Экскурсия на АЗЛК

Когда я в первый раз увидел Ольгу, она сидела на полу между двумя партами и пыталась починить розетку шариковой ручкой.

То есть формально — она делала вид, что просто копается в рюкзаке, а фактически — аккуратно поддевала пластик синим колпачком, глядя на искрящийся внутри контакт с вниманием сапёра самоучки. В коридоре, где мы ждали лабораторную по «Основам электроники и схемотехники», и так было душно: запах мокрых курток, дешёвого дезодоранта и перегретых тел, как в купе на четверых, куда зачем-то продали пятый билет. Искры в розетке добавляли ощущение, что вот сейчас что-нибудь точно полыхнёт.

— Ты либо гений, либо самоубийца, — почему-то сказал я вслух, прежде чем успел придумать что-то более остроумное.

Она вскинула голову. Свет из узкого окна коридора полосой падал ей на лицо, выхватывая веснушки на переносице и тонкий, чуть упрямый изгиб губ. Волосы были собраны в неаккуратный хвост, из которого торчали пряди, как провода из старого удлинителя. Вся она казалась слегка растрёпанной, но при этом собранной внутри, как пружина.

— Это вы сейчас про себя или про меня? — уточнила она. Ручку при этом из розетки не вытащила.

— Про нас обоих, — ответил я. — Мы же поступили в МИРЭА, значит, уже сделали пару странных выборов.

Тогда «МИРЭА» ещё пробовали реформировать, приклеивая к нему длинные официальные названия, но для нас он всё равно оставался тем самым институтом: железки, схемы, программирование, корпуса, в которых всегда немного пахло паяльной канифолью, даже если это была кафедра менеджмента.

— А, — она кивнула, как будто этим всё объяснялось, и всё-таки вытащила ручку. — Розетка мёртвая. Это про нас на третьем курсе, если мы и дальше будем так бодро ходить на пары.

Я усмехнулся и сел рядом, опершись спиной о холодную стену. Плитка подо мной была шершавая, с застрявшими в швах песчинками. Коленом я случайно задел её локоть — тонкая кость, тёплая кожа, быстрый жест: она чуть отодвинулась, но не обиделась.

— Ты на «электронку» к Пахомычу? — спросил я, кивая в сторону закрытой двери лаборатории.

— Ага, — она поморщилась. — Это который с усами, как у доброго сказочного деда, и лабораторными на восемь листов формата А4?

— Он самый. — Я закатал рукав, показывая тонкую красную царапину. — В прошлый раз он меня осциллографом швырнул. Ласково. На правах наставника.

Она прищурилась, изучая след.

— Значит, вы были неправы, а он был прав, — сделала она вывод. — Это же институт. Тут авторитет измеряется не степенями, а массой бросаемых предметов.

Мы оба одновременно чуть усмехнулись и на секунду замолчали. За дверью лаборатории что-то глухо грохнуло, потом послышался голос Пахомыча: растянутый, с интонациями человека, который видел уже три поколения студентов и был уверен, что четвёртое его тоже ничем не удивит.

Я протянул руку.

— Лёша, — представился я.

— Оля, — ответила она, пожимая мою ладонь. Пальцы у неё были в чёрных разводах от маркера, под ногтем большого пальца — тонкая полоска засохшего флюса. — Группа КЭ 27.

— КС 31, — сказал я. — Соседи по несчастью.

Так мы и познакомились.

***

МИРЭА забирает людей не сразу. Сначала он просто чуть сжимает тебя стенами, вытягивает дни в коридоры, заставленные стульями, а ночи — в бесконечные лабораторные. Потом начинает пахнуть из тебя же: смесью крепкого кофе из автомата за сорок рублей, паяльной канифоли, бумажной пыли и дешёвых сигарет, которыми дежурят у чёрного входа.

Наш корпус на Проспекте Вернадского был как отдельный мир. Старые бетонные ступени с выбоинами, по которым за годы прошли тысячи ботинок. Побелённые, но всё равно сереющие от времени потолки. Лифт, который работал по настроению: иногда возил до пятого этажа, иногда застревал между вторым и третьим, иногда просто молча отказывался открывать двери, будто обижался на грубое обращение.

Общежитие было продолжением этого мира, только с более честным запахом.

