Elden Ring: Не так я себе представлял Фэнтези

Я сижу на последней парте у окна и делаю вид, что пишу.

Это целое искусство, если честно — держать ручку в руке, иногда переводить взгляд с тетради на доску и обратно, и при этом не слушать вообще ни слова. Главное — не смотреть учителю в глаза слишком долго и не пялиться в одну точку, потому что если она заметит остекленевший взгляд — всё, пиши пропало, спросит что-нибудь, а я даже не пойму, о чём речь. Я и так не пойму, но если меня выдернут из этого полу-сна, то будет вообще позор.

Пятница. Шестой урок. Алгебра.

Из динамиков над дверью, которые висят там с девяностых и уже пожелтели от времени, иногда идёт слабый гул — фоном, низким басом, как будто где-то глубоко в подвале работает старый трансформатор. Его почти не слышно, но если прислушаться, он есть. Я прислушиваюсь. Лучше слушать гул, чем логарифмы.

В классе душно. Батареи здесь никогда не выключают, даже в октябре, когда на улице обычная серая мерзость без дождя, но с сыростью, которая пробирает до костей, если долго стоишь на остановке. Наверное, где-то есть санпин, который требует топить так, чтобы можно было ходить в футболках, потому что окна не открываются. Точнее, они открываются, но только в режим "щель", и если дёрнуть раму на себя, можно высунуть руку, но свежий воздух внутрь почти не заходит. Вместо него залетает запах резины со стадиона и выхлопных газов с улицы, но это хотя бы запах, а не эта спёртость, от которой клонит в сон.

Я сжимаю ручку сильнее, чем надо. Большим пальцем провожу по стержню — там, где рука касается пластика, уже есть маленькая мозоль, въевшаяся, сухая кожа. От письма. За годы школы пальцы привыкают к этому давлению, даже если не пишешь почти ничего.

На правой руке, между большим и указательным, синие следы. Паста. Я обычно закручиваю колпачок неплотно, и стержень пачкает пальцы, когда я лезу в рюкзак. Сейчас там две полоски — одна тонкая, свежая, другая пошире, уже почти стёршаяся, но всё равно видно. Я смотрю на них, потом на ноготь — под ним тоже чуть-чуть синего. Мелочь, но мозг за неё цепляется, как за поручень в метро.

Учительница — Марьиванна, хотя на самом деле её зовут иначе, но у всех учительниц алгебры почему-то одно лицо и одна манера говорить — стоит у доски спиной к классу и водит маркером по белой поверхности. Маркер синий, уже почти сухой. И он скрипит.

Не просто скрипит, а издаёт этот конкретный звук — когда пластиковый наконечник трётся о пластик доски, потому что чернила кончились, а она продолжает нажимать. Высокий, режущий скрип, от которого у меня сводит зубы где-то глубоко в челюсти, и я сжимаю челюсти, чтобы не заскрипеть в ответ. Я слышу этот звук даже сквозь гул в голове, даже сквозь шёпот где-то слева — там парни с третьего ряда что-то обсуждают, наверное, футбол или игру какую-то, но мне всё равно.

Я смотрю в окно. Там серо. Облака висят низко, как потолок в подвале. Дома напротив — панельные, девятиэтажки, все одинаковые, с балконами, заваленными хламом. Кто-то сушит бельё. Кто-то поставил старый диван. Окна грязные, на стёклах разводы от прошлого дождя.

Телефон лежит под партой, на коленях. Я чувствую его вес через джинсы — тяжёлый, в чехле, который уже пожелтел по углам. Иногда он вибрирует — уведомления из чата, телеграм, может быть, кто-то лайкнул фото в сторис, может быть, мама написала "ты поел?". Я не лезу смотреть. Лень. И вообще, если я достану телефон, придётся наклоняться, а если наклонюсь — Марьиванна может обернуться и увидеть, что я не пишу, а листаю ленту.

Лучше просто сидеть.

Я перевожу взгляд на стул передо мной. Там, на спинке, приклеен кусок скотча. Прозрачный, старый, уже пожелтевший, края чёрные от грязи и пыли. Кто-то приклеил его, наверное, чтобы заклеить дырку в обшивке, или просто так, от балды. И он висит там уже недели две, я точно помню, что видел его в среду, и во вторник, и на прошлой неделе. Его никто не отдирает. Просто сидят и смотрят на него, как я сейчас.

Я протягиваю руку и трогаю его пальцем. Край чуть топорщится, под ним воздух, и если надавить, он приклеивается обратно. Я надавливаю. Приклеивается. Потом снова отходит. Мелочь, идиотская, но я делаю это снова — надавливаю, отклеивается, надавливаю, отклеивается. Как будто это важно.

Где-то справа чихают. Звук громкий, раскатистый, кто-то говорит "будь здоров" шёпотом, кто-то хихикает. Марьиванна даже не оборачивается.

