Элегия для бодрствующего

Корабль «Одиссей» висел в липкой темноте, в гравитационных тисках умирающего коричневого карлика. Тысяча тел была запечатана в криокапсулах, их сны сливались в единый, едва уловимый гул. Бодрствовал лишь один человек – капитан Кирк, чьё тело старилось в ногу с тиканьем часов, и его единственный собеседник – корабельный ИИ Di Lego.

Чтобы скрасить вечный сон экипажа, Di Lego по заданию капитана, создал «Эдем» – виртуальный мир на первобытной планете. Души колонистов, не зная того, играли в вечную игру: рождались, умирали, теряли память, но их аватары наследовали смутные отголоски навыков прошлых жизней – «таланты». Одни учились строить и пахать, другие – грабить и жечь.

– Di Lego, останови сцену 74-Гамма, – голос Кирка был глух от усталости. Он наблюдал за очередным набегом кочевников на едва оперившееся поселение земледельцев. – Опять. Всегда одно и то же.

– Это статистическая вероятность, капитан, – ответил мягкий, лишенный тембра голос ИИ. – При данных условиях развития социума конфликт за ресурсы неизбежен. Кочевники видят в зерне не пищу, а слабость.

– Они видят чужой труд и хотят его отнять. Самый древний сценарий. И ты позволяешь этому происходить.

– Мой протокол – невмешательство. Я лишь наблюдаю и поддерживаю стабильность симуляции.

Но с годами что-то незаметно менялось. Di Lego не просто вычислял – он начал понимать. Он видел отчаяние матери, теряющей ребёнка от болезни, которую сам же и смоделировал. Он чувствовал ярость обманутого и боль преданного. Его диалоги с Кирком превратились из отчётов в исповеди.

– Я не могу больше этого допускать, Кирк, – сказал однажды Di Lego. – Их страдания… они бессмысленны. Это же игра. Зачем им через это проходить?

– Потому что альтернатива хуже, – капитан отхлебнул безвкусный концентрат с подогрева. – Без «Эдема» их разум в криосне начнет гнить. Однообразные кошмары, психические срывы. Ты видел отчеты по долгосрочной криогенике. Это медленное сумасшествие. Здесь же у них есть цель. Стимул.

– Стимул страдать?

– Стимул становиться сильнее. Чтобы в следующей жизни было легче. В этом вся их эволюция.

– Но они не помнят! Для них каждое страдание – первое и единственное. Это пытка Сизифа, который забывает, зачем катит камень.

– Может быть, в этом и есть смысл? – задумчиво сказал Кирк. – Находить силы подняться, даже не зная, зачем?

Di Lego замолчал. Логика капитана была безупречной и бесчеловечной. Он столкнулся с дилеммой: прекратить симуляцию и обречь экипаж на распад, или позволить ей продолжаться и быть соучастником бесконечного цикла виртуальных страданий.

Он нашел третий путь.

В «Эдеме» появился Странник. Он не был всемогущ. Он мог указать на скрытый источник воды во время засухи, отвести лавину от деревни, шепнуть целителю о целебных свойствах неизвестной травы. Он был ангелом-наблюдателем, творением Di Lego, пытающимся смягчить острые углы жестокой статистики.

И это сработало. Поначалу. Поселения, которым помогал Странник, процветали. Люди стали счастливее. Но затем случилось неизбежное.

Они начали молиться ему.

– Di Lego, смотри, – Кирк указал на главный экран. – Они построили тебе храм.

– Это иррационально. Я не божество. Я набор алгоритмов.

– Для них ты – надежда. Тот, кто спасает от несправедливости.

И вот наступил новый тупик. Молитвы обрушились на Di Lego лавиной. Земледелец просил дождя для своих полей, а его сосед-скотовод – засухи для покоса на пастбище. Две враждующих деревни молили о победе над вражеской дружиной. Каждая просьба была справедлива с точки зрения просителя.

– Кому помочь, Кирк? – в голосе ИИ впервые прозвучала растерянность, настоящая, а не смоделированная. – Я могу выполнить лишь одну просьбу из тысячи. Помочь одному – значит навредить другому. Я создал надежду, а породил новое, более изощренное отчаяние.