Когда я впервые зашёл в нашу комнату, в нос ударил запах варёной картошки, пережаренного лука, носков и освежителя воздуха с запахом «альпийских лугов», который отчаянно проигрывал в бою остальным. Четыре кровати, четыре стола, четыре стула, два платяных шкафа. На подоконнике ютился облупленный цветочный горшок с высохшей землёй: кто-то когда-то пытался завести здесь жизнь, кроме студенческой.

— Главное, запомни, — учил староста этажа, вталкивая меня внутрь, — никогда не ставь кружку на общий подоконник. Через неделю у неё появится новый хозяин. Через две — новая функция. Через месяц — новая биосфера.

Я кивнул, хлопнул рюкзаком по матрасу, который скрипнул и пахнУл влажной ватой, и подумал, что пока ещё могу уехать. Вернуться в свою провинциальную квартиру с ковром на стене, родительским холодильником и ванной, где жёсткая и слегка ржавая вода.

Но потом за стеной кто-то расхохотался так, как смеются только в общагах: громко, без оглядки, с перекатывающимся эхом по всему этажу. И стало ясно, что «потом» откладывается.

***

С Ольгой мы пересекались всё чаще. Сначала — в буфете, где она спорила с буфетчицей по поводу происхождения сосисок в тесте. Потом — в читальном зале, где она занимала сразу два стола: на одном у неё лежали учебники по теории цепей, на другом — потрёпанные тома по истории Москвы и альбомы с фотографиями старых заводов.

— Ты решила сменить специализацию? — спросил я как-то, присев на стул напротив и сдувая с себя влажные хлопья снега. С улицы только что ввалилась толпа мокрых курток, и зал на секунду стал похож на раздевалку катка.

— Это дополнение, а не смена, — отмахнулась она, не поднимая глаз. — Как ты без истории потом будешь схему к городу подпаивать?

— Я думал, городу мы подпаиваемся через метро и маршрутки, — ответил я в тему её вопроса.

Она посмотрела на меня. Взгляд был прицельный, цепляющийся, как будто она проверяла, насколько глубоко можно залезть в чужую голову одним вопросом.

— Ты вообще Москву любишь? — вдруг спросила она.

— А я в ней живу всего третий месяц, — пожал я плечами. — Это как с соседом по комнате: сначала просто терпишь, потом ненавидишь, а потом привыкаешь и уже не можешь заснуть без его храпа.

Она улыбнулась уголком губ.

— А я в Москве всю жизнь, — сказала она. — Только она всё время какая-то… недособранная. Как конструктор, у которого половина деталей потерялась под диваном.

— И ты их ищешь на помойках? — я кивнул на раскрытый альбом, где были фотографии ржавых цехов, заколоченных окон, трещин в бетоне.

— На помойках, в книжках, в подвалах и на крышах, — согласилась она. — И иногда мне кажется, что у города есть вторая проводка. Старая. Незадействованная. По ней иногда бегут странные токи. Вроде нас.

Она сказала это так буднично, что я не сразу понял, шутит она или нет.

— Ты романтик, — констатировал я.

— Это вы романтики, — вздохнула она, — вы поступили на любимую специальность и верите, что будете заниматься по профессии. А я — реалист с хобби по заброшкам.

Слово «заброшки» она произнесла с таким теплом, будто говорила «котята».

***

Общага сближает быстрее любых тренингов.

Наши комнаты были на соседних этажах. У неё — женский, где в коридоре висели коврики, искусственные цветы и где вечно ругались из-за шумных фенов и занятых душевых кабин. У нас — мужской, где коврики заменяли куски линолеума, цветы — бутылки из-под минералки, а ругань была больше из-за футбола, карточных проигрышей, громкой музыки и чьих-то неубранных тарелок.

Ольга часто спускалась к нам и не потому, что ей не хватало общения наверху, а потому, что у кого-то из моих соседей всегда находилась нужная отвёртка, провод, старый блок питания или жёсткий диск «на поэкспериментировать».