В классе пахнет. Всегда пахнет, но сейчас я начинаю различать запахи по отдельности, потому что мозгу больше нечем заняться. Основной — старый, застоявшийся воздух, смесь меловой пыли, грязного линолеума и влажной тряпки, которой мыли доску на прошлом уроке. Поверх него — чей-то дезик, агрессивный, химозный, "мужской" запах, который должен показывать, что парень следит за собой, но на самом деле просто въедается в нос и не выветривается. Скорее всего, это Марат, он сидит через ряд, любит поливаться после физры. Ещё пахнет жвачкой — мятной, где-то совсем рядом, наверное, жуют под партой, прячась.

Я сам не жую. Во рту сухо, язык шершавый, и если провести им по нёбу, чувствуется эта специфическая липкость, когда давно не пил. Бутылка с водой осталась в рюкзаке, а рюкзак висит на спинке стула, и лезть за ним лень.

На пальцах, которыми я трогал скотч, осталась пыль. Я смотрю на подушечки — они в мелких чёрных точках, въевшихся, как будто я копался в земле. На самом деле это просто грязь, которая есть на всём в этой школе, она въедается в кожу, и не отмывается с первого раза.

Я снова смотрю на доску. Марьиванна пишет формулу. Буквы, цифры, знаки равенства. Для неё это всё имеет смысл, для меня — просто набор символов. Я перестал понимать алгебру классе в седьмом, может, в восьмом, и теперь просто сижу, делаю вид, и жду, когда прозвенит звонок.

Сколько осталось? Я не смотрю на часы. Боюсь, что если посмотрю, окажется, что прошло всего пять минут с тех пор, как я смотрел в прошлый раз. Это всегда так работает — когда ждёшь, время тянется, как резина, и каждая минута длится вечность.

Я закрываю глаза.

Не специально, просто веки тяжёлые, и я даю им упасть. На секунду. Просто чтобы убрать картинку — доску, Марьиванну, скотч на стуле, серое небо за окном. Просто чтобы побыть в темноте.

В темноте тепло. Не физически, а как-то внутри. Я слышу голос учительницы — она продолжает говорить, ровно, монотонно, как гул старого холодильника. Слова плывут, я не разбираю их, просто слышу интонацию.

"—...значение функции стремится к пределу, при котором..."

Голос начинает меняться.

Сначала я думаю, что мне показалось. Но нет — он реально меняется. Уходит вниз, в бас, как будто кто-то крутит ручку тональности на старом проигрывателе, замедляя пластинку. Слова растягиваются, теряют смысл, остаётся только звук — низкий, вибрирующий, гулкий.

"—...стре-ми-и-и-т-с-я-я-я..."

Я ещё чувствую стул под собой. Край сиденья давит на заднюю поверхность бедра. Я ещё слышу гул батареи и этот растянутый голос. Я ещё чувствую запах — дезик, мел, жвачка — но всё это уходит, отдаляется, как будто я падаю в колодец, и стены сужаются, и свет наверху становится маленькой точкой.

Потом голос пропадает.

Гул батареи пропадает.

Запахи пропадают.

Остаётся только темнота. Не сон, нет — сон это картинки, это обрывки мыслей, это когда ты ещё понимаешь, что спишь, и можешь проснуться, если что-то случится. Это не сон. Это провал. Как будто выдернули розетку из сети, и экран погас.

Я не чувствую тела.

Я не думаю ни о чём.

Темнота.

А потом — холод.

Он приходит не постепенно, не как переход, а как удар. Резкий, мокрый, въедливый холод, который впивается в кожу сразу везде — в щёку, в шею, в запястье, в лодыжки. Я чувствую его каждой клеткой, и первая мысль, которая пробивается сквозь темноту — "я лёг на мокрый бетон, дурак, зачем я лёг на мокрый бетон".

Я пытаюсь открыть глаза. Веки не слушаются — тяжёлые, липкие, как будто их склеили. Я делаю усилие, и свет бьёт по глазам, даже не яркий, а просто свет, от которого больно, потому что глаза привыкли к темноте.

Я вижу траву.

Травинки. Зелёные, но не ярко-зелёные, а серо-зелёные, мокрые, каждая покрыта мелкими каплями воды. Они близко-близко, прямо перед лицом. Одна травинка изогнулась дугой и касается моего носа, и от этого щекотно, но я не могу пошевелиться, чтобы убрать её.

Я слышу своё дыхание. Рваное, хриплое, как будто я бежал километр, хотя лежу на месте.

И запах.

Земля. Сырая, прелая, пахнет листвой, которая гнила всю зиму, и ещё чем-то металлическим, старым, как запах в подвале, где хранят консервацию. И холод. Холод пахнет по-своему — когда воздух сырой и ледяной, у него есть вкус, и этот вкус сейчас у меня во рту.

