Экспериментальный подход

Здание, в котором разместился монастырский приют, практически полностью состояло из трещин и перекошенных оконных проёмов, кое-где забитых хлипкими досками. По улицам города метался холодный ветер, скрипя ставнями, завывая в трубах, проникая под одежду даже самым предусмотрительным гражданам, которым не повезло оказаться у тёплого очага в столь поздний и негостеприимный час. Однако же, вопреки ожиданиям, перемахнув через подоконник Григораш будто провалился в яму, наполненную чем-то влажным, склизким, горячим и неописуемо зловонным. В то время, как каждый домовладелец в округе мечтал избавиться от сквозняков, порождённых прескверным качеством работы местных строителей, полуразвалившийся и открытый всем ветрам приют напротив отчаянно нуждался в вентиляции.

– Шука, Глымжа, не мешай шпать, – прошмакал снизу, из-под ног, старческий голос и затих, сменившись булькающим сопением.

После ослепительного лунного света, заливавшего улицу, мрак, царивший в обветшалом здании, приятно баюкал уставшие глаза. Григораш многое бы отдал, чтобы понять причину, по которой обострение его зрения было прямо привязано к естественной смене дня и ночи, но так далеко его опыты еще не заходили. Пока что он был только в начале пути, и его интересовал конкретный экземпляр, как нельзя лучше подходивший для остроумного эксперимента, идея которого созрела у него пару месяцев назад, после посещения Амброзианской библиотеки в Милане.

В библиотеке проходила анатомическая выставка, и Григораша восхитил и удивил один единственный экспонат – заспиртованный двухголовый ребенок. Богатое воображение учёного-самоучки сразу нарисовало богатые перспективы взаимодействия с подобным объектом. И, вернувшись домой, он сразу приступил к поискам аналогичного экземпляра.

Конечно, со времён средневековых деспотий и Османского владычества, общество Бухареста далеко продвинулось в гуманитарном плане, однако люди с врождёнными уродствами по-прежнему не могли рассчитывать на достойную жизнь и, если не умерщвлялись в младенчестве, то активно эксплуатировались. В лучшем случае в цирке. Как правило – шайками попрошаек. Поэтому Григораш принялся наводить справки в соответствующих кругах и достаточно быстро нашёл то, что искал.

– Баба. Четыре сиськи, две башки, а жопа одна. И ноги две. Чудище еще то, – шепнул ему Карлик Карл, владевший доходной кирпичной сидушкой у самой церкви Святого Спиридона.

Серебряный франк исчез в грязных детских пальчиках карлика, поведавшего Григорашу, где именно искать необычную женщину. И вот учёный оказался здесь, в обозначенном месте.

Вокруг – сотни душ, у которых нет будущего. Гниющие, судя по запаху, в прямом смысле, отбросы общества, падаль и ничтожества, цель существования которых для Григораша была абсолютной загадкой. Но сегодня в жизнь воплотится сказка о Золушке и прекрасном принце, и он станет тем самым принцем. Вот только проберётся между лежащими вповалку на полу немытыми, закутанными в рваньё, телами, источающими невероятный смрад.

– Чё? – прошипела левая голова, приоткрыв щелки заплывших гноем глаз.

– Спи, – ласково шепнул Григораш, одновременно накрыв оба некрасивых лица тряпками, пропитанными хлороформом.

Когда головы женщин (или женщины – Григораш понятия не имел, в каком числе именовать столь причудливое создание) погрузились в беспробудный сон, естествоиспытатель легко взвалил обмякшее тело на плечо и осторожно двинулся обратно к окну. Но ничего никогда в этой жизни не проходит гладко. И на этот раз нашелся чутко спавший ревнитель порядка, решивший, что негоже чужакам скрытно проникать в нищенскую обитель и похищать его товарок по несчастью. Хотя, Григораш с трудом мог заподозрить этого тощего, с пронырливой крысиной мордочкой, недочеловека в каких-либо благородных порывах. Скорее всего храпевшее на плече учёного создание являлось ликвидным активом для пронырливого господина, выросшего у него на пути с длинным ножом в костлявой руке.

Справедливость своей догадки Григораш выяснить не потрудился. Свободной рукой он ухватил длинную, скользкую от жирной потной грязи, шею и надломил её большим пальцем. Препятствие, не издав ни звука, обмякло и опустилось на пол, придавив пару человек, которые не рискнули проявлять недовольство, хотя и не спали – Григораш хорошо слышал их взволнованное дыхание.