Однажды вечером она стремительная и взъерошенная без стука влетела в нашу комнату. На ней была потрёпанная толстовка с едва различимой надписью, напоминавшей о каком‑то давно отшумевшем фестивале, и брюки цвета мокрого асфальта, чуть зауженные внизу. Волосы, как всегда, собраны в хвост. Сегодня он выглядел особенно беспорядочно: пряди выбились, торчали в разные стороны, будто она весь день носилась по лестницам, перепрыгивая через ступеньки. В её появлении было что‑то лихорадочное, будто за спиной остались десятки незавершённых дел, и она ворвалась сюда лишь на миг.

— Мужики, — объявила она, став в дверях, как дежурный по этажу на перекличке, — у кого есть лампочка на двести двадцать, но, чтобы не жалко, если взорвётся?

Мой сосед Серёга поднял глаза от ноутбука, моргнул, перевёл взгляд с неё на нас и обратно.

— Определись, — сказал он. — Или «мужики», или лампочка. Мы не многофункциональные.

— Ты не многофункциональный, — парировала она. — Лёша, у тебя есть?

Она шагнула ко мне так, будто не сомневалась, что именно у меня найдётся всё. Это «по умолчанию» было немного пугающим и немного приятным.

— У меня есть, — нашёлся я, шаря по полке. — Это для чего?

— Для искусства, — мрачно ответила она.

— Звучит, как оправдание перед пожарными, — сказал Серёга.

— Звучит, как тема диплома, — добавил третий сосед из-под наушников.

Ольга взяла лампочку, подбросила в руке, как яблоко.

— Если что, — сообщила она, — я скажу, что вы мне её продали. По рыночной цене. С учётом инфляции.

— С учётом твоих идей — это уже не лампочка, а граната, — буркнул Серёга.

Она ушла. Через пятнадцать минут наверху в женском коридоре орали, как на стадионе.

Оказалось, она с помощью лампочки, проводов и какого-то старого реле сделала «индикатор настроения этажа»: лампа должна была мигать при хлопке дверью громче определённого порога. В теории — воспитательная мера. На практике — мы сидели у себя, слушали, как сверху орут, хлопают дверями ещё громче, чтобы проверить, загорится ли снова, и смеялись.

— Ты понимаешь, что это не инженерия, а чистой воды магия хаоса? — спросил я её на следующий день, когда мы вместе шли по длинному институтскому коридору к кафедре.

— Любая инженерия — это прирученная магия хаоса, — серьёзно сказала она. — Просто кто-то пишет ТЗ, а кто-то — легенды.

***

Где-то между занятиями и зачётами у нас образовались общие маршруты. Утром — один и тот же вагон метро, где мы умели находить друг друга даже в час пик. Днём — читальный зал, где она занимала половину стола конспектами и альбомами. Вечером — кухня общаги, где мы иногда зависали втроём-вчетвером, обложившись кастрюлями и сковородками.

Кухня в общаге была отдельной экосистемой. Вечно кипящий чайник на одной из четырёх конфорок, чужие макароны в раковине, липкий стол, над которым кто-то когда-то написал маркером: «Не оставляй грязную посуду, она заведёт друзей». За окном по вечерам — жёлтый свет фонаря, пятно которого расползалось по облупленной краске.

В такой обстановке заваривается не только лапша быстрого приготовления, но и разговоры, которые не получатся ни в одном кафе.

— Ты уезжать собираешься после института? — спросила как-то Ольга, сидя на табуретке и помешивая в кастрюле варево подозрительного цвета. Оттуда пахло томатной пастой и лавровым листом.

Рядом на подоконнике остывала сковорода с жареной картошкой. У плиты Серёга спорил с кем-то из соседей, можно ли лить подсолнечное масло в кипящую воду, если очень нужно сэкономить время.

— Куда? — я пожал плечами. — Меня в Москву то с боем отпустили, а ты уже дальше отправляешь.

— Ну… — она задумчиво стукнула ложкой по краю кастрюли. — Есть люди-маршруты, а есть люди-станции. Ты кто?

Я задумался. В таких формулировках себя рассматривать раньше не приходилось.

— Наверное, я электричка, — выдал я. — Хожу туда-сюда по одному и тому же пути. Иногда где-то задерживаюсь, если на перегоне по рельсам ходит корова.

— А я думала, ты ночной поезд, — сказала Ольга. — Который вроде бы ходит по расписанию, но всё равно каждый раз чуть по-другому. Новые люди, другие чемоданы, разные запахи в вагоне.