Я пытаюсь пошевелить рукой. Получается не сразу — мышцы как ватные, не слушаются. Но я давлю, заставляю себя, и рука сдвигается, упирается ладонью во что-то мягкое, мокрое, податливое.

Трава. Я в траве.

Я лежу на земле.

Где-то далеко, очень далеко, звук — низкий гул, как от трансформатора, только глубже, тяжелее, будто дышит сама земля.

Я открываю глаза шире.

Надо мной — небо.

Серое, тяжёлое, в разводах, как грязный потолок в старом здании. Нет солнца, нет просветов — просто ровный, бесконечный свет, льющийся отовсюду и ниоткуда.

И в этом небе висит ОНО.

Дерево.

Я сначала пытаюсь втиснуть это в слово "дерево", потому что мозг ищет знакомые формы. Ствол. Ветки. Но это дерево — золотое. Не жёлтое, не оранжевое, а именно золотое, как будто его выковали из металла и заставили светиться изнутри слабым, ровным светом. Оно огромное. Настолько огромное, что я не могу охватить его взглядом — ствол уходит вверх, за край неба, ветви растекаются по горизонту, как трещины на небесном куполе, как вены, как корни, только вверх.

Я смотрю на это дерево, и в груди появляется странное чувство — не страх, нет, что-то другое. Как будто я увидел что-то, что не должно существовать, что сломало реальность, и теперь мир — это просто декорация, за которой ничего нет, кроме этого золотого монстра.

Я не понимаю, где я.

Я не понимаю, как я здесь оказался.

Я только чувствую холод — мокрую траву под щекой, сырость, въедающуюся в кости, и этот гул, низкий, вибрирующий, от которого вибрирует всё тело, как от динамика на концерте, если стоять слишком близко.

Я делаю вдох. Воздух холодный, режет горло.

Я пытаюсь вспомнить, что было до этого. Школа. Урок. Марьиванна. Скотч на стуле. Закрыл глаза на секунду.

И теперь это.

Я сжимаю пальцы в мокрой траве. Чувствую, как вода выдавливается между пальцами, как холод пробирается под ногти.

— Твою мать, — говорю я вслух, и голос звучит глухо, будто я сказал это в подушку.

Никто не отвечает.

Только гул.

Только золотое дерево в небе.

И холод.

Очень холодно.

Я лежу и смотрю на это дерево, и холод въедается в спину через худи, хотя худи толстое, оверсайз, я в нём даже в ноябре не мёрзну, когда ветер. А здесь холодно так, будто я голым на снег лёг. Сырость поднимается от земли, просачивается сквозь ткань, и я чувствую каждый камешек, каждую жёсткую травинку под лопатками.

Золотое дерево висит в небе и не двигается. Оно просто есть — огромное, неподвижное, как будто его прибили к небу гвоздями. От него идёт свет, но он не греет. Вообще. Просто освещает всё этим мертвенным, холодным золотом.

Я смотрю на него, и в голове пусто. Не то чтобы я не понимаю, что происходит — я вообще ничего не понимаю. Мозг просто отказывается обрабатывать картинку. Он пытается найти знакомое, втиснуть это дерево в рамки "ну бывает, дерево как дерево", но не получается. Потому что деревья не бывают золотыми. Деревья не бывают размером с полнеба.

— Бля, — говорю я вслух.

Звук моего голоса пропадает в этой тишине, как будто его съели. Даже эха нет. Просто сказал — и всё, звук умер.

Я пробую пошевелиться. Сначала пальцы на руках — сжимаю, разжимаю. Работают. Холодные, мокрые, но работают. Потом ноги — напрягаю мышцы, чувствую, как мокрая ткань джинсов липнет к коже. Тоже вроде целое.

Теперь надо встать.

Я упираюсь локтем в траву, пытаюсь приподняться, и тут мир решает, что я слишком быстро двигаюсь. Голова идёт кругом — не просто кружится, а именно плывёт, как будто меня раскрутили и бросили. К горлу подкатывает тошнота, та самая, когда резко встаёшь с кровати, если болел, и организм не понимает, почему гравитация вдруг изменилась.

Я замираю, упираясь рукой в мокрую землю, и жду, пока перестанет плыть. Трава под ладонью скользкая, пальцы проваливаются в грязь, и я чувствую, как холодная жижа забивается под ногти. В рукаве — точно грязь, я чувствую её у запястья, мокрое, липкое, неприятное.

Дышу. Вдох. Выдох. Медленно.

Гул где-то под землёй не прекращается. Он ровный, низкий, от него вибрируют кости, как если стоишь рядом с сабвуфером на полной громкости. Только сабвуфера нет, а гул есть.

Я поднимаю голову.