Прыжок в окно, несколько шагов до двуколки – и новая напасть. Щегол из муниципальной гвардии явно следил за ним и поджидал на другой стороны улицы, в тени, чтобы зажечь фонарь в тот самый момент, когда Григораш укладывал свою ношу поудобнее на сидение повозки. Юнец, конечно, был нагловат, но все же носил какой-никакой мундир, и убивать его посреди столицы не хотелось – лишняя шумиха начинающему учёному была ни к чему. Поэтому он с дружелюбной улыбкой вознаградил щегла сразу тремя полновесными пятифранковыми монетами – французская валюта в румынской столице ценилась куда выше леев.

Гвардеец скользнул безучастным взглядом по распластавшейся безразмерной туше уродицы и потушил фонарь, изобразив театральное исчезновение. Наивный – подумал Григораш, провожая взглядом сутулую юношескую фигуру, спешным шагом удаляющуюся прочь. Затем он вскочил на повозку, уселся подле дурно пахнущей пленницы и схватил задубевшие вожжи. Лошадка, терпеливо ожидавшая возвращения хозяина, радостно встрепенулась и тихо затопала вниз по улице, шурша по каменной мостовой обмотанными ветошью копытами.

Тайное место, которое исследователь-самоучка приспособил для своих опытов, запрятано было практически у всех на виду. Вычурное поместье Балашей на берегу прекрасного озера Тинеретулуи горело огнями и гремело легкомысленными вальсами каждую неделю – и эта ночь не была исключением. К парадному крыльцу особняка вела аллея, ярко освещенная газовыми фонарями, и даже в столь поздний час по ней двигались конные экипажи, везущие жаждущих увеселения гостей. Однако двуколка Григораша проехала чуть дальше аллеи, к берегу озера, и остановилась подле небольшого грота, выложенного из окатых речных валунов.

Удостоверившись, что никто из гостей не стремится уединиться в гроте или неподалёку, как это часто бывало в более теплое время года, исследователь снова взвалил добычу на плечо и вошёл под каменные своды грота. Возникшую перед ним неровную кладку он просто толкнул внутрь – секрет был в том, куда именно приложить усилия, да и не каждый смертный такое усилие смог бы развить – и зашагал вниз по лестнице, скрывавшейся за стеной.

В основном Григораш в источниках света не нуждался и в темноте ориентировался отлично. Но, когда речь заходила о лабораторных экспериментах и работе с бумагами, то врождённых способностей уже не доставало, поэтому дуговые лампы Сименса были важным элементом интерьера лаборатории. Десять белых шаров, подвешенных под низким потолком подземелья, вспыхнули после скрежета поднимаемого рубильника, и электрический свет мгновенно заполнил каждый уголок святилища науки. Науки в том смысле, в котором понимал данный термин Григораш Балаш.

Колбы с заспиртованными тварями, огромное колесо Франклина, окружённое сверкающими металлическими сферами, многочисленные измерительные приборы, громоздкий микроскоп, широченный стенд с невероятным хирургическим инструментарием, больше смахивающим на набор палача-извращенца – и крохотная книжная полка, на которой набиралось от силы с десяток потрёпанных фолиантов вперемешку с тетрадями в кожаном переплете. В центре же подземной залы с полукруглыми сводами располагался большой железный стол, который Григораш купил лет пять назад в анатомическом театре. Именно на него он водрузил свою ношу и не мешкая принялся срезать с необычного тела зловонные лохмотья.

Платье у подопытного экземпляра оказалось необычного кроя – турецкий халат, у которого вместо одного рукава был пришит верх от шерстяной телогрейки. Нижнее белье заменяла обвязка из простыни, измазанная кровью и дерьмом. В обильном волосяном покрове кипела бурная жизнедеятельность привычной для нищих фауны – Григораш почувствовал отвращение при виде такого обилия копошащихся вшей и жемчужной россыпи гнид.

– Надо будет тебя помыть, милочка, когда закончим, – брезгливо морщась, пробормотал ученый себе под нос.