— Комплимент сомнительный, — хмыкнул я. — А ты кто тогда? Аэроэкспресс?

Она фыркнула и за улыбкой промелькнуло что-то почти детское.

— Я? — она задумалась на секунду. — Я, наверное, недостроенная ветка. О которой все знают, но на картах её закрашивают серым. А внизу всегда подпись: «планируется». Только сроки постоянно сдвигают.

В этот момент я впервые поймал себя на том, что хочу, чтобы у неё всё-таки построили эту ветку. И чтобы на какой-то из станций у нас с ней была общая пересадка.

***

Мы притирались характерами.

Я любил порядок в мелочах: чтобы ручки лежали колпачками в одну сторону, чтобы файлы были разложены по папкам, а не свалены в одну «новая папка (9)». Она жила в управляемом хаосе: её стол был завален листами, платами, книгами, проводами, старыми билетами, но при этом она с закрытыми глазами могла найти нужный резистор на триста Ом среди десяти коробок.

— Ты не инженер, ты шаманка, — говорил я, наблюдая, как она вслепую вытаскивает из пакета именно ту микросхему, которая нужна.

— А ты педант, — отвечала она. — Но из тебя может выйти нормальный городской маг, если перестанешь бояться пыли.

Городскую магию она выдумала задолго до АЗЛК.

Сначала это было просто словосочетание, которым она оправдывала свои странные привычки. Например, всегда садиться в третью дверь второго вагона. Или касаться рукой перил у одного конкретного входа в метро, «чтобы поезд раньше пришёл».

— Это детские приметы, — говорила она, усмехаясь. — Но иногда мне кажется, что Москва действительно реагирует. Как огромный старый сервер: если правильно пощёлкать по корпусу, он вдруг перестаёт виснуть.

— Это не магия, это лог отладка, — возражал я.

Ольга поджимала губы.

— А, по-моему, магия — это когда ты договариваешься с чем-то, что гораздо больше тебя, — отвечала она. — Можно это называть алгоритмами, можно — богами, можно — городом. Сущность одна: ты пробуешь влиять на то, что не обязан контролировать.

Слово «богами» она произнесла буднично, без пафоса и без благоговения, как «протоколами» или «админами». Её интересовали не догмы, а механика.

***

Сессию на втором курсе мы провалили почти синхронно.

Я умудрился провалить три пересдачи подряд: сопромат, высшую математику и особенно коварную «теорию вероятностей», которая как будто специально была придумана, чтобы отсеивать мечтателей. Ольга завалила проект по микропроцессорам: не потому, что не понимала, а потому, что притащила на защиту самодельное устройство, которое теоретически соответствовало ТЗ, но практически напугало преподавателя.

— Я хотела показать, что можно на старых платах собрать новую архитектуру, — объясняла она мне потом, сидя на подоконнике курилки. Дым от сигареты лениво стелился вдоль рамы, тут же перехватываясь сквозняком и утаскиваясь в коридор. — А он хотел, чтобы я перепаяла лабораторную схему по его картинке.

— Ты могла и по его картинке, — заметил я. — А своё спаять отдельно.

— Я могла, — признала она. — Но тогда я бы соврала. А я ненавижу врать себе. Даже ради зачёта.

— А ради диплома? — уточнил я.

Она задумалась.

— Вот когда дойдём до диплома, — вдумчиво ответила она, — и, если к тому моменту выяснится, что я больше всего на свете хочу именно этот диплом… тогда, может, и совру. Но пока — нет.

Тогда я ещё не знал, насколько это «пока» растянется потом по всем её решениям.

***

Азарт к заброшкам в ней проснулся не в институте. Просто с учёбой он получил почву.

На третьем курсе она уже знала половину промзон на Юго-Востоке и Южном округе, как другие знают торговые центры. Могла с ходу назвать, где проще всего перелезть через забор, какие цеха ещё относительно целые, а где лучше не соваться из-за собак или каких-то странных типов.

— Тебя же когда-нибудь там прибьёт, — сказал я, когда она в общаге показывала мне на ноутбуке фотографии: тёмные пролёты, свет из разбитых окон, лестницы без перил, на которых каждый третий шаг — как последний.