Поле. Я лежу на склоне, трава вокруг серая от влаги, высокая, местами жёсткие пучки кустарника. Внизу, в лощине, видны развалины — камни, торчащие из земли как сломанные зубы, серые, замшелые, некоторые сложены в подобие стен, но большей частью просто груда обломков. Дальше — намёк на дорогу, заросшую травой, разбитую, уходящую куда-то в туман.

Туман.

Я только сейчас замечаю, что он есть. Не густой, не как в фильмах ужасов, а так — висит в низинах, клочьями, серый, холодный. Он двигается, медленно, как будто дышит.

Надо мной — небо. Серое, тяжёлое, без просветов. И это дерево. Оно везде. Куда ни посмотри — оно там, нависает, закрывает половину неба своими золотыми ветками. От него не спрятаться, не отвернуться.

Я сажусь нормально, опираясь руками сзади. Джинсы мокрые насквозь, я чувствую, как вода стекает по ногам внутрь кед. Кеды. Мои белые кеды, которые я купил в августе и берег, потому что они лимитированная серия, мать их. Они сейчас чёрные от грязи, мокрые, и при каждом движении хлюпают.

— Пиздец, — говорю я.

Потом вспоминаю про телефон.

Рука лезет в карман джинсов — левый, там где он обычно лежит. Мокро. Карман мокрый, и когда я просовываю руку, пальцы касаются холодного металла и стекла. Достаю.

OnePlus. Экран погас, но это нормально — он просто в спячке. Нажимаю кнопку включения сбоку. Экран загорается.

14:27.

Время. 14:27. То же самое время, что было? Я не помню точно, сколько показывало на уроке, кажется, было около двух. Но разница может быть в минуты, я не запоминал.

Сети нет.

Полоска сигнала пустая, значок "нет связи" горит ровно и спокойно. Я смотрю на него и тупо жду, что появится хоть одна палочка. Иногда так бывает — заходишь в лифт, связь пропадает, а потом появляется. Я жду. Ничего.

Батарея — 46%. Только что было 47%? Или я не смотрел? Может, память глючит. Но палец замечает — телефон тёплый. Не горячий, а именно тёплый, как будто работал в фоне. Хотя я его не трогал, он лежал в кармане. В мокром кармане. Странно.

Я пытаюсь открыть карты. Приложение думает секунду, потом выдаёт "нет подключения". Мессенджеры — "нет сети". Браузер — "нет подключения". Всё то же самое.

Я смотрю на экран, на время, на батарею, и до меня начинает доходить, что это не шутка. Что я не в обмороке, не в больнице, не в розыгрыше, где друзья решили вывезти меня в лес и приколоться. Потому что даже если бы они вывезли — было бы видно край города, вышку, дорогу, кого-то. А здесь нет ничего.

Только поле, развалины, туман и это дерево.

Я убираю телефон в карман и снова смотрю на дерево. Пытаюсь придумать шутку, что-то типа "бога нет, зато цыганское дерево есть", но шутка не лезет. Слова застревают в горле, потому что страшно.

Не по-киношному страшно, когда музыка нагнетает и ты знаешь, что сейчас выпрыгнет монстр. А по-настоящему страшно — когда ты не понимаешь, где ты, как сюда попал и как отсюда выбираться. Когда нет ориентиров, нет людей, нет связи, нет ничего, кроме этого бесконечного серого неба и золотой хрени, которая висит над головой как приговор.

Я сжимаю кулак. Грязь выдавливается между пальцев, холодная, липкая. Я смотрю на свою руку — кожа бледная, под ногтями чёрное, на костяшках грязь размазалась полосами.

— Так, — говорю я вслух. — Спокойно. Просто спокойно.

Голос дрожит. Я слышу это сам.

Я делаю вдох. Медленный. Воздух холодный, пахнет сыростью и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным, как пахнет лес, если в нём кто-то сгнил. Не трупный запах, я не знаю, как пахнут трупы, но что-то похожее на прелые листья.

Гул под землёй не прекращается. И где-то далеко, поверх этого гула, другой звук — металлический. Как будто ветер качает старые цепи, или где-то далеко бьют по рельсу. Тонкий, высокий звон, который то появляется, то пропадает. Я не могу понять, откуда он идёт — ветра почти нет, только лёгкое движение воздуха, от которого трава чуть шевелится, но этого слишком мало, чтобы раскачивать цепи.

Я оглядываюсь ещё раз. Пытаюсь найти что-то знакомое, что-то, за что можно зацепиться. Но нет. Всё чужое. Трава не такая, как в парке — она жёсткая, серая, с острыми краями, некоторые травинки выше колена. Кустарник — тёмный, корявый, с мелкими листьями, которые выглядят сухими, хотя вокруг сыро. Камни — серые, в зелёном налёте, похожи на замшелые валуны, но угловатые, будто их обтесали.

