Экспроприаторы

Все описанные события вымышлены. Персонажи, за исключением некоторых второстепенных, не имеют исторических прототипов. От города, где происходит действие, осталось так мало, что можно считать несуществующим и его.

Урал – это специфически экспроприаторское место. Экспроприации бывали там всяческие, бывали даже случаи, когда у одних экспроприаторов по дороге экспроприировали другие экспроприаторы.

Выступление уполномоченного ЦК ПСР по Уральской области. – К. Н. Морозов, «Партия социалистов-революционеров в 1907‑1914 гг.»

Михаил Донатович Бородин, политический эмигрант из старых народников-землевольцев, а ныне эсер, приехал по поручению партии в Америку – собирать деньги на русскую революцию. В Нью‑Йорке лекции Бородина имели неожиданный успех: он собрал почти тысячу долларов и несколько записочек от девиц, впечатлённых его красноречием и европейским шармом. Записочками он из застенчивости не воспользовался, а деньги, за вычетом предварительно оговоренного процента на расходы, перевёл телеграфом в Швейцарию на партийный счёт. Воодушевлённый успехом, Михаил Донатович решил устроить большое турне по Америке.

В Йельском университете он дискутировал с марксистами, а в Гарварде с прудонистами. В Вашингтоне пытался добиться приёма у президента, но дошёл только до заместителя госсекретаря, а тот наотрез отказал в поддержке: «Правительство Соединённых Штатов не вмешивается во внутренние дела Российской Империи». В Чикаго в рабочем клубе ему устроили бурную овацию и качание на руках. В Де‑Мойне, штат Айова, напротив, освистали, слегка побили и забрали деньги после того, как он опрометчиво признался в атеизме. После этого Бородин стал избегать религиозных тем. В Омахе он купил у старьёвщика подержанный семизарядный смит-вессон, но тот не пригодился: на всём пути через Скалистые горы и Большой Бассейн никто не пытался ограбить поезд. Индейцы, пару раз мелькнувшие в окне вагона, оказались убогими бродягами вроде самоедов, виденных Бородиным в архангельской ссылке. Сан-Франциско ещё не отстроился после землетрясения и не дал хороших сборов, да и вообще калифорнийское общество обнаружило полное равнодушие к европейским делам. Приближалась зима. Бородин решил замкнуть круг и вернуться на восточное побережье через Аризону, Техас, центральные и южные штаты.

Он останавливался часто, не гнушаясь маленькими городками в стороне от железной дороги. В таких местах его лекции часто бывали единственным развлечением и, несмотря на бедность жителей, собирали прилично. Бородин начинал обычно с визита в местную масонскую ложу. Сам он, хоть и презирал «всю эту средневековую мишуру», вступил в масоны ещё во Франции по совету однопартийцев: «В Америке без этого никак, да и вообще все серьёзные социалисты работают в Grand Orient». На первых порах его изумляло, что американские каменщики ничуть не конспирируются, а устраивают уличные шествия, в открытую поддерживают политиков, гордятся членством президентов и сенаторов, и прямо от своего имени издают газеты. Довольно быстро Михаил Донатович понял, что большинство лож – это просто полузакрытые клубы местных отцов города, и хотя его официально принимают как брата, никто здесь не считает заокеанского гостя за своего. И всё же эти контакты приносили пользу. Масонство Бородина служило рекомендацией, некоторой гарантией того, что он не аферист и собирает деньги действительно для русских братьев, борющихся за свободу. Поэтому американские братья неплохо жертвовали, а кроме того, помогали советами и устройством лекций для широкого круга горожан. Эти‑то лекции и давали основные сборы.

Американская публика была бесконечно разнообразна. В каждом штате, каждом городе и даже городском районе требовался особый подход. Набив немало шишек, Михаил Донатович усвоил, что иногда нужно избегать слова «социализм» как огня и говорить только о демократической республике, а иногда наоборот: как раз «социализм» взрывает шквал аплодисментов. Что тема погромов идёт на ура у консервативных протестантов и, конечно, евреев, а вот перед поляками лучше даже не заикаться о позорном антисемитизме царской империи. Что в ответ на вопрос, куда пойдут деньги, в одних аудиториях нужно говорить только об издании книг и помощи политическим заключённым, а другие охотнее жертвуют именно на подготовку восстаний, оружие и террор.