Разрезанное скальпелем тряпьё полетело в газовую печь. Григораш очень хотел сбрить с подопытных весь волосяной покров, но в коридоре, ведущем в особняк, он услышал знакомые шаги. И незнакомые тоже. А также голос младшего брата, в котором безошибочно угадывались похотливые нотки. Скрипнула обитая железом дубовая дверь и в проеме появился Балаш-младший, ведущий под руку средних лет особу с выдающимся вперед тупым подбородком.

– А это Kunstkammer моего горячо любимого брата, – проворковал Антон – так звали младшего отпрыска рода Балашей. – Уверен, mon cher, вы никогда до сего момента не видели ничего подобного.

– Ma сherie! – ухмыльнулся Григораш, поправляя брата. – Она же дама.

– Ах, Григи, здравствуй, не ожидал тебя застать здесь в столь поздний час с…

Антон осёкся и уставился на сиамских близнецов, возлежащих в самой середине подземелья. На его лицо читалось осуждение и превентивная печаль по поводу того, что должно было произойти в следующий момент. А в следующий момент особа средних лет, медленно переводившая слегка опьяненный шампанским взгляд с ярких электрических ламп на железный стол, взвизгнула и лишилась чувств. При этом, если более воспитанные леди всегда старались, падая в обморок, выбрать правильное направление, дабы попасть в руки ближайшего кавалера, то спутница Балаша-младшего лишилась чувств совершенно в другом направлении и с сочных хрустом распласталась на каменном полу.

– Ох, Григи, неужели ты решил заделаться интимным цирюльником в цыганском цирке? – с укоризной бросил брату Антон, поднимая на руки хрупкое женское тело. – Как мне теперь объяснить сестре английского посла, что именно с ней случилось и почему её длинный нос устремлён на тридцать градусов левее обычного?

– Прости, братец. Нет нужды вести в мою лабораторию каждую юбку, под которую ты хочешь забраться, – ответил Григораш и принялся за бритьё, надеясь, что его больше никто не потревожит этой ночью.

Но надежды его были напрасными. Антон вернулся спустя всего полчаса, сияющий, как купол православного собора в солнечную погоду, и принялся было рассказывать про количество своих амурных побед за этот вечер, но ему пришлось обиженно замолкнуть, когда старший брат грозно шикнул на разговорчивого родственника. Некоторое время Балаш-младший просто ходил кругами вокруг стола, разглядывая невиданную уродину с двумя туловищами, соединёнными в районе бедер. Когда Григораш закончил бритье и обтирание нищенки спиртом, Антон не выдержал и спросил:

– Неужели ты её обратишь?

– Ага, – кивнул ученый и принялся за крепёжные ремни, туго затягивая их на конечностях подопытных.

Ремней на этот раз требовалось больше обычного, и пришлось хорошенько поломать голову над их расположением.

– А ты примотай лишние руки друг к дружке, – подсказал Антон.

– Угу, – одобрительно хмыкнул Григораш, и вскоре обездвиживание спящих сиамских близнецов подошло к блестящему результату.

Обе шеи, руки, ноги, туловища – всё опутали толстые кожаные ремни, натянутые и прикованные к массивным стальным кольцам, вбитым в пол.

– Magnifique! – воскликнул Антон, хлопая в ладоши. – Давай же, кусай её! Такого надругательства над традициями Древнего дома я ещё не видел и даже вообразить не мог. Представляю лица магистров, когда мы приведем им для инициации этого монстра!

– Вообще-то у меня другой план, – ответил Григораш, отошедший на пару шагов назад и задумчиво взирающий на необыкновенный экземпляр с дистанции.

– И какой? Может быть сделаем мумию? – Антон тоже отошёл назад и встал в позу мыслителя, копируя старшего брата.

– Точно, мумию! Вот это будет сенсация! Разукрасим маорийскими татуировками и будем выставлять в оранжерее! – воскликнул Антон, основательно увлёкшись собственным гениальным планом, но, повернув к брату ликующее лицо, сразу сник, ибо тот взирал на него, как на идиота, ну, или, как всегда.

– Нет, братец. Я давно пытался проникнуть в тайну нашего проклятья. Насколько слепо оно действует и может ли оно нести свет и добро в этот мир. И эти несчастные женщины, обречённые на животное существование, будут вознаграждены за свои страдания. Я разделю их. И, исходя из предыдущих опытов, у обращённых раны заживут, а недостающие их части восстановятся. И вместо жуткого уродца мы получим двух полноценных женских особей с полным комплектом конечностей.