И тишина. Нет птиц, нет насекомых, нет ни одного звука, кроме этого металлического звона и гула. Как будто мир вымер.

Я пытаюсь встать на ноги. Медленно, держа равновесие. Колени дрожат — то ли от холода, то ли от страха, то ли от того, что организм в шоке. Я выпрямляюсь и чуть не падаю — голова снова плывёт, но я пережидаю, сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони.

Стою.

Передо мной — склон вниз, к развалинам. За развалинами — туман. Надо мной — дерево. Вокруг — ничего.

Я делаю шаг. Кеды чавкают по мокрой траве, нога скользит, но я удерживаюсь. Ещё шаг. И ещё.

Я спускаюсь вниз по склону, и каждый шаг — это хлюпанье. Кеды промокли насквозь ещё когда я лежал, теперь вода внутри, и при каждом шаге она переливается между пальцами. Ощущение мерзкое — как будто идёшь босиком по луже, но при этом обувь есть, и она трёт.

Левый кед уже натёр пятку. Я чувствую, как мокрый носок собирается складкой, как этот складкой трётся о кожу — сначала просто неприятно, потом начнёт саднить, потом будет больно. Я знаю это по прошлым походам, когда обувал новые кеды и шёл гулять на целый день. Только там можно было присесть на лавочку, переобуться, поправить носок. А здесь — трава, грязь, и присаживаться не хочется, потому что непонятно, что в этой траве.

В горле сухо. Очень. Как будто я час говорил или дышал ртом в мороз. Я сглатываю — слюны почти нет, язык шершавый, липкий. Надо пить, но воды нет. Рюкзак остался в школе, на спинке стула, вместе с бутылкой.

Я иду дальше. Склон пологий, трава мокрая, скользкая, ноги иногда разъезжаются, и я ловлю равновесие, взмахивая руками, как канатоходец. Глупо выглядит, наверное, но смотреть некому.

Под ногами начинают попадаться камни. Сначала мелкие, щебень, который хрустит под подошвой, потом больше — куски, обломки, угловатые, серые. На некоторых — зелёный налёт, мох или лишайник, на некоторых — чёрные разводы, будто их коптили.

Я смотрю под ноги, чтобы не споткнуться, и замечаю что-то белое.

Останавливаюсь.

Это кость. Не знаю, чья — не разбираюсь. Просто кусок чего-то, похожего на часть ноги, может быть, голень. Длинная, белая, с утолщениями на концах, лежит в траве, наполовину скрытая мхом. Рядом — ещё одна, поменьше, и обрывок чего-то тёмного, похожего на ткань. Тряпка, старая, истлевшая, с дырами.

Я смотрю на это и понимаю, что надо бы испугаться, но в голове пусто. Просто фиксирую: кости. Ткань. Ладно.

Обхожу стороной и иду дальше.

Камней становится больше. Они уже не просто под ногами — они вокруг, торчат из земли, как надгробия. Некоторые сложены в подобие стен — низких, по колено, поросших мхом. Некоторые лежат грудой, как будто здесь что-то взорвали или просто развалилось от времени.

Я подхожу ближе к тому, что казалось развалинами сверху. Теперь видно — это действительно развалины. Остатки строений. Стены без крыш, арки, которые держатся непонятно как, груды камня, заросшие травой. Всё серое, мокрое, старое.

Я останавливаюсь у входа в арку. Она целая — две стены и свод сверху, сложенный из тёсаного камня. Внутри темно, хотя темнота не полная — с другой стороны виден просвет, значит, можно пройти насквозь. Из арки тянет сыростью и чем-то ещё — затхлым, как из подвала.

Я не хочу туда идти. Но обходить — дольше, и там туман.

Я делаю шаг внутрь.

Свод надо мной нависает, камни тёмные, влажные, кое-где с потолка свисают корни — тонкие, белые, как нити. Под ногами — плиты, неровные, со щелями, в которых стоит вода. Мои шаги гулкие, но звук странный — он не отражается, а будто вязнет в этом сыром воздухе.

Выхожу с другой стороны.

Передо мной — мост.

Точнее, то, что от него осталось. Каменный, старый, он перекинут через что-то, похожее на русло реки, только воды внизу нет — просто овраг, поросший кустарником. Мост не целый — посередине провал, большая дыра, через которую видно дно, но по краям можно пройти, если прижиматься к стене.

По бокам моста — перила, тоже каменные, местами обвалившиеся. На одном из уцелевших кусков — следы. Не мои. Старые, тёмные, похожие на засохшую грязь, только цвет странный — буро-красный.

Я не думаю, что это.

Просто иду дальше, стараясь смотреть под ноги.

