало бы для неё проклятием, но сейчас бы оказало неоценимую услугу, заглушая собой и без того тихий шорох, который Дороти издала, поднявшись с кровати.

Пора.

Дороти сунула ноги в сапожки, не удосужившись даже их как следует зашнуровать, подхватила со стула лёгкую шаль, и выскользнула вон, навстречу вечерней прохладе. В столь поздний час Форт-Бент по обыкновению замирал, погружаясь в сон вместе со своими обитателями лишь для того, чтобы пробудиться с первыми лучами солнца и продолжить существовать, как было заведено с первого дня постройки.

Серый и неказистый, он был точно неотёсанный камень, по нелепости или халатности брошенный посреди раскинувшихся прерий. Весной же, когда природа пробуждалась, а вместе с нею сквозь промёрзшую землю прорывались цветы и разнотравье, Форт-Бент и вовсе производил впечатление надгробия, не заброшенного, но от того не менее печального.

Прижавшись к стене, Дороти быстро огляделась по сторонам: вокруг – ни души, и даже дозорных не было видно. В любой другой момент это бы её неслабо насторожило - теперь же Дороти была благодарна Богу, что её вылазка останется никем не замечена.

Она до сих пор прибывала в тягостных сомнениях, опасаясь того, что совершает очередную глупость, доверяясь человеку, который жестоко обманул её чувства, а после наверняка посмеялся над ними с дружками. Довольная улыбка Ласки до сих пор не шла из головы – он точно знал, какая неприглядная истина скоро откроется Дороти, но, по крайней мере, не стал юлить и выгораживать своего друга – уже это делало ему больше чести, чем Дару Огня.

Запястье, за которое он давеча схватил её, до сих пор пылало, словно ладонь индейца оставила на ней несмываемый след. Дороти попыталась вырваться, потом влепить негодяю пощёчину – то, что она не решилась сделать в первые разы.

Тщетно.

- Приходи в полночь к конюшням. Я буду ждать тебя.

Дороти казалось, что ниже пасть уже нельзя, раз она всё же пошла на поводу у этого бессовестного мужчины. Чего она ожидала, спеша на встречу с ним? Извинений? Объяснений? Клятвенных заверений, что она всё не так поняла?

Пожалуй, ещё не слишком поздно. Можно вернуться обратно, в тёплую постель, заснуть, на сей раз по-настоящему, а на утро сделать вид, что никуда она тайком не ходила, и уж конечно сердце её не болело из-за какого-то там краснокожего.

Плотнее закутавшись в шаль, чтобы, выгляни кто сейчас на улицу, ни за что не узнал бы её лица, Дороти перебежала через площадь. За стенами протяжно завыл койот. Она вздрогнула, но не остановилась.

Шестеро лошадей, среди которых и любимица Дороти – гнедая кобылка с белой звездой на лбу по кличке Снежинка, – спали, завалившись набок и вытянув ноги, через которые ей предстояло осторожно перешагнуть. Наступит, вспугнёт – и пиши пропало. Благо, скакуны индейцев были привязаны в другом месте, у барака, который, потеснившись, выделили для нужд гостей, иначе ступить здесь было бы попросту негде.

Индейцы нечасто задерживались в форте до вечера, и уж точно должно было произойти что-то из ряда вон выходящее, чтобы они остались в нём на всю ночь.

Краем глаза Дороти уловила движение, быстрое, как молния, но отреагировать не успела – чья-то широкая ладонь зажала ей рот, другая легла на живот, притискивая к мужскому телу, и её поволокли прочь в самый тёмный угол конюшни.

Охваченная животным страхом, Дороти забила ногами, замотала головой, вцепившись в чужое предплечье ногтями и оставив длинные красные полосы, но тщетно – он был гораздо сильнее, и не похоже, что её жалкие потуги доставили мужчине хоть какие-то неудобства. Шаль соскользнула с плеч, ночная сорочка задралась до бёдер, и ветерок обдал её своим дыханием, вызвав мурашки по всему телу. Дороти всхлипнула.