Антон округлил глаза и раскрыл от удивления рот, обнажив чуть более выдающиеся, чем у простых смертных, клыки. Простояв так несколько мгновений, он замотал головой и принялся аплодировать, заглушая доносящиеся из подземного коридора звуки оркестра.

– Гениально! Moncher, это гениально!

– Я тоже так думаю, – скромно согласился Балаш-старший и улыбнулся брату. – Ну а пока она спит, пойдём к гостям. А то они тебя, наверное, потеряли.

– Нет-нет, какие гости, – Антон замахал руками. – И слышать ничего не хочу. Они мне осточертели, честное слово. Давай скорее обратим твою красавицу и распилим её!

– Сейчас?

– А чего ждать? Завтра её кусать не станет приятней. А если и будет шуметь – то сошлёмся на полнолуние и кладбище Беллу, благо оно прямо за озером. Мало ли, у оборотней течка, вот и шумят.

Григорашу, по правде, и самому не терпелось провести самый удивительный эксперимент в своей практике, поэтому горячий энтузиазм брата его только обрадовал. Правда, касаться ртом толстой шеи нищенки, зловоние которой не смог перебить даже спирт, делом было отвратительным. Но наука требовала жертв, и закрыв глаза, Григораш пронзил клыками жирную кожу.

– Тьфу, какая мерзость, – не удержался естествоиспытатель, отплёвываясь. – У нее и чахотка, и паразиты, и еще невесть сколько болезней! Такой ужасной крови я не вкушал лет триста!

– О! О! О! Паразиты! – отозвался эхом Балаш-младший, закрыв перекошенное ужасом лицо руками и взирая на происходящее сквозь пальцы.

А происходил настоящий исход. Только не богоизбранного народа из Египта, а червей из организма перерождающейся уродицы. Бурые, серые, белые, зеленые, плоские, круглые, тонкие, как нити, и толщиной с ужа – они лезли и лезли, используя для побега даже тот путь, о котором ни ученый, ни его брат не смели и думать.

– Мои туфли! – воскликнул в отчаянье Антон, изрыгнув из чрева полупереваренное ассорти из адриатических креветок и бискайских устриц и украсив розовыми крапинками отполированные носки балморалов.

Антону вторил синхронный рев очнувшихся голов. Происходившая в подопытном организме метаморфоза не только изгоняла прочь всю фауну, что множилась там долгие годы нищенского бытия, но и причиняла нечеловеческие страдания, что было вполне справедливо – ведь и сам организм становился в какой-то мере не человеческим. Как только древнее проклятье каинова рода проникло в кровь обращаемых, снотворное действие хлороформа прекратилось и на пробуждённые разумы обрушилась общая боль их пока общего тела.

– Всемогущий Господь, эти черви лезут даже из нарывов! – воскликнул Антон, умудрившись побледнеть еще сильнее, чем обычно требовала его природа.

Григораш жалел, что под рукой у него нет иллюстратора, который мог бы сделать десяток-другой набросков происходящего – слишком уж феерической картиной было преображение двухголовой нищенки. Разлепив глаза, из которых брызнул отторгаемый организмом гной, головы принялись шарить вокруг безумным взглядом, не переставая издавать звериный рёв.

– Потерпи… те, – как можно ласковее, стараясь не смотреть на обрамление уродливого тела из извивающихся в агонии паразитов, сказал Григораш, укладывая на покрытые кровавой испариной лбы холодные компрессы. – Боль скоро сойдет. Четверть часа – и вы будете…

Но говорил он больше для собственного успокоения, ибо его слова всё равно не могли быть услышаны терзаемым огнем внутренней метаморфозы созданием.

Балаш-младший, не в силах выдерживать и далее безумное зрелище, отвернулся к стене, созерцая огромные зубцы хирургической пилы и заткнув изящными пальцами уши, которые от волнения вздрагивали, как у настороженного хищника. Но вскоре пришлось заткнуть и нос, поскольку воздух в лаборатории стал совершенно непригоден для дыхания после того, как вслед за исторгнутыми паразитами из женщины буквально полились нечистоты.

– Oh mein Gott! Да что у вас творится, молодые господа?! – раскатился по подземелью встревоженный бас, который мог принадлежать только одному человеку в Бухаресте.

