Елисей Соколов: В поисках Либереи

Институт истории, археологии и международных отношений (СГУ), апрель 2035 года

Гром грянул так, будто небо раскололи надвое. Елисей Соколов резко дернулся и открыл глаза. На секунду он не понимал, где находится. Стеклянные глаза чучела кабана с другого конца кабинета смотрели на него с немым укором, подсвеченные очередной ослепительной вспышкой за окном. Дождь яростно стучал в стекла старого корпуса института СГУ.

В нос ударил знакомый коктейль запахов: пыль, воск для паркета, легкий аромат старой бумаги и… виски. «Джек Дэниэлс», односолодовый, лет десяти выдержки. Послерабочий вечер с другом удался на славу.

Елисей повернул голову. В глубоком кожаном кресле, подаренном еще деканом, спал тот самый друг — Марк Бродский. Голова его была запрокинута, рот открыт, а на губах застыла блаженная улыбка. Соколов с легкой завистью подумал, что Марк всегда умел спать как убитый, в то время как его собственный сон был чутким, как у зверя в лесу.

Он потянулся к очкам с толстой роговой оправой, валявшимся на столе среди стопок книг и голографических проекторов, и натянул их на переносицу. Цифры на smart-часах, светились мягким синим: 03:17.

Именно в этот момент, в паузе между раскатами грома, он услышал шаги.

Тяжелые, мерные и неспешные. Не шаги ночного сторожа, Артёма Петровича, который ковылял с больной ногой. Эти же были полны необъяснимой, зловещей целеустремленности. Они доносились из коридора и удалялись в сторону Музея университетской истории.

«Кому в такую ночь?» — мелькнула первая, еще сонная мысль.

Елисей бесшумно поднялся, поправил помятый пиджак и, бросив последний взгляд на храпящего Марка, вышел в полумрак коридора. Длинная галерея, освещенная лишь аварийными светильниками, уходила вглубь здания. Его кожаные ботинки скрипели по отполированному до блеска паркету, но звук тонул в грохоте непогоды.

Дверь в музей была приоткрыта.

В центре зала, перед главной витриной, на коленях стоял мужчина. Исполинского роста, под два с половиной метра, с плечами, на которых, казалось, могло уместиться несколько человек. Он был в мокром от дождя плаще, капюшон с него спал, обнажив бритую голову и лицо, изуродованное шрамами. Один рубец тянулся от виска к углу рта, искажая гримасу в нечто среднее между улыбкой и оскалом.

Но больше всего Елисея поразило не это. Гигант что-то бормотал низким, гортанным голосом, на странном, ни на что не похожем языке. Звуки были лишены смысла для лингвистического процессора в наушнике Соколова — тот молчал, не в силах распознать диалект.

А смотрел он на недавно найденный отрывок «Соборного Уложения».

Старинный фолиант без переплета, датированный XVI веком. Ценность ее была сугубо академической, но витрину с ней запирали на ночь на код.

Который, судя по всему, был взломан. Стекло было отодвинуто.

— Ты кто ещё, нахрен, такой!? Ночной сеанс для особо посвященных отменяется. Убирайся, пока я не вызвал охрану!

Исполин медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, были пусты, как два куска антрацита. В них не было ни страха, ни злобы, лишь каменное, нечеловеческое спокойствие.

— Ты не должен был этого видеть, книжник, — его голос прозвучал как скрежет камней. Русский был с легким, неуловимым акцентом.

— Не понял! — Елисей попытался сохранить браваду, но внутри все сжалось. — А ну-ка повтори, жираф!

В ответ великан поднялся во весь свой исполинский рост. Он был еще массивнее, чем казался на коленях. Елисей, не отличавшийся хлипкостью, почувствовал себя подростком.

— Отдай книгу и я обещаю, что тебе светит только административка, — сказал Соколов, принимая стойку, которую когда-то давно преподал ему инструктор по рукопашному бою. Годы сидения в архивах сделали ее не такой уверенной, как раньше, но мышечная память еще работала.

Великан лишь усмехнулся своим искаженным шрамом ртом. Он сделал шаг, и Елисей понял, что переговоры окончены.

Удар был стремительным и неожиданно техничным для такой махины. Елисей едва успел отбить ладонью прямое движение, но сила была чудовищной. Он отлетел к стене и все его тело пронзила боль. В ушах зазвенело.

