Электрическое одиночество двадцать первого этажа

За окном давно уже не было ничего, кроме огней. Миллионы, миллиарды маленьких солнц, разбросанных по чёрному бархату ночи, горели с равнодушной щедростью. Они не грели. Они просто были. Как музейные экспонаты под стеклом – красивые, но трогать их руками строго запрещено.

Я часто стою вот так, прижавшись лбом к холодному стеклу двадцать первого этажа. Моя квартира – идеальная точка для наблюдения. Прямо передо мной – змея проспекта, унизанная янтарными фонарями. Дальше – спальные районы, где окна горят ровными, скучными квадратами, и лишь изредка среди них вспыхивает синий экран телевизора, чья-то одинокая полночная жизнь. А в стороне, за рекой, деловой центр. Там огни другие – агрессивные, неоновые, мигающие. Они рекламируют, продают, манят. Им нет дела до того, что кто-то на них просто смотрит.

Говорят, город никогда не спит. Это ложь. Город засыпает на мгновение, просто у него бессонница. Его бред, его лихорадочные видения – это мы, люди, мечущиеся в сетях из проводов и асфальта.

Я переехал сюда три года назад. Тогда эти огни казались мне обещанием. Помню свой первый вечер. Стоял с коробкой пиццы в одной руке и бутылкой колы в другой, смотрел на эту бесконечную иллюминацию и думал: «Вот оно. Здесь как в центре самой жизни. Каждый огонёк – это чья-то история, и я сейчас стану частью этого огромного романа». Наивный. Огни не сближают, они подчёркивают расстояние. Каждый огонёк – это чья-то клетка.

Вон там, в жёлтом окне с геранью на подоконнике, живёт старуха. Вроде бы никогда её не видел, но знаю о ней всё. Знаю, что по утрам она долго возится у плиты, что телевизор у неё работает фоном с утра и до ночи, а свет она гасит ровно в одиннадцать. Иногда, глубокой ночью, её тень появляется на занавеске и замирает. Она тоже смотрит на огни. Мы с ней два сапога пара, только она об этом не знает.

А в том стеклянном небоскрёбе, где даже ночью не гаснут окна в оупен-спейсах, люди в белых рубашках пьют остывший кофе и смотрят на графики. Их огни белые, стерильные, как в операционной. Они режут друг друга цифрами, даже не замечая, что за окном идёт снег или дождь. Им не до романтики городских огней, для них это просто «световое загрязнение», мешающее видеть монитор.

Раньше я тоже был таким. Белая рубашка, бешеный ритм, бессонница от кофеина и амбиций. Я вылетел из этой гонки два года назад. Просто в один день понял, что не помню, когда в последний раз смотрел на небо. Не на вывески, не на фары, а на настоящее, чёрное, звёздное небо. Оказалось, что в городе звёзд не видно. Их съедают огни.

Медленно открываю окно. В комнату врывается холодный воздух, и ровный, низкий гул. Это голос города. Он никогда не умолкает. В нём смешались шум шин, отдалённые сигналы машин, лязг трамвая где-то на окраине, чей-то смех доносящийся снизу. Город дышит этим гулом, переваривает тысячи судеб в своём каменном нутре.

Внизу, под моими ногами, течёт река из машин. Красные огни стоп-сигналов утекают в одну сторону, белых фар – в другую. Они похожи на кровяные тельца, которые бегут по артериям, чтобы доставить кислород – надежду, деньги, любовь – в самые дальние закоулки этого огромного организма. Но иногда мне кажется, что это просто бессмысленный круговорот. Все едут, чтобы вернуться. Все возвращаются, чтобы уехать. И так без конца.

Я вспоминаю её. Она любила городские огни. Мы могли часами бродить по ночным улицам, и она ловила ртом падающий снег, который в свете фонарей казался золотым. Она говорила, что город – это гигантский новогодний шар, в котором мы живём. Мы забирались на крыши, и она фотографировала эти бесконечные проспекты, эти узоры из света. Для неё каждый огонёк был чьей-то улыбкой.

А потом она уехала. Сказала, что задыхается в этой каменной коробке. Что огни здесь фальшивые, что они не греют, а только слепят. Ей нужны были поля и настоящие звёзды. Я остался. Потому что разучился жить без этого шума. Стал как те мотыльки, что бьются о стекло уличного фонаря – меня притягивает свет, который меня же и убивает.

Самое страшное в городе – это не преступность и не грязь. Самое страшное – это одиночество в толпе. Когда ты идёшь по оживлённой улице, и тебя толкают плечами, обдают запахом духов и табака, смеются прямо в лицо, но ты чувствуешь себя прозрачным. Ты идёшь сквозь толпу, как призрак. А вокруг – миллион огней, витрины, кафе, вывески «Открыто 24 часа». Но для тебя нет места, где горит твой собственный свет.