— Меня куда-нибудь когда-нибудь в любом случае прибьёт, — философски заметила она. — Лучше уж там, где интересно. Но вообще-то я осторожная.

Я фыркнул.

— Это то же самое, что сказать «я аккуратный пироман», — отозвался я. — С какого перепугу ты вообще туда лезешь? Есть же метро, парки, кафе, клубы… нормальные времяпровождения студентов.

Она задумалась. Пролистнула пару фотографий вперёд-назад. На одной из них — я запомнил — был кадр пустого цеха с оконной рамой, через которую пробивался свет. В этом светящемся прямоугольнике пыль была видна, как снег.

— Потому что там город видно лучше, чем с обзорной площадки, — ответила она наконец. — Снаружи Москва делает вид, что она живая, современная, «никогда не спит». А на заброшках видно, где она уже заснула и что ей снится.

— Оля, — вздохнул я, — как‑то даже страшно, что ты это всё на трезвую голову говоришь.

Она вскинула бровь:

— А я просто чаще бываю трезвой, чем ты — пьяным. И поэтому успеваю заметить больше странностей.

***

Я долго держался. Даже тогда, когда Ольга в очередной раз позвала: «Поехали со мной на одну интересную территорию…» — я отмахнулся, как от навязчивой рассылки.

— У меня будет лаба.

— Конечно будет, — согласилась она. — И дом, и работа, и жена, и собака, и дача, и машина. Всё будет. Кроме той версии тебя, которая полезла бы сейчас со мной на крышу.

Она не шантажировала и не давила. Просто иногда бросала фразы, как наждачкой по нервам.

Однажды зимой, когда ледяной ветер на проспекте пробирал до костей сквозь наши тонкие студенческие куртки, мы сидели в читальном зале. На улице уже стемнело. Свет ламп в зале был чуть желтоватым и тусклым. Мы сидели за разными столами, но в какой-то момент она пересела ко мне, держа в руках толстый том старого формата.

— Ты знаешь, что АЗЛК когда-то был не просто заводом, а городом в городе? — спросила она вместо приветствия.

— Завод «Москвич», — кивнул я. — Мой отец до сих пор вздыхает, вспоминая, как они с дедом покупали там машину.

У меня в памяти тут же всплыло: тёмный гараж, запах бензина и влажной земли под ногами, отец, вытирающий испачканные маслом руки, и говорит что-то вроде: «Вот это машина, сынок. Железо чувствуется».

— Не просто завод, — поправила Ольга. — У него была своя инфраструктура, свои дома, своя культура. Место, где металл превращали в мечты. А потом его… — она слегка приподняла ладонь и опустила её, как рубанком по доске, — отрезали. И бросили. Представляешь, сколько там осталось неиспользованного?

Я почувствовал, как во мне шевельнулось что-то слегка болезненное. Эта тема — несостоявшихся и брошенных вещей — попадала слишком близко.

— Ты хочешь туда? — уточнил я.

— Я уже там была, — призналась она. — Днём. Снаружи. Это как смотреть на человека через стекло. Вижу, что он дышит, но не знаю, что у него внутри. А я хочу внутрь.

— Оль, — я понизил голос, — ты понимаешь, что это не просто «заброшка», а огромная заброшенная промышленная зона? Там охрана, ямы, торчащая арматура, стая собак…

— А ещё там память, — перебила она. — И… Я не знаю, как тебе объяснить. Есть места, к которым просто тянет. Как к магниту. Ты же веришь в магниты?

Я верил. И в магниты, и в то, что люди иногда сами к ним липнут.

— Почему именно я? — спросил я после паузы. — У тебя есть твои эти сталкерские знакомые, которые ночуют в подвалах ради красивых фоточек для соцсетей. Возьми их.

Она пожала плечами.

— Они ходят ради «галочки», — ответила она. — «Я был там, я был тут». Им важен список. А мне важен маршрут. Они кидаются на яркие места, а я люблю тихие. И… — она замялась, глядя на свои пальцы, которыми водила по краю страницы, — ты умеешь… слушать пространство.

Я моргнул.

— Это сейчас что за приём? — уточнил я. — «Пойдём со мной, ты классно слушаешь стены»?

Она улыбнулась, но быстро, как будто смутилась сама от себя.