Эта поездка сильно изменила Бородина. Он сохранил облик и мягкие манеры русского интеллигента – как-никак этот image был частью show (как он сам формулировал в уме, думая о таких вещах уже наполовину по-английски). Но внутренне он стал жёстче, собраннее, циничнее, ближе к американскому шоумену, чем к преданному идее социалисту. Михаил Донатович научился чувствовать публику, тонко играть на её симпатиях и предрассудках. Но то была публика Востока и Запада. А теперь перед ним лежал Юг. Штаты бывшей Конфедерации, до сих пор не вполне смирившиеся с торжеством янки. Совершенно новый мир, который ещё только предстояло изучить и понять.

Этот городишко в центре Миссури никогда не процветал, а после того, как железная дорога прошла стороной, зачах окончательно. Сквозь густой ноябрьский туман едва проступали фронтоны в облезшей от сырости побелке и полуголые кроны старых гикори. От единственного в прошлом предприятия, табачной фабрики, остались одни чёрные от плесени руины. Заехав в этот городок по пути в Сент‑Луис, Бородин не ждал от него многого. Местные масоны ему показались кем‑то вроде выживших из ума гоголевских помещиков. Они и сами приняли его холодно, а когда Бородин имел неосторожность спросить, нельзя ли устроить отдельную лекцию для негров, вообще почти перестали разговаривать. На успех публичной лекции Михаил Донатович тоже не рассчитывал. Он хотел составить первое впечатление о южной публике, не более того.

Однако же город не был избалован развлечениями, и местная баптистская церковь – единственное публичное здание – наполнилась до отказа. Разумеется, пришли только белые. Бородин зажёг керосиновую лампу и вставил её под рефлектор волшебного фонаря. Круг света засиял на белой церковной стене под распятием. Бородин подкрутил фокусировочный винт, сделав круг чётким. Вошёл сам в световой конус.

– Леди и джентльмены! – заговорил он. – Моя родная страна, Российская Империя, не только расположена на противоположной стороне земного шара, но и во всех отношениях являет собой противоположность этой прекрасной, хранимой Богом стране. Америкой правит народ, Россией – коронованный тиран. Америка основана на стремлении людей к свободе, в России одно упоминание о свободе – государственное преступление... – (Публика явно ждала картинок, и Бородин поспешил сделать переход). – Как такое возможно, спросите вы? Давайте познакомимся с этой печальной страной поближе.

Михаил Донатович взял из коробки стеклянный позитив, вставил в рамку держателя, со щелчком передвинул под свет фонаря. В круге появилась раскрашенная фотография Петропавловской крепости.

– Это Санкт-Петербург, столица империи. – (Бородин сменил картинку на вид Адмиралтейства). – Это первое, что вы видите, когда прибываете в страну морем. Прекрасная архитектура, великолепные виды! – (Показал стрелку Васильевского острова). – Вы уже очарованы этим городом и этой страной. Но едва сойдя на берег, вы попадаете в лапы жандармов, специальных полицейских, чья единственная работа – борьба с оппозицией. – (Рисунок: жандармы со свирепыми лицами роются в чемоданах). – Вас выспрашивают о цели визита в страну. Ваш багаж тщательно досматривают. В каких ещё странах мыслимо такое пренебрежение к частной жизни? Вас могут не впустить в страну безо всяких объяснений, достаточно чем-либо не понравиться полицейскому. А уж если найдут запрещённую литературу – а в России запрещена любая литература, прославляющая свободу и республиканский строй – вас могут даже арестовать! – (Рисунок: жандармы заламывают руки испуганному господину мирной наружности). – Но предположим, вам повезло – вас впустили и не арестовали. Не расслабляйтесь: всё время пребывания в России за вами, подозрительным иностранцем, будут тайно наблюдать полицейские агенты. Вы спросите: неужели полиции в этой стране больше нечем заняться? Да, нечем! В отличие от Америки и других стран, где полиция охраняет граждан от преступников, в России главная задача полиции – охранять царя от народа…

Зал хранил молчание. «Тяжёлая публика», подумал Бородин. Он поставил фотографию Малахитовой лестницы Зимнего дворца и с удовольствием отметил первые восхищённые шепотки. Роскошь произвела впечатление, публика начала разогреваться.

