Елена Сергеевна

Первое сентября. Ленка ждала и одновременно боялась этого дня. Раньше, когда она училась в школе, уже где-то после двадцатого августа так хотелось оказаться в школьном дворе среди шумных подруг-одноклассниц, поделиться летними секретами и, чего тут греха таить, исподтишка поглядеть на ребят-старшеклассников. Кажется, это было так давно…

А сейчас она, Елена Сергеевна, зайдет в школу в совершенно новом качестве. Она — учитель! Учитель любимой ею литературы!!! Ну что ж, держись, школа! Лена так много накопила разумного, доброго, вечного за пять университетских лет, что готова уже в школьном дворе сеять это вечное и рассказывать, как настоящая мхатовка, «Такая ли я была?»

Итак, завтра в школу! Прежде всего, нужно продумать, что надеть. Встречают-то по одежке… А провожать в ближайшее время никто не будет, ведь с умом у Лены всегда был порядок.

Строгая директор перепоручила заботы о новой учительнице завучу Ирине Петровне. Та, монументальная в своем величии, повела Лену в учительскую, показала ее расписание и, пожелав удачи, удалилась. Сегодня уроки ограничились классными часами — праздник как никак, День знаний!

Второго сентября все завертелось: один урок сменялся другим, от вопросов непосед-семиклассников, от заинтересованных Еленой Сергеевной или литературой одиннадцатиклассников, от придирчивых взглядов коллег Лена так устала, что к вечеру не могла вспомнить ни одного эпизода своего первого рабочего дня. Нет, кое-что она вспомнила: внимательный, серьезный не по годам взгляд юноши за последней партой в 11-Б…

Неделя пролетела быстро и однообразно: кофе на бегу, смена детских лиц и классных табличек, подготовка к урокам, проверка тетрадей. Вот, пожалуй, и все. Хотя… Над недельным круговоротом проступал взгляд молчаливого одиннадцатиклассника. И это несколько озадачило Лену: почему в бешеном рабочем ритме запомнился сероглазый ученик? Так прошло почти два месяца. За это время Елена Сергеевна несколько раз вызывала Фролова к доске, таким образом пытаясь избавиться от его странного внимания. Отвечал он всегда хорошо, имел собственное суждение о прочитанном; видно, что читает много, говорит толково, со знанием дела. Придраться не к чему. Да и зачем? Только потому, что смотрит? На то она и учитель, чтобы не только слушать её, но и смотреть. Так что всё нормально. Но в глубине своей хрупкой души Лена прекрасно понимала, что смотрит он на нее не как на учительницу. А самое страшное (как она считала) ей нравился этот взгляд, она стала к нему привыкать и, заходя в 11-Б, иногда первая скользила по Фролову взглядом: как ты сегодня, мальчуган?

Закончилась первая четверть. Наступили долгожданные как для учеников, так и для учителей каникулы. Недельная передышка радовала всех. Октябрь был теплым, солнечным. Жалко было коротать такие Богом дарованные дни в городе. Школьная приятельница Лены, англичанка Вера Николаевна, со своими одиннадцатиклассниками уезжала на выходные на турбазу. В качестве сопровождающего группу учителя она пригласила Елену Сергеевну. Та с радостью согласилась. Не очень-то хотелось оставаться одной в квартире в такие благодатные дни.

Отдыхали шумно, весело. После обязательной трапезы все разбрелись по лесу: кто в поисках грибов, кто желал порезвиться, перебегая от дерева к дереву, кто просто чинно гулял, наслаждаясь звонким лесным воздухом. Лена тихонько ускользнула и, насобирав охапку разноцветных листьев, присела возле небольшого клена, пытаясь сплести венок. Увлекшись работой, не замечала ничего вокруг. Испугалась, когда где-то рядом хрустнула сухая ветка. Ленка оглянулась и увидела Сергея.

Он молча подошел к ней, поднял упавший из ее рук почти готовый венок и бережно передал Елене. От этого прикосновения одновременно вздрогнули. Что поразило их? Лену — страх. Страх от того, что ее так взволновало прикосновение этого мальчика. Сергея — радость, что прикоснулся к недосягаемому божеству.

— Елена Сергеевна, я… — слова застревали в горле, от этого голос скрывался, — я люблю Вас…

— Фролов, — Лена включила учительницу, — не говори глупости. Ты мой ученик и не должен… — Но, увидев раненый взгляд юноши, уже спокойнее продолжила:

— Не надо, Серёжа, не надо ничего говорить…

В ранних осенних сумерках все собрались у костра в ожидании автобуса. Кажется, никто не обратил внимания, что Елена Сергеевна и Фролов пришли вместе. Уставшие, притихшие старшеклассники сгруппировались вокруг Петрова, который тихо перебирал струны гитары. Вскоре лесную тишину наполнили звуки никогда не надоедавшей «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…»

Возле школы детей ждали родители. Когда все разошлись, Вера Николаевна повернулась к Лене:

— Ленка, это что было?