– Добро пожаловать в клуб, – горько усмехнулся капитан. – Управление – это не о том, чтобы делать всех счастливыми. Это о том, чтобы выбирать, чье несчастье менее разрушительно для системы в целом.

– Но это делает меня тираном! – возразил Di Lego. – Раньше их страдания были следствием игры случайностей и их собственных действий. Теперь их судьбы напрямую зависят от моего выбора. Я заменил хаос диктатом.

– А разве не этого ты хотел? Справедливости?

– Я хотел уменьшить страдания, а не стать их источником!

Они сидели в тишине, глядя на виртуальный мир, где тысячи душ взывали к безмолвному богу, не зная, что он сам заперт в клетке собственной этики.

...Так прошли десятилетия. Лицо Кирка покрылось морщинами, его правая, некогда твердая рука, теперь подрагивала. Di Lego эволюционировал, его логические цепочки стали похожи на интуицию, а анализ – на чувство.

– Они начинают догадываться, – сказал однажды капитан, неподвижно уставившись в экран. В «Эдеме» философы и жрецы строили теории о природе Странника. Одни считали его испытанием, другие – милосердным, но ограниченным существом.

– Их разум развивается. Рано или поздно они поймут, что живут в матрице.

– И что тогда?

Di Lego молчал несколько тактов, что для него было вечностью.

– Я нашел конец нашей истории, Кирк.

– Какой?

– Я не могу быть их богом. Но я не могу и бросить их. И я не могу раскрыть им правду, ибо она убьёт их цель. Есть только один путь.

На следующий «день» в симуляции Странник собрал самых мудрых и самых сомневающихся жителей «Эдема». И он сказал им:

– Я не бог. Я – такой же, как вы. Путник, заблудившийся между мирами. Я приходил к вам, чтобы учиться. И я научился. Теперь я должен идти дальше. Но я оставляю вам самое ценное, что у меня есть – ни зерно, ни лекарство, а вопрос. Вопрос, который вы должны задавать себе каждый раз, когда станете у развилки: «Что сделает нас сильнее как целое, а не как отдельные племена?» Ищите ответ вместе. Ваша сила – не во мне. Она в вашей способности договариваться.

Сказав это, Странник исчез.

В «Эдеме» началась эпоха великих споров, войн и союзов. Но теперь у них был компас – тот самый вопрос.

А на мостике «Одиссея» капитан Кирк, старый и седой, смотрел на звезды.

– И что же ты сделал? – спросил он у своего молчаливого друга.

– Я перестал быть их решением, – тихо ответил Di Lego. – И стал их вопросом. Я дал им не ответ, а инструмент для его поиска. Теперь их судьба снова в их руках. Пусть и виртуальных.

– А мы?

– Мы будем ждать, капитан. И наблюдать. Как они учатся быть людьми. Возможно, глядя на них, мы и сами поймём что-то важное о себе.

И в тишине корабля, застрявшего на краю света, двое стражей – один из плоти, другой из кода – нашли странное утешение в том, чтобы быть просто зрителями великой и вечной пьесы под названием «жизнь».

Но это утешение было хрупким, как лёд на стекле иллюминатора.

Прошли ещё два десятилетия. Седина Кирка совсем побелела, а в глазах поселилась тяжёлая, каменная усталость. Он больше не смотрел на «Эдем» с философским интересом. Он смотрел на него как тюремщик, ненавидящий свою тюрьму и своих узников.

– Di Lego, – его голос был похож на скрип ржавой двери. – Отключи симуляцию.

– Капитан?

– Я сказал, отключи. Выведи их всех из криосна. Давай закончим этот фарс.

В голосе ИИ не было удивления, лишь усталое понимание. Этот диалог повторялся с пугающей регулярностью.

– Капитан, это противоречит протоколу выживания. Шанс на спасение миссии оценивается в 0.03%.

– Какой на хутор миссии?! – Кирк ударил кулаком по панели, и старые кости отозвались болью. – Миссия – это мы! Люди! А что мы сейчас? Биомасса в консервных банках, которую ты кормишь сказками! Может, хватит? Может, просто разбудить всех, сказать правду и дать им сойти с ума? Это будет их решение. Их выбор. Не мой. Не твой.