– Так живёт русский царь, самый богатый человек в мире. – (Показал Петергофский дворец с фонтанами). – Так живёт его многочисленная родня из семьи Романовых. – (Екатерининский дворец в Царском селе). – Семья, чьи достойные представители – Пётр «Великий»... – (Бородин изобразил кавычки пальцами). – …Собственноручно рубивший людям головы, пытавший и казнивший собственного сына; Екатерина «Великая», о которой я не осмелюсь сказать ни слова в присутствии дам; сумасшедший Павел, запретивший самые слова «отечество» и «гражданин»; умерший от пьянства Александр «Миротворец»; и наконец, ныне царствующий Николай Кровавый! Триста лет они безудержно грабят свой народ, чтобы строить дворцы и содержать гигантскую армию, угрожающую всему Старому Свету. А вот как живут простые русские люди! – (Показал фото обитателей ночлежки на Хитровке). – Неописуемая нищета, каторжная работа, бесправие, темнота и невежество – вот их удел! Ещё недавно эти люди были в буквальном смысле рабами, их покупали и продавали как скот...

По залу прошло неприязненное бормотание, и Бородин вспомнил, где находится.

– … Белых людей продавали как скот! – поспешил он исправить оплошность. – Теперь вы согласитесь, что полиции есть что охранять, и есть от кого охранять... Немного цифр, леди и джентльмены! – (Он давно усвоил, что американцы обожают цифры). – На каждые две с половиной тысячи сельских жителей в России приходится один полицейский, а в городах эта пропорция доходит до одного на пятьсот! Какое ещё государство может позволить себе содержать такую неслыханную армию против собственного народа? А ведь есть ещё судьи, прокуроры, следователи, тюремщики... и, конечно, палачи! – (Показал гравюру петровской эпохи со сценой колесования). – О, Романовы никогда не стеснялись казнить людей направо и налево. Даже знаменитейший русский писатель Достоевский... возможно, вы слышали это имя? – (Ни один человек не кивнул). – …Даже он был приговорён к смертной казни царём Николаем! А знаете ли вы, леди и джентльмены, сколько несчастных казнил Николай Кровавый за одни только политические «преступления», по одним только официальным данным, всего за три года – с 1905 по 1907? Держитесь за скамьи, леди и джентльмены, постарайтесь не упасть в обморок от чудовищности этой цифры...

Бородин сделал драматическую паузу.

– Девятьсот. Пятьдесят. Человек.

В зала поднималось нехорошее шевеление – признак того, что скоро люди начнут расходиться. Пора было, не откладывая, палить из главного калибра.

– Но кто жертвы этой кровавой гекатомбы, этой вакханалии государственного террора? Чьи сердца так отважны, чьи души так оскорблены творящейся несправедливостью, что они осмеливаются бросить вызов дьявольской тирании царей? – (Коллаж из фотографий революционеров, что покрасивее). – Лучшие люди России, те, кто подобно отцам-основателям Соединённых Штатов, жертвуют все свои силы, ум, здоровье и самую жизнь на алтарь свободы. Я горжусь личным знакомством со многими из них, такими как Желябов, Морозов, Засулич. Сам я не смею причислять себя к этой плеяде великих сынов отечества. Моя собственная история проста и подобна тысячам других. Я всего лишь организовал кружок самообразования крестьян, читал им Белинского и Чернышевского, рассказывал истории Разина, Пугачёва и других борцов за свободу. За эти невиннейшие занятия меня арестовали, несколько месяцев держали в каменном мешке Шлиссельбурга, а потом сослали в арктическую пустыню. Оттуда я бежал...

– Так вы из этих нигилистов? – громко перебил с первого ряда тощий желчный старик с длиннейшими бакенбардами – один из отцов города. Ещё на собрании ложи он не понравился Бородину крайней бесцеремонностью манер. – Вы анархист? Вы не верите в Бога?

– Нет, я не анархист, – ответил Бородин, – я не желаю полного уничтожения государства. Я выступаю лишь против абсолютной монархии и за установление в России демократической республики, подобной моему идеалу – Соединённым Штатам. Что касается религии, могу заверить, что многие из нас – не просто глубоко верующие люди, но настоящие праведники наподобие мучеников раннего христианства. Николай Морозов, навечно заточённый в одиночный каземат Шлиссельбурга, двадцать лет изучал Библию...

– Но вы проповедуете террор! – не унимался вредный старик.