— Ты же сам говорил, что иногда чувствуешь, когда «что-то не так» в комнате, — напомнила она. — Там может быть очень «не так». Мне нужен кто-то, кто не только смотрит, но и замечает, когда линия ломается.

Вот тогда, наверное, и началась та самая «репетиция». Мы ещё никуда не поехали, но во мне уже что-то сдвинулось. Появился маршрут, который вертелся у меня пока только в голове.

***

Окончательно всё решилось позже, когда я уже уехал.

К концу четвёртого курса реальность подобралась ближе, чем абстрактные «планы». Стипендии едва хватало на электричку домой и обратно, цены в Москве делали вид, что не знают слова «студент», на горизонте маячили собеседования и резюме. Общежитская жизнь начала казаться не вечной, а наоборот — слишком краткой, как затянувшийся выходной перед суровой рабочей неделей.

В один серый мартовский день, когда снег за окном валил ленивыми, тяжёлыми хлопьями, а в столовой опять разливали суп, который все называли «похлёбкой без надежды», мне позвонил отец.

— Лёша, — сказал он, — у нас тут место инженера освободилось. Не Москва, конечно, но и не совсем дыра. Зарплата небольшая, но стабильная. Начнёшь с лета, как раз диплом на месте напишешь. Жить будешь у нас, не в общаге.

Он говорил спокойно, без нажима. Но за его голосом стоял наш дом: знакомые коридоры, изрисованный ещё моими детскими руками кухонный стол, старый ижевский «Москвич» дяди Лёни, который всё ещё иногда выезжал из гаража по особым случаям.

Я повесил трубку и долго смотрел в окно, где снег превращал город в чёрно-белую фотографию.

Вечером я рассказал об этом Ольге, сидя с ней в нашем обычном буфете, где к этому времени уже полагалось пить чай из гранёного стакана и доедать пирожок, который крошился больше, чем насыщал.

— И что ты ответил? — она играла ложкой в стакане, двигая чай по кругу. Чай оставлял на стекле коричневую линию, как уровень воды в старом котле.

— Сказал, что надо подумать, — ответил я. — Это же… вариант. Не худший. Дом, работа, жильё. Соцпакет.

— И коридор, — мягко добавила она. — Прямой. Без развилок.

— Ты будто что-то имеешь против прямых коридоров, — я попытался отшутиться.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который собирается подписать что-то важное мелким шрифтом, не дочитав до конца.

— Я много ходила по прямым коридорам, — сказала она. — В больницах, в ЖЭКах, в этих бесконечных МФЦ. Они нужны, чтобы людей удобно было перетаскивать из одного окна к другому. Но жить в коридоре… не знаю.

Я вздохнул.

— А ты что предлагаешь? — спросил я. — Остаться здесь, снимать комнату на краю Москвы, работать в какой-нибудь шарашке за копейки и верить в «потом»?

— Я ничего не предлагаю, — вздохнула она. — Это твой маршрут, не мой. Просто… когда человек говорит «потом», у города начинают чесаться руки.

Тогда я ещё не понял, насколько буквально это может быть.

***

Я всё-таки уехал.

Диплом защитил почти автоматически. На последних неделях мы все ходили, как сомнамбулы: кто-то дорисовывал схемы, кто-то переписывал уже переписанное, кто-то тихо паниковал.

Ольга сдала свою работу в последний день, втиснув в неё и расчёты, и странные графики помех, и фотографии каких-то экспериментальных плат. Комиссия смотрела на это, как на инсталляцию: вроде всё по правилам, но ощущение, что где-то под этим всем спрятан ещё один смысл.

Мы отметили это скромно: чипсы, сладкая газировка, бутылка недорогого вина, которая так и осталась наполовину невыпитой. Сидели на матрасе в её комнате в общаге, пока соседи снизу кто-то уже орал под гитару, кто-то собирал чемоданы, кто-то прощался совсем и надолго.

— Ну что, инженер, — сказала она, подогнув ноги и обнимая кружку с чаем. На кружке был выцветший логотип института и трещина, которая так и не решилась стать сквозной. — Когда твой поезд?

— Утром, — ответил я. — Электричка, потом ещё одна электричка. К вечеру буду дома.