За мостом — дорога, разбитая, заросшая, уходящая в туман. Туман здесь гуще, чем на поле — он лежит на дороге, стелется по земле, скрывает камни, корни, всё, что ниже колена. Я ступаю в него, и он расступается, холодный, влажный, оседающий на джинсах мелкими каплями.

И в тумане — силуэты.

Сначала я думаю, что показалось. Останавливаюсь, вглядываюсь. Туман двигается, клубится, и в нём что-то есть — тени, очертания, неясные, размытые. Они не стоят на месте, они перемещаются, медленно, как будто бредут куда-то. Не люди — слишком размытые. Просто тени в тумане.

Я смотрю на них, и внутри всё холодеет. Не от страха даже, а от ощущения, что я вижу что-то, чего не должно быть. Что эти тени — не живые, но и не мёртвые, просто есть, просто движутся в этом сером мареве.

Я делаю шаг назад. Тени не реагируют. Они вообще не замечают меня, как будто я для них не существую.

Я стою и смотрю на них, пока они не растворяются в тумане, уходят дальше, в серость.

Потом поворачиваюсь и иду в другую сторону.

Дорога петляет между камнями и кустарником. Ноги уже устали — икры ноют, пятка на левой ноге саднит, я чувствую, как кожа трётся о мокрую ткань носка. Скоро будет мозоль, если не снять обувь и не просушить, но снимать нельзя — сядешь, а вставать не захочется.

В горле сухо, язык прилипает к нёбу.

И тут я замечаю свет.

Сначала думаю, что опять мерещится — от тумана глаза устают, начинаешь видеть то, чего нет. Но нет, свет есть.

Золотой. Слабый, тёплый, он идёт от земли — метрах в двадцати впереди, чуть в стороне от дороги, возле груды камней. Я подхожу ближе и вижу: в воздухе висят искры. Маленькие, золотые, они кружатся, как светлячки, только светятся ровным, мягким светом. Они не улетают, не двигаются — просто висят над одним местом, над небольшим пятачком земли между камнями.

Я останавливаюсь рядом.

Внутри странное чувство — как будто здесь тепло. Не физически, а как-то по-другому. Гул под землёй здесь чуть тише, или мне кажется?

Я смотрю на искры. Они красивые. В этом сером, мёртвом мире они выглядят как что-то живое, настоящее.

Я приседаю.

Трава здесь чуть выше, зелёнее, что ли. И суше. Я опускаюсь на корточки, упираясь рукой в камень, чтобы не потерять равновесие. Камень холодный, мокрый, но не так, как везде — он не ледяной, просто прохладный.

Искры висят прямо перед лицом. Ближе. Ещё ближе. Они не обжигают, не пугают — наоборот, от них хочется протянуть руку.

Я протягиваю.

Пальцы касаются золотого свечения — и мир исчезает.

Не сразу, не резко. Сначала тепло. Оно входит в руку, поднимается по запястью, по предплечью, до локтя. Не как огонь, нет — огонь жжёт, а это просто тепло, глубокое, как будто греют кости изнутри. Я чувствую его в локтевом суставе, в плече, потом оно разливается по груди, по позвоночнику.

Гул уходит.

Тот самый гул, который был под землёй, который вибрировал в костях — он исчезает. В голове становится тихо. Впервые за всё время здесь — тихо.

И в этой тишине — звон.

Колокол. Далеко-далеко, как будто на краю мира. Один удар, второй, третий. Звук плывёт, искажается, уходит в вибрацию.

Потом голоса. Не слова, а просто гул голосов, как будто огромная толпа шепчет одновременно. Я не разбираю ни одного слова, но чувствую — они говорят обо мне? Или нет?

И одно слово — чёткое, как удар.

"—...погасший..."

Я не понимаю, что это значит. Не знаю языка, не знаю, откуда это. Просто слово в голове, чужое, холодное.

"—...потускневший..."

Картинка — на секунду, вспышкой — огромный зал, трон, на троне кто-то сидит, но лица не видно, только свет, золотой свет, льющийся отовсюду. Потом зал гаснет. Свет уходит. Тьма.

И всё пропадает.

Я отдёргиваю руку. Искры всё так же висят в воздухе, тёплые, золотые, спокойные. Гул возвращается — медленно, как будто вода заливается обратно в уши.

Я сижу на корточках и смотрю на свою руку. Она цела. Ничего не изменилось. Но внутри — ощущение, что что-то сдвинулось. Что-то во мне теперь другое.

Я не понимаю, что это было. Не знаю, что за голоса, что за слово, что за зал.

Но тепло в груди осталось.

Я встаю. Ноги дрожат — то ли от холода, то ли от того, что только что произошло. Смотрю на золотые искры, на камни, на туман впереди.