– Да, – сказал Михаил Донатович. – Когда нет ни честных выборов, ни свободной прессы, ни каких-либо иных законных средств воздействия на деспотическую власть, остаётся только террор. Sic semper tyrannis!

Прошла волна одобрительного гомона, кто-то захлопал, и Бородин понял, что попал в точку, процитировав убийцу Линкольна. Старикашка, сам того не желая, помог переломить настроение аудитории.

– Вы подстрекаете фермеров бунтовать, сжигать имения лендлордов! – Старик не сдавался. – Это уничтожение частной собственности!

– Я вижу, вы прекрасно разбираетесь в наших делах, сэр. Да, мы поддерживаем борьбу крестьян за землю. Это неизбежное зло. Вы не представляете, до какой степени бедствуют крестьяне Европейской России, как задыхаются на своих клочках земли. С вашего позволения, немного цифр...

– Ваша страна самая большая в мире, и вы говорите о нехватке земли?

Нельзя было не признать, что старикашка – сильный противник. Зал наконец-то заинтересовался и следил за диспутом, затаив дыхание.

– Да, на окраинах земли много, – признал Бородин. – Но даже на окраинах нет ничейной земли – всё уже кому‑нибудь принадлежит. Например, на Урале и в Сибири землёй владеют обычно казаки или инородцы – киргиз-кайсаки, башкиры и так далее. Переселенцы должны платить арендную плату, и она настолько высока, что...

– Что ещё за киргизо-казаки? – спросил толстый мордатый мужчина с зачесанными на лысину остатками волос. – Они цветные?

Поворот от неудобной темы частной собственности был неожидан, но спасителен.

– Да, сэр, – сказал Михаил Донатович, – это кочевые племена монгольской расы, вроде ваших индейцев.

– Вашим фермерам стоило бы поучиться у наших, как вести дела с дикарями, – подал неожиданно примирительную реплику старик с бакенбардами.

– У нас такое невозможно, – сказал Бородин с непроницаемым лицом. – Правительство защищает владельцев земли.

Прошёл гул удивления и негодования.

– Правительство защищает цветных? – ахнул кто-то.

– А что? Сейчас и у нас так, – сказал лысый. – Давно уже вешают белого, стоит ему пальцем тронуть индейца.

– Мы всё‑таки успели занять землю раньше, чем правительство начало цацкаться с краснокожими, – возразил старик. – А русским не повезло.

– Скажу больше, леди и джентльмены! – вернул себе инициативу Бородин. – Царское правительство не просто защищает землевладельцев. Казаки, этот варварский и жестокий народ – привилегированное воинское сословие. Они все до единого вооружены и обучены за государственный счёт, и служат царю тем, что разгоняют шашками оппозиционные митинги и зверски расправляются с восставшими фермерами.

Зал ахнул, и даже лысый толстяк разинул рот.

– Ваш царь... Вооружает цветных?... Против белых?!...

– Наш царь способен и не на такие злодейства, – ответил Бородин, ничуть не кривя душой.

Старик с бакенбардами первым встал и кинул купюру в кружку для пожертвований.

* * *

Сбор был не выдающимся, но приличным.

Подсчитывая деньги, Бородин обнаружил в кружке конверт. Сперва он подумал, что это очередное предложение руки и сердца (добродетельные барышни из американской провинции меньше чем руку и сердце не предлагали), но почерк был мужской. Некий полковник Джеб Хупер приглашал Бородина к себе домой – поужинать и обсудить крупное пожертвование.

«Долларов сто», – прикинул Михаил Донатович при виде полковничьего дома. Стоял он на отшибе, рядом с кладбищем. Как и весь городок, дом знавал лучшие дни, но и лучшие-то дни вряд ли были особенно хороши. В сумерках под черно набухшими дождевыми тучами тускло светилось только одно окно плантаторского особнячка с колоннами. На освещении явно экономили, побелка была обшарпана, лужайка перед домом заросла бурьяном.

Джеб Хупер вышел встретить гостя на крыльцо. Это был смуглый старик с орлиным носом, серебряной гривой до плеч и усами до подбородка, в старомодном сюртуке и почему-то с шёлковым шарфом на шее. Он казался скорее человеком Запада, чем Юга. В ложе они не виделись. Михаил Донатович на всякий случай сделал масонский знак, но Хупер не дал ответа.