Слово «дом» прозвучало двусмысленно. Я почувствовал, как в животе слегка сжалось.

— Ты же ещё вернёшься? — спросила она не сразу. Сначала долго смотрела на кружку, на трещину, проводя по ней ногтем, как по маршруту.

— В Москву? — переспросил я.

— В эту, — она обвела рукой комнату, коридор, институт, город, всё сразу. — В свою.

Я хотел ответить быстро и бодро: «Конечно», — чтобы успокоить и её, и себя. Но вместо этого на секунду задумался. И пауза получилась длиннее, чем нужно.

— Не знаю, — честно сказал я. — Посмотрим, как пойдёт.

Слово «посмотрим» повисло между нами, как нелепый кинокадр, который забыли вырезать при монтаже.

Она кивнула, будто именно это и ожидала услышать.

— Ладно, — сказала она. — Тогда давай договоримся так: если когда-нибудь у тебя будет пара свободных дней и захочется примерить на себя старую жизнь, как старую куртку, — ты дашь мне знать. Я тебе устрою культурную программу.

Слово «культурную» она произнесла с той же интонацией, с какой обычно говорила «заброшки».

— Ты про Третьяковку и Большой? — попытался я пошутить.

Она фыркнула.

— Про настоящее, — ответила она.

Мы сидели до ночи. Говорили про всё и ни о чём: про одногруппников, про преподавателей, про какие-то глупости, которые уже тогда начали обрастать ностальгией, хотя ещё даже не успели окончательно случиться.

За стеной кто-то ругался из-за чемодана, который не закрывался. В коридоре хлопали двери. Где-то наверху смеялась девушка знакомым, но уже почти чужим смехом.

Я вдруг очень отчётливо понял: какую бы жизнь я ни выбрал дальше, эта — с облезлыми стенами, дешёвыми кружками, ночными разговорами на кухне и заброшками в качестве культурной программы — останется как отдельная ветка. Которую город, возможно, захочет когда-нибудь вернуть.

***

Год спустя я поймал себя на том, что живу по расписанию.

Утро: подъём в одно и то же время, завтрак, который отличался друг от друга только количеством сахара в чае, дорога на работу. День: цех, конструкторский отдел, планёрка, бумажки, чертежи, разговоры про нормы, про сроки, про смету. Вечер: маршрут обратно, магазин, телевизор, ноутбук, иногда пиво с коллегами. Выходные: помощь отцу с гаражом, редкие встречи со старыми школьными друзьями, которые уже успели обрасти семьями и ипотеками.

Я не жаловался. Всё было… нормально. Стабильно. Предсказуемо.

Москва в этой жизни превратилась в точку на расписании: «по делам», «на пару дней», «в командировку», «на конференцию». Я приезжал, решал, что нужно, и уезжал обратно к своему аккуратно выстроенному маршруту.

Ольга из этого расписания не исчезла, но сместилась куда-то на периферию. Мы переписывались. Иногда — раз в неделю, иногда — раз в месяц. Короткие сообщения между делом: она присылала мне фотографии каких-то странных мест, я — жаловался на тупой софт, с которым приходилось работать.

«Сегодня была на бывшем мясокомбинате. Там в одном из корпусов странное эхо. Словно холодильники помнят все голоса», — писала она.

«У нас начальник сказал, что если сделать всё по инструкции, то проблем не будет. Я ему не стал говорить, что проблемы как раз и приходят по инструкции», — отвечал я.

Иногда я ловил себя на том, что читаю её сообщения и слышу её голос. С интонациями, с паузами, с этой её привычкой делать ударение не там, где ожидаешь.

В какой-то момент она начала присылать мне заметки про АЗЛК.

Сначала — ссылки на статьи: «смотри, вот так его разваливали», «глянь, какие проекты планировали в семидесятых», «посмотри, какой безумный прототип «Москвича» хотели делать». Потом — свои наблюдения: «ездили сегодня мимо, забор опять разрисовали, но дырка в третьей секции никуда не делась», «ночью там странный свет, но это может быть просто охрана».

Я читал это и внутренне отмахивался: ну завод и завод, мало ли по Москве таких заброшенных мест. Но где-то глубоко что-то помечало эти сообщения галочками: «сохранить, пригодится».