Господи, какая же она дура!

Дороти уже представляла, что произойдёт дальше – унижение, бессилие и много боли, - но к её щеке вдруг прижалась чужая, гладкая, так не похожая на щетинистые щёки других мужчин, которых она знала.

- Тише, Дороти, тише, - она бы узнала этот шёпот из тысячи, даже если бы он доносился сквозь гром или свист ветра.

– Это я, всё хорошо. Всё хорошо.

Её отпустили, и Дороти, ощутив желанную свободу, едва не разрыдалась от счастья. Сердце как безумное колотилось в груди, грозясь выпрыгнуть, ноги дрожали и подкашивались, но чёрта с два она бы взялась сейчас за протянутую руку, принимая эту нелепую заботу.

И тогда Дороти сделала то, о чём уже подумывала, но так и не могла решиться. Обида, гнев и страх взяли своё, и Дороти впервые в жизни ощутила мстительное удовлетворение от того, что причинила боль другому человеку.

Дар Огня даже не дёрнулся, получив от неё оплеуху, но девушка не сомневалась, что назавтра на смуглой щеке расцветёт алый отпечаток её ладони.

- Мерзавец! – её губы тряслись, в глазах застыла влага.

Ей было неведомо, что в ту минуту шайенн ненавидел себя за то, что довёл Дороти до подобного состояния, но сомневался, что мог поступить иначе. Если быть совсем уж честным перед собой, Дар Огня не верил, что она придёт. Их последнее столкновение – именно столкновение, а не ставшая привычной добрая встреча – покоробило его. Дороти смотрела так, будто видела перед собой злейшего врага, и даже прояви она неприязнь из-за боязни слухов, взгляд, полный необъяснимого разочарования, подделать было невозможно.

Никто на него ещё не взирал подобным образом, а взгляды Дар Огня ловил многие: одни были полни ненависти, другие – признательности, в третьих читалось смущение, а в четвертых – гнев и ярость. На него глазели с праздным любопытством и настороженностью, порой одаривали взором, полным уважения, но с такой обидой он сталкивался впервые.

Щека горела – Дороти наверняка вложила в удар всю силу. Подумать только, какая мощь таилась в этом хрупком тельце.

- Я не хотел тебя напугать, честно, но боялся, что ты поднимешь шум.

- О, я всё ещё могу это сделать! – зло бросила Дороти, отступая от него на шаг. Каблуком она наступила на брошенную шаль, подобрала её и поспешила снова набросить на плечи, закрывая манящий вид на острые ключицы и кусочек вздымающейся груди.

Будь Дар Огня джентльменом, знакомым с правилами приличия белых людей, он бы проявил учтивость и отвёл взгляд, дабы не смущать благородную мисс. Но он не отвёл.

- Красивая.

- Да как тебе только совесть позволяет! – Дороти зашипела, как змея, щёки её побагровели, пылая яростью и взявшимся откуда-то смущением. - Оставь эти песенки для своей невесты! Ты ведь меня за этим позвал, не так ли? Поглумиться и посмеяться в последний раз? Весело было пудрить мне мозги? Что ты на меня так смотришь? Небось, язык проглотил? Твой друг мне всё рассказал, так что убирайся и не смей больше…

Он поцеловал её. Без грубости и жестокости, на миг лишь прижавшись своими губами к её, и отстранился столь быстро, что Дороти даже не поняла, случился ли поцелуй на самом деле или воображение сыграло с ней самую жестокую шутку на свете.

Дороти поражённо прикоснулась к губам подушечками пальцев. Они горели.

- Как ты посмел…

И тогда Дар Огня склонился к ней снова.

Воздуха не хватало. Дороти вцепилась ему в плечи в тщетной попытке отстранить от себя, попыталась пнуть, но Дар Огня ловко перехватил её под колено, поднял над землёй и перевернул. Спиной Дороти оказалась прижата к бревенчатой стене, неровной и шершавой, грудью – к его обнажённой груди. Конюшню сотрясал стук сердца – его ли, её ли?