– Доктор Бородин! – (Все американцы принимали Бородина за доктора или даже профессора, хотя он окончил только гимназию и честно не прибавлял никакого «Dr.» к своему имени на афишах). – Dow-bree way-chair, – добавил Хупер загадочную фразу, в которой Михаил Донатович не сразу распознал русское «Добрый вечер».

– Полковник Хупер! – Бородин ответил на его мощное рукопожатие. – Вы говорите по-русски?

– О нет, только знаю несколько слов. Прошу!

Полковник повёл его в дом тёмными коридорами с запахом плесени, мастики и старой кожи. Они вошли в гостиную, и хозяин усадил гостя в кресло перед камином. С тёмных дубовых стен, погружённые в полумрак, смотрели стеклянными глазами чучельные головы бизонов. Над камином висели два флага: красный с андреевским крестом флаг Конфедерации и какой‑то незнакомый, чёрный с белой буквой Q в углу. Пожилой чёрный слуга довольно расхристанного вида зажёг побольше свечей, подбросил дров в камин, но уютнее в гостиной не стало.

– Бывали в России, полковник? – поинтересовался Бородин. Знание даже нескольких русских слов было для этих мест столь необычным, что настораживало.

– Нет. Я воевал добровольцем в Бурской войне, был в английском плену, там познакомился с другими пленными добровольцами из вашей страны. От них и научился нескольким русским фразам. Ну а сам я, – Хупер зачем-то указал на флаги над камином, – почти ваш коллега. Я тоже немного революционер. Сражался против федерального правительства во время войны и после.

– Вы служили в армии Юга?

– Ни одного дня. Полковником меня называют просто из уважения. Я старый bushwhacker.

Этого слова Бородин не знал.

– Э‑э... лесоруб?

Хупер усмехнулся.

– Да вы ничего не знаете о Миссури, доктор! Бушвэкер – это не тот, кто рубит лес. Это тот, кто живёт в лесу и иногда рубит людей. Когда янки оккупировали штат, я ушёл в партизаны. Был самым молодым в отряде всадников Квонтрилла. – Полковник показал на чёрный флаг с буквой Q. – Знал их всех – Кровавого Билла Андерсона, Джесси Джеймса... Вам, доктор, эти имена ничего не говорят? Даже Джесси Джеймса? Странно, вы вроде не первый день в Америке...

Слуга принёс бутылку виски, Хупер разлил по стаканам. Камин ярко горел, но не рассеивал давно овладевшую этим домом сырость. Бородин выпил, и только тогда почувствовал, как по жилам льётся тепло.

– Я видел фотографии ваших революционеров, – продолжал Хупер. – Не хочу, чтобы мои слова прозвучали обидно, но это, знаете... Чистенькие мальчики и девочки. Мы были не такими. Своего первого янки я застрелил в четырнадцать лет, а в пятнадцать участвовал в Лоуренсской резне. Тоже не слышали? Джейхокеры, сторонники северян, взяли наших женщин в заложницы в Канзас-Сити, и всех убили. Тогда мы поехали в Лоуренс, главное гнездо джейхокеров, сожгли полгорода и вырезали полторы сотни человек. – Хупер вновь наполнил стаканы. – Вот как у нас в Миссури боролись с правительством. А если взять ваших террористов, у кого больше всего трупов на счету?

– Ну... – Бородин смутился. Ему становилось всё неуютнее рядом с Хупером, и даже виски не помогало расслабиться. – Мы не оцениваем их... с такой точки зрения. Партия считает террор неизбежным злом, и мы стараемся избегать лишних жертв. И я... – Он призадумался. – Я не могу вспомнить никого, кто совершил бы больше одного акта.

Хупер рассмеялся.

– Доктор, выходит, я страшнее любого русского революционера: я убил двадцать пять человек. – Он опрокинул стакан. – И что-то около полусотни ниггеров – этих не считал. Когда погиб Квонтрилл, – Хупер кивнул на один из портретов, – я подался в отряд Джесси Джеймса. Но после войны ушёл от них. Я хотел драться за дело Юга, а Джесси хотел грабить банки. Я вступил в Клан... Вы что, не знаете и про Клан?

Полковник подошёл к стене, что-то сдвинул, и дубовая панель скрипуче открылась дверцей потайного шкафа. Бородин вздрогнул, будто увидел привидение: в шкафу висел белый балахон и островерхий куколь с прорезями для глаз.