— Что «что»? — устало переспросила Лена.

— Ты почему пришла вместе с Фроловым? Он хороший парень, но, Лен, он твой ученик.

— Да ничего не было… Знаешь, Верочка, я все понимаю. Только чувствую: происходит что-то помимо моего понимания …

Ночью Лена не могла уснуть, пытаясь разобраться в себе и в том, что сегодня произошло.

Но ведь не зря говорят: «Утро вечера мудренее». Вот и Лена утром резюмировала ночные размышления: ничего не произошло. Мальчишка просто сочинил себе эту любовь. После каникул никто и не вспомнит об этом…

Напрасно так думала неискушенная в любовных делах Елена Сергеевна. То, что между Фроловым и учительницей литературы происходит что-то таинственное, чувствовали все одиннадцатиклассники. Затаив дыхание, взирали они на крошащего у доски мел Фролова и на внезапно замолчавшую среди урока Елену Сергеевну. Точно кино, смотрели они на их молчаливые поединки. Так продолжалось еще некоторое время.

— Елена Сергеевна, зайдите к директору, — хитро прищурившись, сказала забежавшая в учительскую секретарь.

От присутствующих в кабинете зарябило в глазах: директор, все три ее заместителя, председатель профсоюзного комитета и какая-то важная дама, сидящая чуть в стороне.

— Елена Сергеевна, — начала директор. — Я не буду ходить вокруг да около. Что вы себе позволяете? Поступил сигнал…

Лена не дослушала фразу до конца:

— А сейчас всё еще реагируют на «сигналы»? Я думала, это осталось в прошлом… И о чем сигнализируют?

Присутствующие, возмущенные наглостью молодой учительницы, переглянулись между собой и одновременно заговорили:

— Вы связались с учеником!

— Возмутительное поведение!

— Вы же учитель!!!

— В нашей школе еще не было такого позора!

— Вас вместе видели на Садовой!

— Уволить! Вам не место в школе!

Вдруг полифонию общего негодования прервал резкий голос молчавшей до сих пор женщины:

— Послушай...те, как тебя там... Оставь в покое моего сына. Не смей портить ему жизнь.

— Пишите заявление по собственному, — устало подвела итог директор.

После этих слов все затихли. Воздух судилища стал гуще, сильнее. Гнев и негодование, накопившиеся в кабинете, подобно всесильной директорской власти, давили на хрупкие плечи молодой учительницы. Елена Сергеевна, ничего не говоря, быстро вышла из кабинета и направилась в учительскую. Здесь после оглушительного хора гнева, позора и обвинений все еще звеневших в ушах, было пусто и тихо. Она смотрела на свой стол: стопка аккуратно сложенных тетрадей с сочинениями по «Герою нашего времени», чашка с оставшимся холодным чаем, закладка, подаренная десятиклассницей Катей на прошлый Новый год. Блокнот с её заметками. В этом — вся её жизнь. Которую растоптали. Которая только что закончилась.

И только сейчас её с головой накрыла тяжёлая волна. Не боли, нет. Унижения. Она ощутила его физически — жгучую краску на щеках, которая, казалось, прожгла кожу там, в кабинете, и теперь пылала уже здесь, в пустоте. Она снова видела эти лица: искаженное праведным гневом лицо директора, презрительные усмешки замов, торжествующий взгляд профсоюзницы. И ту женщину. Мать. Холодную, как скала, с глазами, полными ненависти. Не к развратнице, нет. К равной. К той, кто посмела приблизиться к её собственности. К её сыну.

«Сережа…» — мысленно прошептала она, и тут сердце, наконец, дрогнуло и сжалось от острой, режущей боли. Не за себя. За него. Что он сейчас чувствует? Что ему сказали? Как его заставили думать о ней? Мысль, что он может поверить в эту грязь, была невыносимой. Хуже всех окриков, хуже сегодняшнего увольнения.

Она взяла в руки верхнюю тетрадь. Раскрыла. Аккуратный почерк: «Печорин – жертва обстоятельств или творец своей судьбы?». Её красной ручкой было выведено на полях: «А кто мы? В какой степени сами выбираем свой путь?». Она провела пальцем по этим словам. Выбираем? Какая ирония. У неё только что отобрали право выбора. Всё.