Дороти боялась, как бы рука его не скользнула дальше, к бедру, но Дар Огня не посмел. Не посмел он и запустить руку в золотые волосы, не посмел потянуть их назад, побуждая её запрокинуть голову, и не посмел прильнуть к лебединой шее, длинной и наверняка ещё более сладкой, чем засахаренные орехи. Дар Огня пробовал их всего единожды, но позабыть этот вкус, отличный от всего, что он вкушал ранее, оказался не в силах.

И позабыть Вехонема’каата’а’е тоже не смог.

Дороти уже не сопротивлялась, смиренно вверив свою судьбу в руки Всевышнего, но и не отвечала ему. Она испытывала страх, но не только близость с мужчиной, о котором она так много думала, была тому виной; внизу живота, там, где Дороти, стыдясь, касалась себя по редкими ночами, когда никто не видел, зарождалось тягучее тепло. Сознание меркло.

- Я ненавижу тебя, - прошептала Дороти в полные, поблескивающие от слюны губы, когда Дар Огня, наконец, позволил ей вдохнуть.

Хотелось бы ей, чтобы слова эти оказались правдой, но за последнее время Дороти настолько поднатаскалась во вранье, в том числе и самой себе, что сказанные слова легли на язык очередной ложью.

Дать Дару Огня почувствовать такую же боль, какую он причинил ей, казалось Дороти правильным, но шайенн по неведомой причине не выглядел ни оскорблённым, ни расстроенным. Выходит, вместо сердца у него действительно камень, а мучиться остаётся ей.

По щеке Дороти скользнула одинокая слезинка, которую Дар Огня тут же смахнул подушечкой большого пальца.

- А я люблю, - только и ответил он, уткнувшись своим лбом в её.

Он сказал это так просто, так непосредственно, словно объяснял нечто само собой разумеющееся, навроде элементарных законов физики.

Индеец отпустил бедро Дороти, но её саму отпускать был не намерен. Ладони Дороти легли в его, большие и шершавые, и она невольно залюбовалась тем, как гармонично смотрелась её светлая кожа на его бронзовой. Правильно и естественно, словно так и должно быть.

- Люблю, - снова повторил Дар Огня, и Дороти не выдержала.

Такое случается, когда человек слишком долго хранит в себе эмоции, не решаясь поделиться ими, а потом вода прорывается сквозь плотину отчуждения и сомнений, смывая на своём пути и здравый смысл, и благоразумие, унося прочь остатки сожалений и не оставляя ничего, кроме оголённый чувств, самых откровенных и искренних.

Дороти Леннокс было восемнадцать, и пять лет назад она потеряла мать, несколько месяцев мучившуюся от кишечной инфекции, а спустя несколько лет отец скоропалительно принял решение покинуть городок Лейтон, в котором Дороти родилась и выросла, чтобы отправится на поиски лучшей жизни, туда, где его талант торговца мог бы быть выгоден не только ему, но и обществу, сослужив хорошую службу в установлении дружеских отношений между белыми и индейцами.

Дороти Леннокс было восемнадцать, и пускай снаружи она оставалась такой, какой желал видеть её Габриэль – улыбчивой, пухлощёкой девчушкой, резво хлопочущей по дому и внимающей любому его слову, - никто не знал, да и не хотел узнать, что она прятала внутри. Было ли ведомо кому-то, что Дороти любила Джейн Остин и восхищалась Лаурой Басси, терпеть не могла, когда мужчины сплёвывали себе под ноги, и приходила в бессильную ярость всякий раз, стоило отцу свалить обмененные у индейцев шкуры на её кровать. Её не спрашивали и ею не интересовались, если только не хотели попросить об услуге. И, что самое страшное, Дороти привыкла, что так и должно быть.

Дороти Леннокс было восемнадцать, и она ничего не знала о любви, хотя мечтала познать это волшебное чувство, о котором так проникновенно писал Бард Эйвона. Правда, конец возлюбленных в его произведениях всегда был трагичен, и Дороти надеялась, что её собственная история пойдёт по другому пути.