Братья обернулись и уставились на широченные кирасирские усы, скрывавшие своей смолью большую часть круглого лоснящегося лица, принадлежавшего вахмистру в отставке Густаву Гесслеру.

– Вы что, не дали этой орущей скотине просраться перед тем, как грызть её жирную шею?! – возмутился вахмистр, решительно подходя к смердящему столу.

Но, даже непоколебимая, как крепостная стена, кирасирская решительность дала трещину, когда глазам вахмистра предстала картина целиком. Надув щёки, то ли сдерживая приступ тошноты, то ли залп сквернословия, Гесслер вперил в Григораша недоумённый взор. Затем последовала избитая реплика про цыганский цирк. Когда Балаш-старший в деталях изложил свою идею, перекрикивая не унимающиеся головы, вахмистр понимающе кивнул и указал в сторону особняка.

– Оркестр не может заглушить эти вопли! Могли бы и подождать, когда гости разойдутся!

– До понедельника, что ли? – мрачно усмехнулся Григораш.

– Ладно, молодые господа, пойду тогда всех разгоню и вернусь к вам. Дело благородное, и мне лучше всех известно, насколько! – пробасил вахмистр и скрылся в коридоре.

Как только лязгнула тяжелая дверь за спиной бывшего кавалериста, женский рёв стих.

– Пилу! – рявкнул Григораш.

– Какую? – засуетился возле стенда Балаш-младший.

– Которую ты разглядывал последние четверть часа!

Антон ухватил нужный инструмент и через полкомнаты перебросил его брату.

– Дьявол! Кто вы?! Отпустите меня! – закричали хором головы, придя в сознание.

Натянулись с треском толстые ремни. Заскрежетали массивные кольца по граниту. Но даже в новыми нечеловеческими силами обращённые не способны были разорвать путы и подземелье снова наполнили звериные вопли, перемежаемые визгом пилы, вгрызающейся в живую плоть.

Григораш пилил наискось, намереваясь отсоединить одну сестру от общего тела по намеченной линии, проведённой чуть ниже пупка. Во все стороны летели брызги крови, осколки костей и ошмётки внутренностей. Самым сложным оказалось перепилить позвоночник, уже обрётший вурдалачью крепость. Поэтому учёный – именно так думал о себе Балаш-старший – применил старый добрый колун. Отбросив пилу, он схватил увесистую секиру и тремя мощными ударами окончательно разделил близнецов, которые уже, по мнению учёного, не были сиамскими.

– Extremement! – выдохнул Антон, взирая на свивающиеся клубком лохмотья кожи, из-под которых стремительно прорастали багровые нити, сплетающиеся в новую плоть.

– Надо бы разделить их! – с досадой выкрикнул Григораш. – Но для этого придется одну отвязать!

– Ты шутишь?! – изумился Балаш-младший, с ужасом взирая на трещащие по швам ремни. – Она нам головы оторвет!

– Да, этот момент я не продумал! – развел руками естествоиспытатель.

Внезапно в лаборатории появился вахмистр, который, мгновенно оценив ситуацию, схватил откуда-то толстую сосновую доску и вставил её между сестрами, прямо в груду вывалившихся из их утробы внутренностей.

– Потерпите, голубушки! – ободряюще подмигнул он сходящим с ума от боли женщинам. – Меня молодые господа без ног нашли! А как только обратили, так сразу ноги-то и выросли! И у вас жизнь наладится!

– Аааа! Оооо! Ыыыыы! – отвечали ему «голубушки».

Им вторил тонкий хриплый голосок и из кровавой мешанины показались тоненькие пальчики.

Пораженные открытием, вурдалаки несколько секунд стояли молча, взирая на вполне сформировавшийся плод, выбирающийся из разрубленного чрева. Слепые глаза распахнулись и тут же зажмурились. Младенец хрипел, рычал, скулил и упорно полз вперед, волоча за собой пуповину и ошмётки матки.

– Кто ж смог позариться на такое чудовище?! – воскликнул Антон, заламывая руки.

– О, четыре сиськи лучше двух, – с пониманием дела заявил пытающийся не показывать ужас вахмистр и вопросительно посмотрел на Григораша. – Что с мальцом делать?