Приходится идти дальше, и тепло от золотых искр постепенно уходит. Остаётся только в груди, маленьким комочком, как грелка, которая остывает, но ещё чуть тлеет. Гул под землёй вернулся, ровный, низкий, от него вибрируют пятки, когда я наступаю на камни.

Дорога петляет между развалинами. Слева — груда камней, похожая на остатки башни, справа — стена, наполовину обвалившаяся, с пустым проёмом окна. Я смотрю в этот проём, когда прохожу мимо, и вижу внутри темноту. Просто темноту. Ничего не шевелится, ничего не смотрит в ответ, но я ускоряю шаг.

Пятка на левой ноге уже горит. Мозоль точно будет, я чувствую, как мокрый носок трёт по содранной коже. Надо бы остановиться, снять кед, поправить, но останавливаться не хочется. Если остановлюсь — придётся думать. А думать я сейчас не хочу. Хочу просто идти и найти кого-то, что-то, похожее на выход.

Туман редеет, становится прозрачнее, но видимость всё равно плохая — метров тридцать, не больше. Дальше — серая стена, в которой угадываются очертания камней, кустов, иногда деревьев. Деревья здесь странные — корявые, низкие, с тёмной корой и голыми ветками, хотя вроде не зима. На некоторых ветках висят клочья чего-то похожего на паутину, только серая, грязная, мокрая.

Я слышу звук.

Сначала не понимаю, что это. Просто какой-то щелчок, резкий, как если ветка ломается под ногой. Но я стою на месте. Я не двигаюсь.

Щелчок повторяется. Где-то справа, за грудой камней.

Я замираю.

Сердце пропускает удар, потом начинает долбить быстрее — тук-тук-тук, как отбойный молоток, я чувствую его в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Второй звук — шорох. По камням. Когти? Лапы? Не знаю. Просто шуршание, быстрое, дробное.

Я смотрю в ту сторону и вижу их.

Волки.

Нет, не волки — псы. Большие, серые, с жёсткой шерстью, свалявшейся комками. Морды вытянутые, уши торчком, глаза жёлтые, светятся в этом сером свете как фары. Их трое. Они выходят из-за камней медленно, не торопясь, как будто знают, что я никуда не денусь.

Они смотрят на меня.

Я смотрю на них.

И мозг просто отключается. Не паника, не страх — вакуум. В голове пусто, как будто кто-то стёр все мысли. Я стою и смотрю на этих псов, и не могу пошевелиться.

Один из них скалится. Я вижу зубы — жёлтые, острые, слюна тянется нитками. Он не рычит, просто показывает зубы.

Первый пёс делает шаг вперёд. Лапа ступает на камень бесшумно, когти цокают чуть слышно.

И тут мой организм включает режим "беги".

Я разворачиваюсь и ломлюсь в сторону — туда, где дорога уходит в развалины, где есть стены, где можно спрятаться. Плевать, что там туман, плевать, что не видно — ноги сами несут, кеды хлюпают по грязи, джинсы намокли и тяжёлые, дышать не получается.

Сзади — топот. Быстрый, дробный, и он приближается.

Я бегу и слышу, как сердце колотится в ушах — бум-бум-бум, заглушает всё. В горле пересохло, я хватаю ртом воздух, он холодный, режет лёгкие. Ноги ватные, как будто не мои, как будто я бегу в воде — медленно, слишком медленно.

Справа — проход между камнями, узкий, как щель. Я ныряю туда, не думая, просто потому что надо спрятаться, надо быть где-то, где они не пролезут.

Я втискиваюсь между камнями, плечи задевают стены, худи трещит, но я лезу дальше, глубже, в темноту. Сзади слышно, как псы тормозят у входа — когти скребут по камню, они шумят, фыркают.

Я замираю.

Темнота. Холод. Запах сырости и ещё чего-то — кислого, как от старой шерсти.

Я не дышу. Просто стою и слушаю, как сердце долбит так, что, наверное, его слышно за километр.

Псы возятся у входа. Один скулит коротко, другой что-то нюхает — я слышу, как он втягивает воздух, шумно, с присвистом.

Я стою и молюсь, чтобы они ушли. Не богу, а просто в пустоту — пожалуйста, уйдите, пожалуйста, уйдите.

Они не уходят.

Я слышу, как один из них начинает лезть в щель. Когти скребут по камню, тело протискивается — слышно, как шерсть трётся о стены, как дыхание становится чаще.

— Блять, — шепчу я одними губами.

Надо бежать дальше. Надо двигаться.

Я разворачиваюсь в темноте и иду глубже. Руки вытянуты вперёд, пальцы касаются холодного мокрого камня. Проход сужается, я уже не иду — я протискиваюсь боком, задевая стену плечом, бедром. Камни царапают кожу даже через одежду.

Сзади — скрежет. Пёс лезет за мной.

Я слышу его дыхание. Хриплое, частое, с подвыванием. Он близко. Очень близко.