И вот время пришло, и чувства, всколыхнувшими её серый мир, оказались удивительно похожи на те, что описывал Шекспир.

Дороти сгорала в пожаре и тонула в безбрежном океане. Она то возносилась на вершину блаженства, то падала вниз, как низвергался Люцифер в пучины ада. Она страдала. Она мечтала. Она ненавидела. Она любила.

Увидев, как Дороти сотрясается в беззвучных рыданиях, пока на губах её блуждает полубезумная улыбка, Дар Огня встревожился по-настоящему. Он привык или смеяться опасности в лицо, или благоразумно отступать под её натиском, но ни то, ни другое не помогло бы ему сейчас.

Одна из лошадей дёрнула ногой, зафырчала, и Дар Огня как можно скорее притянул Дороти в свои объятия, бездумно водя по волосам, как мечтал сделать уже давно.

- Ну тише, Вехонема’каата’а’e, тише…

- Почему ты меня так называешь? – спросила Дороти между всхлипами.

- Потому что так тебя зовут – Златые Кудри.

- А твоя невеста? Какое имя у неё?

- Вехонема’каата’а’e.

Дороти горько усмехнулась, пряча лицо на груди Дара Огня. Он носил плетённый амулет в форме круга, обрамлённый перьями, точно солнце лучами, и те, щекоча, прошлись по подбородку и носу Дороти, так что она чуть было не чихнула. - Не смешная получается шутка. Твою невесту зовут так же, как и меня.

- Если тебе не нравится, буду называть её по-другому. Дороти. Или Доротея. Я слышал, отец называл тебя так…

- Не надо. Я этого не люблю.

- Как скажешь.

Дар Огня меж тем опустился на землю, в мягкий стог сена, усадив Дороти к себе на колени, и та впервые прижалась к нему первой, устроив ладони на страшном шраме. На ощупь он оказался гладким, точно по нему прошлись рубанком.

Губы Дара Огня коснулись её макушки, оставляя мимолётный поцелуй. Он уже пообещал себе, что настанет день, когда он усыпет поцелуями каждый кусочек её кожи, и умел ждать как никто другой.

- Тебе пора домой. Отец может хватиться дочери в любую минуту.

Дороти не хотелось уходить, но не признать правоту Дара Огня было бы верхом глупости. От её благоразумия не осталось и следа. Похоже, в будущем ей ещё неоднократно придётся с этим мириться.

- Он не одобрит этого, - Дороти не спрашивала – утверждала.

- Вероятно, так и будет. Боишься, что тебе придётся выбирать?

- Боюсь, что он слишком разозлится из-за моего выбора. Отец может оставить на тебе ещё один шрам.

- Тогда буду рассказывать, что получил его в бою. Всяко лучше, чем простой ожог.

Так вот, значит, какой сюрприз приготовила ей судьба. В запасе у неё остаётся время до утра – всего ничего, - а потом жизнь изменится, и назад повернуть будет уже нельзя, ибо вряд ли кто-то пустит её обратно. Отец уж точно.

- Я ведь совсем ничего о тебе не знаю.

- Как и я. Но разве это проблема? Того тощего паренька ты, поди, знаешь давно, и как, помогло это знание проникнуться к нему чувствами?

- У тебя есть ответ на всё, не так ли?

Дар Огня пожал плечами.

- Только на то, что мне известно. А известно мне то, что я хочу вернуться домой с тобой, привести в свой типи и наречь своей женой. Что скажешь на это?

Дороти не сказала ничего – не видела толку в пустых словах, на которые они и так разменялись сегодня достаточно. Их красноречие понадобится завтра, а пока… Пока она позволит себе напоследок любить Дара Огня, как умеет она, неумело и неопытно, отдаваясь без остатка, и как любит лишь тот, чьё сердце привыкло не брать, но отдавать многократно.

А в сумерках, за стеной Форт-Бента, в прерии, на земле древних легенд и могучих богов, земле великих предков и таинственных духов, снова завёл свою одинокую песню койот.