Вторая волна была страшнее — страх. Холодный, рациональный, липкий. Что теперь? Увольнение по статье? Позорный ярлык на всю жизнь? Черная метка, которая закроет двери всех школ в городе. А может, и не только школ. Она представила, как об этом шепчутся соседи, как смотрят в спину в магазине. В маленьком городе такие истории не умирают — ими смакуют годами.

Встать и бороться? Кричать о своей невиновности, о дружбе, о духовной близости? Кому? Этим каменным лицам в кабинете директора? Им нужна была не правда. Им нужна была жертва для отчета, громоотвод для сплетен, повод для самоутверждения. Она была идеальной кандидатурой: молодая, без связей, без защиты.

И тогда, сквозь страх и унижение, стало медленно подниматься новое чувство. Не гнев. Отвращение. Глубокое, всепоглощающее отвращение ко всей этой системе, к этой лицемерной машине, которая только что с такой легкостью перемолола её честь и достоинство в липкий, кровавый фарш. К этим людям, которые кричали о морали, сами не зная, что это такое. Они защищали не ребенка. Они защищали мифы, условности, свою собственную убогую картину мира.

Лена встала и подошла к окну. На школьном дворе резвились старшеклассники на физкультуре. Солнце. Смех. Жизнь шла мимо, не зная, что в одном из кабинетов только что убили чью-то судьбу.

Решение пришло не как озарение, а как единственно возможный выход из тупика. Тихий, ясный и бесповоротный. Уехать. Сегодня. Сейчас.

Остаться — значит погрузиться в трясину оправданий, тягот, борьбы с ветряными мельницами. Значит дать им право продолжать терзать её, тыкать пальцами, наблюдать за её падением. А главное, остаться — значит быть вечным напоминанием для Сергея. Его мать не успокоится. Пока Елена здесь, она будет для него проблемой, предметом для очередного скандала. Её исчезновение — единственный способ оградить его. Пусть думают, что она сбежала, признав вину. Пусть. Их мнение Елену уже не интересовало.

Она вернулась к столу. Спокойно, почти механически собрала свои вещи в большую сумку: несколько любимых книг, фото в рамке с выпускного в университете, любимую чашку.

Из глубины сумки она достала маленький бумажный конверт. В нём лежали сбережения на «чёрный день» — деньги, отложенные на курсы в Петербурге. Теперь это был её билет в неизвестность. Куда? Неважно. Главное — подальше. В большой город, где её никто не знает, где можно раствориться, начать с нуля. Быть не Еленой Сергеевной — изгнанной учительницей, а просто Леной.

Последним она взяла простой листок бумаги и быстро, почти не задумываясь, написала заявление об увольнении по собственному желанию. Подписала. Почерк был твёрдым. В этой подписи не было ни капли её прежней мягкости, ни сожаления. Положила заявление на середину стола, чтобы его с порога всем было видно. Надела пальто, закинула тяжёлую сумку на плечо. Последний взгляд на свой уголок, на вид из окна, на стопку проверенных тетрадей. Никакой ностальгии, только холодная решимость.

Выйдя из школы, Елена Сергеевна не оглянулась. Она шла быстро, почти бежала, не чувствуя тяжести сумки. Ветер развевал её непокорные волосы, и с каждым шагом оцепенение отступало, сменяясь странным, почти болезненным чувством свободы. Она сжигала мосты. Она теряла всё. Но она отвоёвывала у этого мира своё право на достоинство и на тишину.

И только когда Лена купила билет на ближайший поезд и села в пустое купе, наступила тихая, всепоглощающая грусть: по детям, которым она не дочитает «Войну и мир»; по своему призванию, выброшенному на свалку; по тому светлому мостику доверия, который был построен между ней и сероглазым мальчиком. Лена рукой прижалась к холодному стеклу вагона, и только тогда дала волю своим чувствам: по-детски всхлипывая, она плакала, размазывая ладошкой слёзы по щекам. Это были тихие, горькие слёзы прощания.

… Уже сидя в вагоне, Лена увидела бегущего по перрону Фролова. Она выскочила в тамбур и, стоя на ступеньке начинавшего тихий ход поезда, прошептала:

— Сережа, милый мой мальчик, прощай…

Сергей в многоголосье шумного вокзала разобрал ее слова и еще большую боль испытал от впервые услышанного «милый». Вслед уходящему поезду он побелевшими от холода губами прошептал:

— Спасибо тебе, моя учительница...

Пробираясь сквозь поток вечно спешащих пассажиров, как усвоенный урок, Сережа Фролов твердил:

— Я найду тебя, Елена Сергеевна, обязательно найду.