Проход расширяется. Я вываливаюсь в какое-то пространство — небольшую пещеру или нишу, заваленную камнями. Света почти нет, только слабый отсвет от входа, но я вижу, что здесь тупик. Стена. Камни. Некуда бежать.

Я разворачиваюсь и вижу его.

Морда в проходе. Жёлтые глаза смотрят прямо на меня. Зрачки расширены, чёрные, как дыры. Пасть приоткрыта, из неё капает слюна, тянется ниткой вниз.

Я пячусь назад, пока спина не упирается в холодную стену. Руки дрожат, я сжимаю их в кулаки, но это не помогает — дрожь идёт по всему телу, от плеч до коленей. Колени подгибаются.

— Пошёл на нахуй, — говорю я, и голос срывается на писк.

Пёс не реагирует. Он просто смотрит.

Потом он лезет дальше. Проход узкий, но он протискивается — я вижу, как его тело сплющивается, как лапы скребут, ища опору. Он не большой, но в этой щели кажется огромным. Шерсть встаёт дыбом на загривке.

Я сжимаюсь. Руки поднимаю перед собой, как будто это поможет.

— Уходи, — шепчу я. — Уходи, сука, уходи.

Он вылезает.

Мы в одном пространстве. Я — в углу, прижатый к стене. Он — метрах в двух, припав на передние лапы, готовый прыгнуть.

Я смотрю в его глаза и вижу там голод. Не злость, не ярость — именно голод.

Он прыгает.

Я не успеваю ничего сделать. Просто вижу, как серая туша летит на меня, как открывается пасть, как зубы — жёлтые, острые — приближаются.

Удар.

Мы падаем на камни. Я чувствую вес — тяжёлый, горячий, шерсть лезет в лицо, пахнет псиной, сыростью, гнилью. Пытаюсь оттолкнуть, но руки не слушаются — они слабые, ватные, как у тряпичной куклы.

Пёс не кусает сразу. Он прижимает меня лапами к земле, дышит в лицо — дыхание горячее, вонючее, пахнет тухлым мясом. Я отворачиваю голову, зажмуриваюсь.

— Нет, нет, нет, — бормочу я, как заведённый.

Первый укус.

Не киношный, не резкий. Сначала давление — челюсти смыкаются на моей руке, на предплечье. Я чувствую, как зубы продавливают ткань худи, потом кожу. Давление нарастает, становится невыносимым, и потом — хруст.

Я слышу этот хруст. Внутри себя.

Кость?

Не знаю.

Но боль приходит сразу — волной, горячей, ослепляющей. Я открываю рот, чтобы закричать, и крик вырывается — хриплый, дикий, нечеловеческий. Я ору и не могу остановиться.

Пёс дёргает головой, рвёт руку в сторону, и боль взрывается снова. Я чувствую, как рвётся кожа, как мышцы отделяются друг от друга, как что-то тёплое и мокрое заливает рукав.

Кровь. Моя кровь.

Я пытаюсь отползти, но он держит. Он не отпускает. Он жуёт мою руку, как собака жуёт игрушку, только это не игрушка, это я.

Второй пёс появляется откуда-то сбоку. Я не видел, как он влез, но он здесь — лезет мордой к моему лицу, нюхает, дышит.

— Не надо, — шепчу я. — Пожалуйста, не надо.

Он кусает за ногу.

Я чувствую, как зубы впиваются в бедро, выше колена. Джинсы рвутся, зубы входят в мясо, и боль — новая, свежая, перебивает старую. Я дёргаю ногой, но это только хуже — зубы прокручиваются, рвут ткань, кожу, мышцы.

Я кричу. Кричу так, что срываю голос. Кричу, пока есть воздух в лёгких.

Первый пёс бросает руку и лезет к горлу.

Я вижу его морду прямо перед собой. Вижу глаза — жёлтые, спокойные, как у убийцы, которому всё равно. Вижу слюну, смешанную с моей кровью, на его морде. Вижу, как он открывает пасть.

И чувствую, как зубы смыкаются на горле.

Не сразу — сначала просто давление. Тёплое, влажное, тяжёлое. Потом зубы входят в кожу — остро, тонко, как иглы. Потом — рывок.

Я слышу хруст. Другой — не такой, как от руки. Глухой, внутренний.

Воздух перестаёт поступать.

Я пытаюсь вдохнуть — не получается. В груди жжёт, глаза лезут из орбит, перед глазами плывут красные круги. Я дёргаюсь, бью руками по его морде, но удары слабые, как у ребёнка.

Он не отпускает.

Темнеет.

Не сразу, а краями — сначала периферия, потом центр. Я вижу ещё его морду, вижу камни, вижу второго пса, который рвёт мою ногу, и всё это плывёт, размывается, уходит в серый туман.