– В клетку! – скомандовал ученый.

Кирасир послушно кивнул, подхватил клацающий невесть откуда прорезавшимися зубам плод и швырнул его за толстую решётку клетки, предназначенной для диких зверей – на всякий случай и такая имелась в подземелье учёного-самоучки.

Следующие полчаса прошли в мучительном ожидании и наблюдении за настоящим чудом – формированием плоти из ничего.

Григораш за долгие годы опытов так и не смог понять, каким волшебным образом у вампиров отрастают заново отрубленные конечности, заживают даже самые страшные раны и восстанавливается память после сквозных ранений головы. Устав биться над этой загадкой, он решил поставить столь загадочный дар на пользу обществу, и бравый кирасир из Бранденбугского полка, лишившийся обеих ног во Франции, во время последней войны, стал его первым пациентом. За это Густав Гесслер принес клятву верности дому Балашей и пообещал вечно блюсти интересы, как минимум, Григораша, став кем-то вроде дворецкого и распорядителя в их роскошном имении. Потом было еще много инвалидов – солдаты, слепорожденные, глухие, парализованные – и все успешно излечивались после обращения. Конечно, магистрам – были у вампиров и таковые блюстители правопорядка, древние, как само человечество – такое пополнение рядов каинового рода не очень нравилось, но формально Григораш ничего не нарушал, а напротив, исповедовал цели исключительно благородные. Но вот сейчас, взирая на истязаемых нищенок, тонущих в собственной крови и нечистотах, Балаш-старший начинал сомневаться в благородности последнего эксперимента.

– Die Kacke! – выкрикнул вахмистр, когда, проламывая доску, вбок из сестры, что осталась с ногами, полезло еще одно туловище.

Стремительно сплетающееся из багровых нитей, оно увеличивалось в размерах. Показалась маленькая головка эмбриона, которая набухала, ширилась, вместе с туловищем, открыла налитые кровью глаза, разжала тонкие губы, под которыми выступили острые клыки, и пронзительно запищала.

Слева от нее, из безногой половины, вместе с новыми ногами также вырастало туловище с головой и руками.

– Безумие какое-то! – не выдержал Антон, забыв про жеманный французский.

Сильные, едва сформировавшиеся руки, свободные от всяких пут, схватили ремни, удерживавшие вопящих сестер, и принялись их рвать. К рукам присоединились зубы. Григораш среагировал первым, накинув поперек стола толстую цепь, но закрепить её он не успел. Новорождённые в четыре руки рванули цепь на себя и швырнули естествоиспытателя в стенд с инструментами. Не успел никто опомниться, как один конец цепь захлестнул шею вахмистра и мощный рывок обезглавил бравого кирасира. Всё это сопровождалось нечеловеческим рёвом теперь уже четырех глоток, рычанием младенца и хрипом еще одного слепого плода, выползающего из разверзшихся чресл той подопытной, что лежала справа.

Антон оцепенел, наблюдая, как со стола встают два двухголовых чудовища, освободившиеся от пут.

– Беги! – прокричал Григораш, но его голос утонул в бульканье, когда колун перерубил шею благородного учёного.

Балаш-младший, в миг став единственным, метнулся к выходу и упал, ощутив острую боль в ноге, в которую вцепился клыками окровавленный плод. Следом прилетел еще один: мать, исторгнув его из утробы, раскрутила младенца на пуповине и метнула Антону прямо на лицо.

Озверевший Антон разорвал на две половины вгрызающегося в щеку маленького вурдалака и вскочил на ноги. Увернулся от цепи, от удара колуном, опять от цепи, но снова упал – непрестанно рождающиеся младенцы уже кишели повсюду и попросту перегрызли ему ноги общими усилиями.

– Аааа! Оооо! Ыыыы! – вопили сестры – изначальные сестры.

Свежесотворённые же половины перестали вопить. Не обращая внимания на непрекращающиеся роды, они подхватили с пола пилу и принялись за дело.

Антон умер не сразу – младенцы до утра глодали его постоянно отрастающую плоть, а он, тем временем, мог наблюдать чудо сотворения новых и новых сиамских близнецов, заполонивших всю лабораторию. Сквозь пелену адской боли он пришёл к мысли, что магистры точно останутся недовольны последним экспериментом Григи. И затем, что с вампирами случается нечасто, умер.