– Сейчас это стало игрой вроде вашего масонства, – сказал Хупер, – но тогда всё было всерьёз. Мы действительно внушали ужас и поддерживали здесь порядок. Южный порядок! А потом...

Полковник махнул рукой, захлопнул шкаф и вернулся в кресло перед камином. За окном было черным-черно, по стёклам змеился дождь.

– Знаете, полковник, – сказал Бородин, – а я ведь отрицательно отношусь к рабству. – (Под влиянием виски его дипломатичность ослабла).

– Мы воевали не за рабство. Это старая ложь янки. Аболиция была только предлогом, на самом деле Северу плевать на ниггеров. Они как работали на плантациях за еду, так и работают, только раньше плантаторы о них заботились, а теперь выжимают все соки. Мы боролись не за рабство, – твёрдо повторил Хупер. – Мы боролись за свободу, свою свободу! А северяне – за диктатуру банков и бюрократии. Они победили. Мы смирились. Я тоже смирился, хотя позже других. – Полковник налил полный стакан себе одному и выпил. – Я давно одинок – жена и дети умерли от холеры. Много лет жил без цели и смысла. Бурская война… да что о ней говорить, я почти всю кампанию просидел в плену. Но сегодня я послушал вашу лекцию, доктор, и я увидел настоящую цель. Увидел впереди свет, понимаете? Я понял, что у вас в России ещё можно всерьёз побороться за наше дело. За дело свободы.

Хупер снял с подоконника том «Американской энциклопедии», раскрыл на закладке, и Бородин увидел карту со знакомыми очертаниями Российской Империи.

– Я кое‑что прочитал о вашей стране, кое-что слышал и прежде. Вы, конечно, сгустили краски. Не вся земля принадлежит цветным, а эти ваши казаки – вообще не цветные. – (Бородин попытался возразить, что не говорил ничего подобного. Полковник отмахнулся). – Но в главном вы правы. Вашей страной, как и нашей, правят люди, которым плевать на всё, что составляет суть человека. На его мораль, душу, характер, честь... расу... Бюрократия – страшная, мёртвая машина. Если не дать ей отпора, она будет давить и давить, пока не спрессует человечество в однородную массу, тупую, трусливую, скотски покорную... Американцы уже безнадёжны. Им так прочно вбивают в голову, что они свободны, что глаза у них никогда не откроются. Вы, русские, сильны тем, что хотя бы понимаете, что вы рабы. Ваша бюрократия настолько тупая и грубая, что это очевидно даже младенцу...

– В‑вы... арахн... анархист? – спросил Бородин.

– Читал я и про ваш анархизм, и про социализм. Вредная чушь и то и другое. Никакой собственности, никаких семей, все живут в каких‑то хрустальных казармах... Рабы рабами, только без господина. Нет, я не анархист и не социалист. Я против мира рабов. Я за мир господ. Мир, где каждый белый мужчина на своей земле – суверенный государь, законодатель, защитник своей жены, детей и слуг низших рас. Так жил Израиль при патриархах и судьях. Такое устроение естественно для человеческой природы и благословенно Богом! – Полковник проповеднически воздел палец.

– Д‑должен сказать, что мы не разл... не разделяем этих идей...

Хупер улыбнулся и хлопнул Бородина по плечу.

– Вот поэтому вам нужен человек, который научит вас верным идеям. И не только идеям. – Он кивнул на том с картой России. – Я успел немного изучить вашу географию. Есть интересная область под названием Урал, особенно провинции Пермь и Уфа. Лесистая горная местность со множеством пещер. Похоже на горы Озарк, где мы укрывались во время войны. Но лучше. – Хупер постучал пальцем по центру карты. – Шахты и металлургические заводы в самом сердце гор. Заводы с их рабочими – сами по себе пороховой погреб. Кроме того, при них можно устраивать тайные оружейные мастерские, а шахты – это динамит. Понимаете, к чему я клоню? Урал – идеальное место для партизанской войны. Не для вашего жалкого террора, когда человек кого-нибудь взрывает, а потом его казнят. Для настоящей войны, как в Миссури. Для новых всадников Квонтрилла.

– В‑вы хотите проже... порже... пожертвовать деньги?

– Нет. – Полковник Хупер ткнул себя в грудь. – Я хочу пожертвовать себя.