— Нихрена себе!

Игнорируя боль, Елисей быстро встал и они обменялись еще парой ударов. Соколов пытался использовать скорость и ловкость, бить по болевым точкам, но его противник был словно из гранита. Кулак, похожий на кувалду, в очередной раз прошел по касательной, отправив очки Елисея в полет. Мир расплылся.

В последней, отчаянной попытке он рванулся вперед, пытаясь схватить книгу, которую гигант уже зажимал под мышкой. Тот даже не дрогнул.

— Да, ты из железа что-ли!

Елисей почувствовал, как железная хватка смыкается на его горле, а потом по виску прошелся оглушительный удар. И тьма.

***

Сознание возвращалось медленно. Первым пришел звук: настойчивый и противный.

— Еля… Еля, проснись, черт возьми!

Кто-то хлопал его по щекам. Елисей застонал и открыл глаза. Над ним склонилось бледное, осунувшееся лицо Марка.

— Живой? Скажи что-нибудь!

— Башка… — прохрипел Елисей. Голова раскалывалась, все тело ныло.

Марк выдохнул с облегчением и отполз в сторону, опершись на витрину.

— Я уже думал, тебя хватил удар после вчерашнего. А потом увидел… это.

Елисей с трудом поднялся на локти. Пустая, зияющая витрина. Его очки с разбитой линзой валялись в метре от него. У стены темнело пятно — то ли от грязи, то ли от его крови.

— Где книга? — глупо спросил Марк, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Лесь, что тут было?

Соколов медленно сел, прислонившись спиной к холодной стене. Он провел рукой по лицу, смахивая прилипшую пыль, и посмотрел в открытую дверь, за которой был виден светлый, но все еще дождливый саратовский рассвет.

— Была гроза, Марк, — тихо сказал он. — И был большой, очень нехороший жираф. И он, тварь, ушел!

***

Боль в висках отступала медленнее похмелья. К полудню Елисей уже мог смотреть на свет, не щурясь, а к вечеру, после трех чашек крепчайшего кофе и сеанса биостимуляции в университетском медпункте, в его глазах снова появился привычный огонек азарта.

Он сидел за своим столом, разбирая записи с камер наблюдения института. Марк, бледный и встревоженный, ходил по кабинету взад-вперед.

— Ничего, Лейся! Ни-че-го! — разводил он руками. — Либо глюк системы, либо... долбанная магия. На всех записях — просто муть, да, помехи.

— Не магия, — мрачно ответил Елисей, перематывая запись. — Работали профессионалы. Не случайный грабитель.

— Но зачем им этот клочок Уложения? Там же ничего особенного! Мы с тобой сами десятки раз его изучали. Сухой юридический язык, пара описок писца...

— Именно. И именно этот «ничем не примечательный» фрагмент кто-то искал, зная код от витрины, и пришел за ним ночью, в грозу, говоря на мертвом языке. — Елисей откинулся на спинку стула и уставился в потолок. — Латынь... Я не сразу сообразил. Но сейчас я уверен. Это была латынь. Только не классическая, а какая-то... архаичная, церковная, с акцентом, которого я никогда не слышал.

— Латынь? Двухметровый шрамный детина, бормочущий на латыни? — Марк остановился и уставился на друга. — Пахнет детективом.

— И очень хорошим. — Елисей достал из-под стопки бумаг свой старый планшет. — Я прогонял аудиозапись с моих умных часов через все известные фильтры. Он говорил: «Clavis ad ostium... per sanguinem et ferrum...» — «Ключ к вратам... через кровь и железо...»

Он посмотрел на Марка. Тот замер.

— Ключ к каким вратам? И какое отношение это имеет к отрывку из Соборного Уложения 1649 года?

— Ты думаешь, это как-то связано с... библиотекой? — прошептал Марк.

— Либерея Ивана Грозного. Что, если да? Что если этот отрывок — не сам ключ, а указание, где ее искать? И что если кто-то еще, куда лучше вооруженный и подготовленный, уже вплотную подошел к разгадке?

— И этот «кто-то» сидит в Ватикане? — догадался Марк.

— Потому что латынь, подавители и двухметровые монахи-воины — это как раз их стиль. Во всяком случае, в моих мозгах это сходится. — Елисей уже набирал номер на своем телефоне. — У меня там есть один старый приятель. Если кто и знает о скелетах в сутанах, так это он.