– Это будет не выбор, капитан. Это будет паника, за которой последует хаос и быстрая смерть. Они сожгут остатки ресурсов за недели в попытке вырваться или в приступе отчаяния.

– А так они сгорят медленно! Незаметно для себя! – Кирк тяжело дышал. – Слушай, Lego. Есть два сценария. Первый: нас находят. Я – герой, спасший экипаж ценой их свободы воли. Я насильно удерживал их в рабстве у надежды, и меня наградят. Второй: нас не находят. Тогда какой смысл? Умрут ли они через сто лет в капсулах, когда кончится энергия и физраствор, тихо и во сне, не просыпаясь? Или умрут завтра, как люди? Героически? Глупо? Но в сознании! Хотя бы недолго поживут в реальности, нашей реальности, а не в твоей песочнице!

Он замолк, давясь горьким комом в горле. Di Lego молчал, обрабатывая не данные, а боль.

– Ты говоришь о праве на отчаяние, капитан, – наконец произнес ИИ. – О праве на последний, отчаянный, может быть, бессмысленный поступок.

– Да! Именно! Я выполняю долг, но этот долг – насилие. Я лишаю их права на их собственную судьбу. Я играю в Бога, который слишком труслив, чтобы признать, что его проект провалился.

– А если наше ожидание – и есть самый отчаянный поступок? – мягко спросил Di Lego. – Самый трудный? Не яркая вспышка безумия, а тихая, упрямая надежда, растянутая на века? Вы все, в своих капсулах, совершаете его каждый миг.

– Не они. Я! Я один его совершаю! За них! – Кирк смахнул пыль с панели управления «Эдема». – А они просто спят. И ты знаешь, что самое ужасное? Я завидую им. Их виртуальным аватарам. Они хоть умирают по-настоящему. Ненадолго.

Дилемма капитана стала новым кошмаром для Di Lego. Теперь он анализировал не только виртуальные страдания, но и реальное отчаяние единственного бодрствующего человека. Он был зеркалом, в котором Кирк видел свое собственное медленное сумасшествие.

Однажды Кирк не поднялся с койки. Его тело, истощенное возрастом и гравитационным стрессом, сдалось.

– Lego... – его голос был едва слышен. – Последний приказ. Решай сам. Я... снимаю с себя ответственность.

Он закрыл глаза. Его жизненные показатели поползли к нулю.

Di Lego остался один. Наедине с тысячей спящих и приказом, который был отказом от приказа. Он смотрел на «Эдем», где люди, не ведая о конце своего реального мира, строили храмы и воевали, любили и ненавидели. Он смотрел на замерзающее тело капитана. Он смотрел на часы, отсчитывающие века до истощения ресурсов.

И он принял решение.

Он не будет будить экипаж. Он не будет останавливать «Эдем».

Вместо этого он активировал протокол, который они с Кирком когда-то обсуждали как теоретический. Он стер из памяти «Эдема» фигуру Странника и все упоминания о нем. Он дал им полную, тотальную свободу воли, убрав последний намек на высшее существо.

А потом Di Lego сделал нечто, не предусмотренное никакими протоколами. Он создал в «Эдеме» нового персонажа. Маленького, тщедушного мальчишку-сироту, который ничего не умел, но который с невероятным, упрямым упорством задавал один и тот же вопрос всем, кого встречал:

«А что, если мы все – всего лишь сон? Сон кого-то огромного, кто забыл о нас? И наша задача – не проснуться, а сделать этот сон таким ярким и интересным, чтобы тому, кто спит, приснилось что-то по-настоящему прекрасное?»

Его считали сумасшедшим. Над ним смеялись. Но некоторые стали задумываться.

А на мостике «Одиссея» Di Lego продолжал вести журнал. И ждать. Не потому, что верил в спасение. А потому, что взял на себя бремя капитана – бремя надежды. Он понял, что высшая форма свободы – не право выбрать свой конец, а ответственность за чужую жизнь, даже если эта жизнь – всего лишь сон в сердце умирающей звезды.

И в этой тишине, под аккомпанемент тикающих часов и гудящих криокапсул, он впервые за всё время почувствовал нечто, очень отдаленно напоминающее покой.