Вон там, в окне напротив, парень и девушка ссорятся. Я вижу, как она мечется по комнате, а он стоит неподвижно, как соляной столб. Их силуэты то исчезают, то появляются в проёме окна. Ещё час назад они целовались, я это случайно заметил. А теперь свет в их комнате кажется мне не теплым, а тревожным, мигающим, как сигнал бедствия.

Я закрываю окно. Гул становится тише, но не исчезает. Он въелся в стены, в мебель, в мою кровь. Сажусь в кресло и выключаю свет в комнате. Теперь город за окном становится ещё ярче, ещё назойливее. Он врывается ко мне без спроса, рисует на стене причудливые тени от веток дерева, которого нет в комнате. Тени от фонарей.

В такие минуты я чувствую себя капитаном корабля, который навсегда пришвартован к берегу. Я стою на мостике, смотрю на бескрайнее море огней, но море это – не вода, а бетон. Я никуда не плыву. Просто смотрю, как другие суда проходят мимо, сверкая огнями иллюминаторов, увозя своих пассажиров в другие гавани.

Стекло запотевает от моего дыхания. Рука рисует на нём смайлик. Кривой, грустный смайлик. Город за ним даже не моргает. Ему всё равно.

Самые тяжёлые часы – предрассветные. Часа в четыре утра город вдруг затихает. Машин почти нет, люди спят, даже неоновая реклама на дальнем здании гаснет, переходя в энергосберегающий режим. Огни тускнеют, становятся сонными, жёлтыми. В эти минуты иллюзия жизни рассеивается. Ты понимаешь, что это просто декорации. Красивая, дорогая, но пустая декорация. И ты в ней – статист, который забыл уйти со сцены после окончания спектакля.

Потом, ближе к шести, зажигаются первые окна. Это те, кто встаёт на работу. Хмурые, невыспавшиеся люди включают свет в кухнях, ставят чайники. Их огни – это огни обязанности, а не радости. Я провожаю взглядом тоненькие полоски света, которые загораются одно за другим, как по команде. Город просыпается не от солнца, а от будильников.

А солнце всходит поздно и нехотя. И вот тут происходит самое странное. Когда небо на востоке начинает светлеть, городские огни бледнеют, теряют свою силу, становятся жалкими, никчемными. Они гаснут не потому, что кто-то их выключил, а потому что приходит что-то большее, чем они. Настоящий свет. И ты смотришь, как небо заливается розовым и золотым оттенками, а фонари под твоим окном все ещё горят тусклым жёлтым, почти умирающим светом. Кажется, что они просто не верят, что их час прошёл. Они цепляются за ночь, но день неумолим.

Я люблю этот момент. Короткую агонию города, когда электрические звёзды уступают небу. В этом есть какая-то справедливость.

Сегодня суббота. Вечером город расцветёт особенно ярко. Люди пойдут в рестораны, в кино, в клубы. Огни будут смеяться, переливаться, зазывать. Я, наверное, тоже выйду. Пройдусь по набережной, где фонари отражаются в чёрной воде дрожащими столбами. Посмотрю на влюбленные пары, на шумные компании. Куплю себе кофе в бумажном стаканчике и буду сидеть на скамейке, чувствуя себя частью этой жизни и одновременно наблюдателем из другого измерения.

В городе огней легко быть счастливым и легко потеряться. Огни дарят иллюзию, что ты не один. Но они же и отбрасывают самую длинную тень, в которой можно спрятаться от всего мира, включая самого себя.

Я знаю одну тайну. Если долго смотреть на городские огни сквозь залитое дождём стекло, они перестают быть просто точками. Они расплываются в длинные, разноцветные полосы. И тогда город перестаёт быть городом. Он превращается в абстрактную картину, в чей-то сон, в акварельный рисунок, где все границы стёрты. В такие моменты, кажется, что если сильно захотеть, можно шагнуть в это разноцветное марево и раствориться в нём. Стать одним из огней. Гореть где-то на чьём-то горизонте, маяком для заблудившегося путника.

Но окно закрыто. А за ним – реальность. Миллиарды равнодушных глаз, смотрящих в ночь. И один из этих наблюдавших – я сам. Просто огонёк в чьём-то окне, за которым, может быть, кто-то стоит и думает: интересно, кто там живёт? Счастлив ли он?

Нет. Не счастлив. Но когда вокруг столько огней, трудно понять, где твой собственный свет, а где просто отражение чужих.